Полный текст программы

Протоиерей Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Сегодня мы выбрали тему для разговора «Медицинские технологии на службе у антихриста». Здравствуйте!

Технология позволяет человеку делать то, что раньше не позволяла. Современная проблематика жизни формулируется в частности так: это опережение технологии этики. То есть технология убежала вперед, а этика затормозила. Получилась как бы обезьяна с гранатой.

Человек может теперь многое позволить себе такого, что раньше даже в голову ему не лезло. А теперь лезет, потому что это все можно. А морально он ниже, чем он должен был бы быть, поэтому возможны, скажем, ЭКО, и те же аборты, например, и смена пола. Это все медицина.

Когда мы говорим про нового человека, про новый мир, постмодернизм такой в антропологии, то мы говорим о медицине. То есть медицина позволяет человеку сегодня делать какие-то страшные вещи, которые раньше просто не позволяла, потому что не умела. Он хотел, но она не умела, а теперь она умеет, и он хочет.

Нам нужно об этом говорить, потому что, кроме Церкви и верующих людей, кроме Библии Святой, никто это все не переоценит и не расставит акценты, так сказать, не даст нормальную акцентуацию такую, тот есть это грех, это вроде бы не грех. Ну, надо же разбираться, да?

Вот мы сегодня попробуем об этом всем говорить: о превращении дяди в тетю, об отсасывании жира, о накачке чего-то, там, в губы — ходят эти все люди по улицам — и, конечно же, о прерывании беременности, и о планировании пола ребенка, ну, про все-все-все.

Медицина может сейчас делать, что хочешь, а человек лучше не стал. Собственно, здесь-то и есть страх, страх закопан здесь. То есть мы можем больше, но лучше мы не стали — вот здесь и страх. Ну, давайте.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Ольга. У меня такой вопрос. Часто слышала, что людям, которым пересадили органы, особенно такие жизненно важные — сердце, легкие, к ним иногда приходят воспоминания, которых они помнить не могли в своей жизни, то есть из жизни того человека, от которого пересадили.

Это генетическая память, или можно сказать, что душа находится где-то рядом, потому как часть умершего человека еще живет в другом?

Прот. Андрей Ткачев: Смотрите, мы сегодня как бы глупее, чем древние египтяне. Когда они мумифицировали человека, они вынимали из него сердце, почки, печень, легкие и отдельно их в канопах, в сосудах таких глиняных, консервировали. Они понимали, что эти органы нужны, и они, как бы сказать… Печень – кровеобразующий орган, сердце — некий черный ящик такой, если угодно, там все записано, в этом сердце.

Египтяне прекрасно понимали, что, когда человек умирает, взвешивают сердце. Если сердце легче пуха, ты будешь в раю, если сердце тяжелее, тебя сожрет какое-то страшное чудовище. В общем, они были умнее, чем мы сегодня.

А мы смотрим на человека как на конструктор, даже уже фильмы сняты об этом. Например, есть такое художественное кино с Шоном Пенном про пересадку сердца. Какой-то мужик разбился на мотоцикле, а другой мужик ждал как бы, ну, они же ждут на очереди. Прямо ночью могут позвонить: «Все, есть сердце!» Ну, кто-нибудь попал в аварию, и сердце еще живет. Человек уже умер, а сердце еще бьется. Его тут же вырезают, ему пересаживают.

И пересадили мужику сердце другого человека, и он влюбился в жену того, чье в нем сердце. Он начал ее искать, он как бы чувствует, что ему чего-то не хватает в этой жизни. Он начал искать, чье в нем сердце, кто это. И он нашел ее, влюбился в нее, а она влюбилась в него, не зная, что сердце мужа в нем.

И там кошмар вообще, кошмарная лента такая. Потом она узнала, у нее была паника: «Это он или не он? А кто он? Это он или не он? Он в земле как бы, а сердце его в этом человеке». Вот они уже поняли это все, те, кто начали заниматься этим всем: печень, почки, легкие, сердце — это не конструктор. Это некие важнейшие органы жизни, которые хранят в себе информацию о человеке.

Голливуд это понял уже 20 лет назад. Это наши только красавцы не понимают ничего до сегодняшнего дня, а Голливуд, уже насколько тупой Голливуд как бы, но Голливуд уже 20 лет назад это понял. Уже про это фильмы сняли.

Из скольких частей человек состоит? Вроде там тело и душа, по-простому. Если сложнее, там тело, душа, дух. У египтян сколько частей тела у человека? 5 или 6. У них отдельно живет от человека тень, отдельно имя живет от человека. То есть ты уже умер, а имя живет.

Так вот, египтяне понимали, что у человека есть тень, имя, душа, душа, как птичка, вылетает изо рта с последним вздохом, тело, и есть еще какое-то Ка. То есть никто не знает, что такое Ка. Говорят: «Что такое Ка?» — «Не знаю. Ну, это какой-то двойник человека, такой типа вроде тот же человек, но двойник души, что ли, не знаю». Они не знают, что такое Ка, но говорят, что Ка есть. Не знают, что это такое, но оно есть. Вот, понимаете, то есть это египтяне.

Наши современные люди — они примитивные, это просто гиппопотамы по сравнению с теми же египтянами. То есть настолько тонко они чувствовали мир, что они понимали, что отдельно живет имя, тень живет. У Данте, например, как духи определяют, кто живой, а кто мертвый? Живой отбрасывает тень, а мертвый тени не отбрасывает.

Когда он попал в чистилище, Данте с Вергилием, говорят: «Он тень отбрасывает! Он живой!» — и все к нему сбежались. «У него есть тень, а у нас нет тени». Тень. Кто из нас про нее думает? Никто. А они думали. Тень. «Тени исчезают в полдень». Псалом 90-й: «От сряща и беса полуденнаго».

Что такое «полуденный бес»? Это когда непонятно, ты человек или бес, потому что в полдень солнце над твоей головой, ты тень не отбрасываешь, и непонятно, ты бес или человек. Люди древние знали, что такая чепуховина как тень имеет очень важный смысл, значение.

А сегодняшние примитивные бегемоты вообще ничего не понимают, ничего не понимают. Поэтому, конечно же, невозможно представить себе трансплантологию в древнем мире. Древние люди были гораздо умнее сегодняшних. Они понимали, что это мое тело, и оно воскреснет.

Современный болван смотрит на муху на подоконнике. Она всю зиму лежит, например, потом весной начала что-то, ножками задвигала и полетела. Воскресла муха. Всю зиму лежала на подоконнике, потом взяла и воскресла, и полетела. Древние понимали, что это тайна, что мы воскреснем, а современные болваны ничего не понимают. Они ни в Бога не верят, ни молиться не могут, и они, конечно, себя как конструктор рассматривают.

А древние — нет. Не потому, что они были жадные, или технологии не позволяли. Они понимали, что это тайна: «Это я. Я не могу делиться печенью ни с кем. Это я». С кровью, там, еще можно подумать, хотя в крови душа. Те же какие-то иеговисты запрещают переливание крови, например, потому что они говорят: «Я делюсь с тобой своею жизнью».

Вот, знаете, когда режут свинью в селе, то резники, свинари — они пьют кровь. Не слышали никогда такого? Да будет вам известно, что те, которые режут свинью, например, колют свинью, надо с одного удара ее заколоть, и потом горячая кровь хлещет с этой свиньи, они прямо кружкой пьют ее. Почему нельзя? Потому что человек причастился, он причастился кровью свиньи, он стал свиньей.

Мы, когда причащаемся Кровью Христовой, мы кем становимся? Мы с Христом вместе, Христос в нас, и мы с Ним. А они пьют, понимаешь, по селам резники. На Украине так сплошь и рядом, везде. Колют свинью и кровь пьют. Кем они становятся? Свиньей. Потому что кровь — это мистика, это кровь.

Почему Господь говорит: «Не ешьте крови»? Потому что в крови душа, потому что ты приобретаешь все свойства этого человека или этого животного. Почему все людоеды съедают печень? То есть убил врага, съел печень — кровеобразующий орган. И он печень сжирает в сыром виде, чтобы взять душу человека в себя. «Я столько раз человек, сколько печени я съел».

Это совершенно реально все, и древние люди это понимали, поэтому сердце, печень, легкие — все это жизненно важные органы. Нам нужно вернуться, в принципе, к этому мироощущению древнего человека, потому что оно гораздо более полезное, гораздо более правильное, гораздо более интимное, гораздо более такое чувствительное. Так вот, вопросы жизни, смерти, здоровья — это все древние понимали лучше нас.

Дорогие друзья, мы сегодня решили поговорить про медицинские технологии на службе у антихриста, замахнулись на такое. Вот же нам не сидится спокойно на месте.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Олег, православный проект «Слово 2.0». В прошлом я врач. Вопрос такой, значит, исходные условия задачи. Допустим, есть юноша или девушка, которые получают образование в престижном медицинском вузе. Нравится профессия, призвание, все такое. Либо, допустим, речь идет о состоявшемся практикующем докторе.

И вдруг они воцерковляются, и приходит осознание того, что что-то происходит не так. Я говорю об отношении Церкви к таким чудовищным процедурам как клонирование, ЭКО, искусственное прерывание беременности, донорство эмбрионального материала и так далее.

И вот как, собственно, поступить вот этим людям, которые получили профессию по любви, по призванию? Как, чтобы не пойти против Бога? Как поступить, чтобы не лукавить перед собой? Как быть, чтобы не вступать с совестью в сговор?

Бросить профессию, поменять, забыть о том, чему нас учили, или же после каждой вот этой чудовищной процедуры бежать на исповедь, слезно каяться, просить Бога о помиловании? Спасибо.

Прот. Андрей Ткачев: Вы подняли громадный проблематичный пласт. Я думаю, что оба варианта, которые Вы назвали, одинаково не подходят. Например, человек говорит: «Я не хочу быть больше врачом, потому что вся врачебная индустрия направлена на греховное обслуживание человека». Или он говорит: «Да ладно, короче, я буду делать все, что у меня попросят, но я буду бежать каждый раз на исповедь».

В этом режиме, конечно, долго жить не получится. Я думаю, что середина здесь заключается в неком исповедничестве. То есть нельзя же заставить человека делать аборты, ну, нельзя. Допустим, доктор говорит: «Я аборты не делаю. Идите к Сидорову. Сидоров вам все, что хочешь, сделает».

Я думаю, что врачи, которые имеют моральные принципы, должны быть исповедниками истины на своем рабочем месте, говорить: «Я этого делать не буду!» В принципе, даже тот же аборт, например, берите Драйзера, это 30-е годы, «Американская трагедия», роман Драйзера.

Во врачебной среде было оскорбление: «Вы настолько бессовестный человек, что Вы даже аборт сделать можете». Слышите? То есть врачи в 30-х годах, еще ровно 90 лет назад, в Америке, в Европе, в России… Ну, в России нет, уже большевики здесь были, у нас все по-другому.

То есть мы первые начали аборты по всему миру, больше всех, благодаря Ленину. Хоронить его нужно, закопать безобразника этого и начать новую жизнь. А у них еще тогда пока что совесть была. Они говорят: «Вы настолько бессовестный, что Вы даже аборт можете сделать». Слышите? Это была врачебная этика 30-х годов XX века.

То есть нужно себе написать, чего я не буду: превращать дядю в тетю не буду, тетю в дядю не буду, не буду прерывать беременность. На самом деле, клятву Гиппократа кто читал, настоящую клятву Гиппократа, не клятву советского врача? В клятве Гиппократа говорится о том, что «я не буду давать абортивное средство женщине ни при каких условиях, — это клятва Гиппократа, — я буду считать детей своего учителя своими старшими братьями и сестрами».

То есть люди поступали на обучение к преподавателю, к врачу, и они жили в этой семье, и поэтому они говорят: «Дети моего учителя — это мои старшие братья и сестры. Я буду кормить учителя на старости.

Я никогда не вступлю в половые отношения с пациентом. То есть человек, просящий у меня медицинской помощи, никогда не будет рассматриваться мною как человек, с которым я могу переспать. И никогда не дам абортивное средство».

Вот клятва Гиппократа. О чем мы говорим вообще? О чем мы говорим? Врачи могут быть преступниками? Могут, конечно. На Нюрнбергском процессе была отдельная глава — «Дело врачей», потому что все успехи современной германской медицины тайным образом коренятся в «Аненербе», Дахау, Освенциме и так далее.

Они проверяли, сколько человек может в голом виде лежать на снегу. Они замеряли это все. Там людей была масса. Допустим, операции без наркоза, например, режем аппендицит без наркоза. От чего он умрет — от аппендицита или от болевого шока?

Они стояли с секундомером, один резал, другой замерял. Они это все записывали, а теперь они всю Вселенную лечат, потому что они миллионы людей сгноили на опытах медицинских. И врачи этим занимались в первую очередь в концентрационных лагерях. Врач может быть бандитом? Может, конечно. Пожалуйста, вот вам пример, и много таких примеров можно привести.

То есть, если мы всю медицину отдадим безбожникам, то как нам жить на свете вообще? Нужно быть верующим человеком на каждом месте, и в банковской сфере, и в спорте, и в дальнобойщиках, и в слесарях, и в штукатурах. Надо быть верующим человеком.

Говорят: «Сколько стоит Ваша работа?» Допустим, штукатур. «Ну, примерно по объему 7 тысяч рублей». — «Я Вам заплачу 8 или 10, только сделайте хорошо». Говорит: «Я сделаю хорошо за 7. У меня есть совесть, я верю в Бога. Я сделаю все хорошо за то, что я сказал».

Почему мы этого не видим? Почему я этого не вижу? Вы это видите? Нет. А почему? Что, штукатуры обязаны быть безбожниками, пьяницами и брать в 2 раза больше денег за свою сделанную работу? Нет. А врачи? То же самое. То есть я врач, допустим, но я этого не делаю, и этого не делаю, и этого не делаю.

В принципе, врач — это же интимнейший человек. То есть мы врачу показываем все. Мы никому ничего не показываем, ни юристу, ни милиционеру, мы только врачу все показываем. И врач может с нами общаться как бы совершенно на другом уровне.

Говорит: «Слушай, девочка, зачем ты будешь делать аборт? Ты такая красивая. Не дай Бог, больше не будешь иметь детей». Короче, он может спасти и ее, и ребенка, и все-все-все. Поэтому я за то, чтобы у нас были верующие врачи. Если у нас их не будет, это будет наша коллективная вина.

Я считаю, что у нас есть коллективная ответственность. То есть, если у нас нет верующих врачей, это что значит? Значит, у этих врачей нет верующих родителей. А еще что? У этих врачей нет верующих преподавателей, потому что они учились 6 лет, 7 лет, 8 лет, аспирантура и так далее.

Они 8 лет сидели за партой, значит, у них не было ни одного верующего преподавателя. А раз у них нет ни одного верующего преподавателя, ни одного верующего родителя, тогда это наша коллективная вина.

Все эти аборты, липосакции, всякие прочие эти все безобразия — это все коллективная вина, это наша вина. Значит, мы, священники, не научили, мама не наругала, профессор не подсказал. Это коллективная вина.

Дорогие друзья, мы ведем нашу передачу по теме разных вылезших проблем на фоне разговора о медицине. Присоединяйтесь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия Калашникова, музыкант, музыкальный журналист. У меня такой вопрос: а могут ли современные медицинские технологии быть на службе у Христа? Вот клонирование. Сейчас же были опыты, свиную печень создавали из ДНК.

Прот. Андрей Ткачев: 3D.

Вопрос: Нет, из ДНК же. И уже можно вот, не потроша человека, сделать тоже печень и нуждающимся посадить. Или искусственные кровезаменители…

Прот. Андрей Ткачев: Да-да-да, Вы знаете, что, например…

Вопрос: Как к этому относиться?

Прот. Андрей Ткачев: Вы вообще совершенно справедливо подняли эту тему, и голос Ваш раздался в нашей аудитории, потому что нужно немножко как бы спуститься с небес на землю.

Но вот я Вам скажу так: лет тому 18 или 19 я попал в аварию. Если бы я жил, например, в XVIII веке, или в XIX-м, или в XVII-м, или в XV-м — в любом, кроме XX-го, то я был бы без ноги. То есть мне спасли ногу, она была раздроблена в швах.

Они, конечно, лишнее выбросили, поэтому она на 3 сантиметра стала короче, но, тем не менее, я хожу на двух ногах. Конечно, когда я хочу ругаться с технологиями всякими, нужно понимать, что «эй-эй, стоп-стоп-стоп!»

Вопрос: Но это, получается, компромисс, то есть это и не сделка с Богом… То есть мы ничего не делаем, никого не потрошим, не переливаем живую кровь. Пластическая хирургия также, вот кому-то сломали нос…

Прот. Андрей Ткачев: Нет, в этом смысле я согласен. То есть, есть множество хороших вещей.

Вопрос: Томография, которая сейчас помогает делать вскрытие.     

Прот. Андрей Ткачев: Да, конечно. У нас дети живут все. Раньше же рожали по 15 детей, а до 14 лет доживали, например, 3 из 15-ти. То есть детская смертность была колоссальнейшая везде, всюду, просто колоссальнейшая. То есть рожали люди по 15 детей, по 20 детей рожали.

Вообще не было понятия многодетная семья, 8, 10, 15, но до зрелого возраста доживало 3, 2, 6. То есть мамы хлебали это горе материнское большой ложкой. Не было понятия детской медицины, то есть не понимали, что такое детские болезни. Болезни были, болезни и болезни. Конечно же, в этом смысле мы продвинулись уже далеко, и мы уже вытягиваем с того света, слава Богу. Поэтому, конечно, здесь нужно осторожно ругаться, да.

Люди, работающие в медицине, это страшно уставшие люди. Вот люди, работающие с грехами, с болезнями и со смертью, то есть, скажем, военные, например, или следователи, или врачи, священники — это люди, до крайности изношенные. У них притупляется порог этого восприятия, они не могут… Если они начнут сопереживать каждому болящему человеку, как Айболит каждому бегемотику начнет сопереживать, он умрет к вечеру сегодняшнего дня.

То есть он устает от работы с чужой болью, с чужим криком, с чужими сорванными нервами, с чужой бессонницей, с чужой патологией какой-нибудь, со всем этим. Поэтому их нужно пожалеть.

Вообще у медиков, по идее, должна быть специальная психологическая подготовка. Я не знаю, почему этого нет в наших мединститутах, но, в принципе, давно уже нужно было бы понять, что медик — это не просто человек.

Если я, например, вижу кровь и падаю в обморок, а он с этой кровью всю жизнь возится. С какими глазами он потом садится ужинать? Как он будет потом есть вечером яичницу? У него что в глазах, яичница или кишки? А если у него кишки в глазах, то за него нужно переживать, чтобы он был нормальным человеком.

Нам давным-давно надо было бы уже понять, что медики, как и милиционеры, как и военные… Почему-то всем понятно, например, что если случилась какая-нибудь катастрофа автодорожная, то психологи работают с родственниками погибших. Но почему никому непонятно, что медики всю жизнь занимаются, они копаются в чужой крови, в чужой лимфе и в чужих кишках? Как они едят, например, мне вот непонятно.

Они как едят? Вопрос не в технологиях даже. Здесь вопрос в том, что это абсолютно христианское занятие — быть доктором, и наш цивилизационный грех заключается в том, что мы абсолютно отдали его в руки безбожников. Потому что в лечении встречаются два человека: Христос лечащий и Христос страдающий.

Когда к больному человеку идет доктор, то что доктор себе говорит? «Я бегу к нему, потому что там Христос. Он страдает, я иду помогать ему». А что думает больной? «Сейчас ко мне Христос придет. Он придет и меня вылечит». То есть Христос исцеляющий встречается с Христом страдающим.

Из этого выросла медицина европейская — из сострадания, из любви. И мы сейчас ее полностью отдали безбожникам, и они там делают, что хотят вообще, с человеком. А у нас даже нет никакого специального психологического курса, для того чтобы люди с ума не сходили.

На первом курсе отсеиваются будущие люди, которые не смогут быть врачами. В анатомичку пришли, располосовали больных, и они бах! — в обморок. Как бы все понятно. Раз, два, три, четыре, пять — уже можно увольняться. Они учиться не смогут, потому что они не выносят вида разъятого тела.

Вообще вы не чувствуете, что вот мы сейчас говорим об этом всем, что мы, христиане, отдали свою цивилизацию в руки чужих людей, что все, что мы имеем, находится в руках каких-то странных людей: финансовая сфера, научная сфера, сфера искусства, сфера медицины, образования? То есть все, что должно быть наше, находится в руках наших врагов —  образование, медицина, искусство, литература, власть, деньги.

У вас нет такого чувства, что на каком-то этапе мы выпустили из рук все? А они их раз! —подхватили и командуют всем: всеми справками, всеми выписками, всеми ЖЭКами, всеми банковскими кредитами, всем. А мы такие сидим: «Ну, да, да, будем смиряться». А мы смиряемся.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Александрина. У меня такой вопрос. Сейчас в настоящее время каждую беременную женщину в таком как бы обязательном, ну, добровольно-принудительном порядке обследуют и назначают множество разных исследований, по результатам которых в случае, если…

Прот. Андрей Ткачев: Прессуют человека, прессуют, да.

Вопрос: Да, человека начинают прессовать. Нужно ли вообще женщине обследоваться так подробно, если вследствие такого подробного обследования на нее может быть оказано давление, и она может быть направлена на аборт?

Прот. Андрей Ткачев: Конечно, обследоваться слишком не нужно, я уверен в этом. А кто ходит к врачам? Самолюбивые люди, которые любят себя: «Ну, что, вот я лег, он меня осматривает». Я думаю, что нужно как можно меньше ходить к врачам, я уверен в этом.

И, конечно же, когда ты уже пошла, он начинает тебя щупать, воркует с тобой: «Ребеночек вроде такой крупненький. А, может, мы, это самое, загладим как бы этого ребеночка? Может быть, ему не нужно на свет появляться?» А ты же уже лежишь, а когда человек лежит, ему трудно сопротивляться.

У меня множество случаев на моих глазах, ушах, на моей памяти. Слушайте, я не такой старый человек, но я помню, приходит женщина заплаканная. Говорю: «Что такое, Наташа?» Она говорит: «Да говорят, что у меня какой-то урод внутри, врач сказал». Она, конечно, в истерику, в слезы.

Я ей говорю: «Подожди». А поскольку у меня такая история была перед тем еще с одной женщиной, я знаю, что они врут, эти сволочи. Я ей говорю: «Слушай, какие уроды! Видишь вот этого мальчика? Про него тоже такое говорили».

Она доносила, ребенка нормального родила. А как его поймаешь за язык, этого негодяя? Надо с диктофоном за ним ходить. Это точно урод. «А ты отвечаешь за свои слова?» Потом надо, чтобы он тебе платил всю жизнь за свое образование. Ему легко, 200 баксов как бы — и аборт. Деньги на карман — и все, и спрыгнули с темы.

«А тебе нужен ребенок?» Говорит: «Ну, как не нужен? Это мой ребенок». Говорит: «Давай быстро чик-чик». То есть это убийцы. Если с диктофоном поймать его за язык: «Ты сказал, что там урод? Вот ребенок родился, он здоровый. А что ты сказал молодой женщине?» Да она, может быть, больше ни одной ночи нормально не спала, пока не родила.

Это что нужно было с человеком сделать, чтобы она там, понимаешь… Они болтают, что хотят, поэтому не нужно к ним ходить. Они не любят вас, они не нужны вам. Вы им не нужны, они вам не нужны. Им нужны ваши деньги, ваши ресурсы, нужно подсадить вас на иглу своих зависимостей, чтобы вы ходили к ним постоянно, нуждались в них.

Если вы нашли хорошего врача, вы счастливчик. Он будет вас любить, он будет вам помогать. Что должен врач сделать? Он должен сделать так, чтобы ты больше к нему не ходил. Он должен вас исцелить, чтобы вы больше к нему не приходили. Говорит: «Ты здоров?» —«Здоров». — «Все, иди на все четыре стороны».

А если он хочет, чтобы ты приходил к нему еще раз, и еще раз, и еще раз, значит, он нехороший врач, значит, у него есть корыстный материал здесь. Все абортники — преступники. Они все перед Иисусом Христом будут стоять, как убийцы. И еще не знаю, кто больше виноват — Гиммлер, Гейдрих, Берия или Пупкин какой-нибудь, врач районной больницы, потому что они убили не меньше людей за свою практическую деятельность.

Пусть они это все услышат, пусть у них пропадет аппетит, сон, всякий стимул к жизни, пусть они плачут до самой смерти. И потом они как-то, может быть, выкарабкаются из этого ада, потому что ад их ждет. Там, в аду, им уже место готово. Это факт.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Оксана. Я студентка. Вот у меня такой вопрос: мы сегодня говорим о медицине, и, в принципе, медицина как отрасль, как наука была создана Богом, получается. И человек-врач — он как бы наделен Божиим даром, талантом.

Но почему тогда сегодня происходят те же самые искусственные оплодотворения, какие-то способы прерывания беременности и так далее? Почему Господь допускает это? Вот у меня такой вопрос.

Прот. Андрей Ткачев: То есть Вы еще Бога обвинить хотите в этом, да?

Вопрос: Нет, я не хочу обвинить Господа.

Прот. Андрей Ткачев: Тогда в чем вопрос?

Вопрос: Просто почему так происходит? Почему вмешательство природы…

Прот. Андрей Ткачев: А что Вы хотите? Чтобы Он бил молнией в балду каждого хирурга, который делает аборт, да? Вот прямо в лысину как бы, как Перун, да? И кучка пепла. Пошел, значит: «Ложитесь, раздвигайте ноги. Сейчас мы выскоблим из Вас живого человека», — тут молния ему в лысину бам! – и кучка пепла как бы.

Я за это. Я думаю, Господи, почему Ты так не делаешь вообще? Я много раз спрашивал у Господа Бога, почему Он так не делает, но Он мне сказал, что вообще не мое дело —спрашивать об этих вещах. Говорит: «Я вижу эти все безобразия, вижу, мне плохо от этого, да. И вам плохо, и Мне плохо — всем плохо».

Но, если уж мы так захотим, чтобы Он прямо бил молнией в лысину каждого грешника, то мы бы ходили между кучек пепла по улице. Потому что Он да и нас бы тоже сжег в одну секунду. То есть нужно понимать, что мы же люди, люди мы. Это очень сложное существо —человек. Мы люди.

И как хорошо, что Бог не карает грешников, Он бы нас карал вместе с ними. Мы такие же грешники, как и все остальные. Как хорошо, что Он терпит, ждет, милует, и так далее, и так далее. Я думаю, что вот так нужно об этом думать.

А люди вообще должны вразумляться людьми, не Ангелами и не Богом, а людьми. То есть люди должны исправлять людей, не Ангелы, и не собаки, и не кошки, и не канарейки, и не архангел Михаил, и не Христос Спаситель, и не Матерь Божия. Это все крайние случаи.

Надо, чтобы люди исцеляли людей, поэтому каждый грешащий человек имеет возле себя еще кого-то, кто его любит, скажем, сына, дочку, папу, маму, родного брата, какого-то дядю, тетю. И вот они должны говорить: «Слушай, перестань. Больше этого не делай». Кто-то должен это сказать.

Почему никто не говорит? Не Господь с неба должен прямо прийти и сказать: «Петя, ты плохой, ты убиваешь детей». Не надо, не надо тревожить Господа, чтобы Он с небес сходил для Пети специально. У вас есть совесть, вы же люди, скажите ему. А его жена? У него же у самого дети есть. Скажите ему. Ну, как же так?

Не нужно тревожить архангела Михаила, архангела Гавриила, архангела Рафаила, архангела Уриила, не нужно их трогать. Пусть они занимаются своим делом, у них полно своей работы. Ты скажи, ты ему и скажи. А то: «А почему? А куда смотрит Господь?»

Хороший вообще вопрос. А ты куда смотришь? У тебя же глаза есть тоже, а ты куда смотришь? Так скажи ему. Что ты Господа трогаешь? Заняться больше нечем Господу? Что ж ты? Вы же вместе в школе учились, в одном дворе живете. Вы одного года рождения.

Ваши отцы и матери тоже в одной школе учились. Ты же знаешь его подноготную всю, так скажи ему, он же убийца, скажи ему. Почему ты не говоришь? Почему ты на Меня сваливаешь?

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Меня зовут Александр, ведущий свадеб, мероприятий. И очевидно, что молодежь очень интересует вопрос об искусственном прерывании беременности, аборте и так далее. Но ведь корни всего этого, всей этой проблемы лежат в понимании половых отношений.

Понятно, что Церковь не благословляет близость до брака, но не все это понимают. А вот в семье есть контрацептивы? Можно ли ими пользоваться? Или нужно ложиться, уповая на то, что, если Богу неугодно, то зачатия не произойдет?

Прот. Андрей Ткачев: Есть «Социальная концепция Русской Православной Церкви», в которой говорится, что неабортивные контрацептивы используются без греха по благословению духовника. То есть понимаете разницу между абортивными и неабортивными контрацептивами? Да, люди всю жизнь думали об этом всем.

Мужчина, в принципе, может быть отцом небольшого районного центра. 15, 17 тысяч человек родить для мужчины — это не проблема. Половая активность, половая возбужденность гораздо превышает возможности человеческой семьи. Но мы не можем родить, там, 140 детей, мы, дай Бог, родим 3-4-х, еще, может быть, и меньше.

И есть такой вопрос, но мне трудно о нем высказываться в публичном пространстве, потому что он такой более пасторский. То есть, это нужно говорить с женщиной, с мужчиной или с ними обоими. Потому что есть вещи как бы позволенные, непозволенные, куча всего есть в этой теме.

Но, если уж про контрацепцию мы сказали, то, да, есть такая неабортивная контрацепция, она разрешена. То есть наша Церковь как бы говорит нам, что «да, можете предохраняться». Ведь половые отношения — это непременное условие нормального брака.

Если кто-нибудь из супругов неспособен к нормальной половой жизни, то это достаточное основание для развода в лице Церкви. То есть Церковь признает это достаточным основанием для расторжения брака. Половая жизнь — это совершенно нормальная сторона жизни, которая непременно предполагается как полноценная нормальная половая жизнь. Ну, и там уже это все нужно пасторски решать, то есть нужно разбираться с каждым отдельным человеком.

Нужно рожать, конечно, потому что одно дело, когда люди, например, поженились и не рожают, живут и не рожают. Это, конечно, плохо. Надо рожать. Это именно проблема пастырства. И современные пастыри — они и так несчастные люди в этом озабоченном половым вопросом мире. Как бы надо еще и в этом разбираться. Ну, да, придется разбираться и в этом тоже.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Ян, 25 лет. У меня такой вопрос: как до атеистически настроенного человека донести ту мысль, что эвтаназия не есть благо?

Прот. Андрей Ткачев: Слушай, я вообще не знаю, как до атеистически настроенного человека можно вообще что-нибудь донести. А о том, что есть совесть, что есть Господь, что есть бессмертная душа — вообще до него это все трудно доносится, но разговаривать можно.

Как правило, люди не ограничиваются мировоззрением. Что я имею в виду? То есть, например, человек говорит: «Я атеист», — но он не такой уж, там, до конца атеист. Человек никогда не вмещается в данную себе характеристику. Надо разговаривать с ними.

Если вы будете разговаривать с ним, с человеком, то, может быть, вы пробьетесь. У него, наверное, есть лазейки там, какие-то такие лазейки, бреши, куда можно зайти, куда троянский конь может заехать. Поэтому мне трудно представить себе, что есть люди, которые совсем не верят в вечную жизнь, бессмертие души и Господа Бога, притом, что их вроде бы много.

Говорят: «Я не верю!» Но это он сказал просто так, это он говорит, но не нужно верить всему, что человек говорит. Мне кажется, что люди в глубине своей гораздо более ближе к молитве, к покаянию, к Богу, чем они говорят на языке. То есть то, что у них на языке, это вообще ничего неважно.

Моя жизнь меня научила не верить тому, что люди говорят. Не нужно верить тому, что человек говорит. Говорит, например: «Я верующий». А я сомневаюсь, что он верующий. Говорит: «Я неверующий».

Подожди. Допустим, мы плывем на корабле и тонем, например. А, может, он будет молиться громче всех, тот, который говорил, что он неверующий. А вот который верующий вроде бы, может, он вообще в панике забудет про все святое и вообще молиться не будет.

По крайней мере, на сегодняшний момент я понимаю, что я не верю тому, что человек говорит про себя. Говорит: «Я сильно верующий человек». Может быть, дай Бог, аллилуйя, дай Бог. Говорит: «Я не верю». Я не верю, что ты не веришь. Если б ты не верил, ты бы уже повесился.

Вы знаете, как тяжело жить неверующему человеку? Как один священник сказал: «Если бы я не верил, я был бы наркоман». Его спрашивали советские опера: «Ты что, батя, в Бога, что ли, веришь?» Он говорит: «Конечно». Говорят: «А зачем тебе Бог? Ты, что, видел Бога вашего?» Он говорит: «Да если бы я не верил, я бы был наркоман, потому что жить невозможно в этом мире без веры. Я верю, поэтому я не наркоман».

Поэтому, когда кто-нибудь говорит: «Я не верю», — я не верю, что ты не веришь. Я тебе не верю, имею право не верить тому, что ты говоришь, потому что ты сам не знаешь, веришь ты или не веришь. Кто-то говорит: «А я верю». А я тебе не верю, что ты веришь, потому что по тебе вообще не видно, что веришь.

Понимаете, какая хитрая штука такая? Поэтому не сильно доверяйте словам человека. Человек изолгался, а слова перестали что-нибудь весить, ценность слов потерялась. Если бы мы доверяли словам, у нас бы не было столько нотариальных контор, потому что нотариальные конторы подтверждают, что мы словам не верим. Только подпись, гербовая печать, бумага и так далее.

О том, что мы больные, нам говорят аптеки на каждом шагу. Раз в городе много аптек, значит, все больные. О чем это еще говорит? Все больные. «А чего так много аптек у вас?» —«Да мы больные все». — «А зачем столько нотариальных контор?» — «А мы все лжем. Без подписи, без печати никому верить нельзя. Надо так: подписал, запечатал, только тогда можно верить. Потому что мы все лжем, мы лжецы».

«А почему в храме никого нет?» — «Потому что никто не верит в Бога. Храм стоит, а молящихся в нем нет. Две бабки там старые, они тоже не верят». — «А чего они там делают?» — «Не знаю. Чего-то делают как бы». То есть вот наш портрет такой. Не надо верить людским словам, что вы, там, про себя знаете, что вы про себя что-то сказали: «А я там, я там, я там».

«Что ты про себя знаешь? Ничего». — «Я верю». — «Да? Ух ты! Серьезно? Класс! Научи меня». Он говорит: «Я не могу научить, я просто верю». — «Значит, ты не веришь, раз ты не можешь научить». Говорит: «Я не верю». — «Да? Ты так серьезно об этом говоришь? Прямо не веришь, да? Ух ты! Какой ты смелый парень. И живешь до сих пор. Как же ты живешь на свете белом? Прямо интересно».

Невозможно жить без веры, невозможно. Прямо в ту секунду, в которую ты вдруг теряешь веру, вот угол стены, вот моя бедная голова, и об этот угол я бьюсь головой и пачкаю мозгами паркет под ногами. Потому что нет смысла жить без веры, нет смысла.

И все, кто говорят, что они не верят, просто болтуны, балаболы. Ну, и те, что говорят, что верят, тоже балаболы, потому что у нас очень мало верующих людей, к сожалению. Но мы для этого и встречаемся, чтобы их было больше, чтоб нам было легче жить, дышать.

       Нам жить.

       Этот воздух степной пить,

       И по звездным морям плыть,

       И бессмертными быть.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Надежда. Как факт из жизни про врачей: мне относительно недавно сделали операцию, и, как оказалось, некачественно. Были в сговоре, как я потом узнала, и сам врач, и тот, кто это делал.

И я бы хотела просто всех предупредить, как нужно тщательно и основательно подходить к выбору своего лечащего врача, особенно, если вы идете на операцию. И желательно, чтобы этот человек был верующий и не наталкивал на те плохие дела, и то, что Вы, отец Андрей, проговаривали.

Прот. Андрей Ткачев: Я бы не сказал, что они неверующие и что верующие. Не нужно испытывать на предмет веры человека. Врач не должен быть верующим, он ничего никому не обязан, он должен быть честным и профессиональным.

Вопрос: Вот это нужно как-то проверять.

Прот. Андрей Ткачев: Честный и профессиональный человек. Да, верующий или неверующий как бы, допустим… А что, если мусульманин будет врач, или иудей, или атеист?

Вопрос: Ну, просто они даже скрыли после этого.

Прот. Андрей Ткачев: Если он специалист в своем вопросе, ты идешь к нему, доверяешь ему свое тело, свою жизнь, по сути, доверяешь. Нужно, чтобы он был честный и профессиональный. Не нужно здесь про веру говорить.

Мы бы хотели, конечно, чтобы все врачи были богомольные, чтобы все акафист Луке Войно-Ясенецкому пели каждое утро на память и так далее, и тому подобное, ну, или Пантелеимону молились. Но этого не будет, поэтому мы хотим, чтобы он был просто нормальный человек.

Вопрос: Я хочу сказать, что исцелил Господь. Я просто отпустила ситуацию, стала молиться, прекратила пить препараты, которые они написали, и все показало, что идеально.

Прот. Андрей Ткачев: Дай Бог. Живи долго. Ты молодая девушка, у тебя еще все впереди. Живи долго.

В общем, мы заканчиваем сегодняшнюю нашу передачу, и не потому, что не о чем говорить, а потому, что время закончилось. Ну, так оно, собственно, и происходит всю жизнь. Время закончится, надо будет уходить отсюда.

Что, вы думаете, вы тут вечно будете сидеть на своем диване? Надо будет уходить отсюда, умирать придется, братья и сестры, непременно. Поэтому кто вам еще об этом скажет, как не мы на нашей прекрасной передаче?

Будьте здоровы и Богом хранимы. До свидания!