Полный текст программы

Братья и сестры, здравствуйте. Сегодня будем говорить о неофитстве, о неофитах. Это термин, описывающий состояние человека, приходящего в Церковь впервые уже во взрослом возрасте, либо после долгого перерыва после выхода из детской веры, либо вообще просто приход в веру в силу того, что он лишен был всякого христианского воспитания по объективным причинам. На сегодняшний день наша Церковь состоит в львиной доле своей из неофитов. Для неофитства характерен целый ряд психологических состояний. Например, радостное узнавание веры, при котором человек склонен повторить слова блаженного Августина относительно Господа Иисуса Христа: «О, поздняя Любовь моя, как поздно я Тебя узнал!» Кроме радостного узнавания, это жадное набирание информации: человек много читает, пытается много ездить в паломнические поездки, он активен и по-хорошему неугомонен. У него формируются свои личные пристрастия: кто-то ударяется в поиски старцев, кто-то влюблен в богослужения, кто-то начинает копать историю, кто-то пытается через церковную историю дать себе ответ на вопрос о судьбах России и о том, что с нами было, что с нами есть и что с нами будет. Может наступить некоторая полоса разочарований, когда романтические мечты не воплощаются в реальность, и человек не видит то, что хотел бы видеть. Потом, неофитство должно дойти до состояния зрелости и выйти на качественно другой уровень христианского исповедания, которое мало зависит от окружающей обстановки, поскольку сосредоточено внутри, а не снаружи. До этого вхождения внутрь, прочного и навсегда, человек проживает очень большое количество лет. У нас большинство людей находятся в разных стадиях неофитства: романтические грезы, разочарование в них, обида на кого-то, накопление информации оборачивается не только положительной информацией о святых людях, об этих известных «Несвятых святых», как писал книжку Тихон, еще будучи архимандритом, но также и негатива всякого, когда человек попадает за кулисы церковные, в коридоры синодальных учреждений, близко ручкается с людьми Церкви и узнает много не только хорошего, но и простого человеческого или откровенно плохого. Нам рано или поздно придется выйти из этого, и нужно будет дойти до более зрелых, серьезных стадий церковной жизни. Давайте попробуем поговорить о том, насколько мы не прожили свое неофитство, а насколько прожили уже его. Вот есть родители, они родили детей, и дети от Церкви не отпали, дети живут Церковью, и она для них дорога. Потом у них рождаются внуки, которых мы пытаемся уже в третьем поколении с Церковью вместе, с воскресной песней по Евангелию проживать. Где-то уже на стадии появления внуков, выросших в церковности и не отпадающих от нее, наверное, можно говорить о некой устойчивости среды нашего обитания. Экосистема становится глубокой и эшелонированной. А до этого, независимо от возраста, человек может быть совершенно мечтательным и иллюзорно мыслящим. У нас очень много людей, которые не столько действуют, сколько мечтают; не столько поступают, сколько обижаются на то, что происходит, потому что им не видно того, что они хотят. А должно ли это быть или нет – это уже вопрос зрелости.

 

Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Кристина. Когда я иду в храм, когда у меня все хорошо, я верю в Бога. А когда посылаются скорби, я ломаюсь, и мне кажется, что жизнь разрушена, и что Бог на самом деле такой злой, посылает скорби, назло мне это делает, чтобы сломать окончательно мою веру. Как укрепить веру в Бога в себе? Как не сломаться? К своим прошлым скорбям мы относимся очень благодарно и философски. Осознавая, вспоминая, анализируя наши прошлые скорби, мы понимаем, что мы стали умнее, сильнее. Надо просто потерпеть немножко всегда. Все скорби человеческие потом вознаграждаются уже самим фактом скорбей, потому что скорби реально делают человека лучше. «Страдающий плотью перестал грешить», – это Петр говорит в своем Послании. Если поболел человек, то он потом выходит из болезни обновившимся. Человек, имеющий душевную боль, становится мертв для мира. Например, у вас была любовь – и вдруг любовь разбилась о тайные камни житейского моря. В это время вам вообще неинтересны ни сплетни, ни слухи, ни желтые газеты, ни анекдоты. Вам это все кажется оскорбительным для вашего болящего сердца. Скорбь вас по факту делает выше мира и выше сетей его. Да, конечно, сейчас больно, хочется от боли избавиться, но, если мы посмотрим назад, мы дорожим своими скорбями, мы именно скорбями меряем свой жизненный путь. Мы говорим: «Тогда было то, тут было изгнание, тут была клевета, тут была болезнь, тут была бедность, тут была бездомность. И это закаляло меня». То, что не хочется скорбей, это тоже понятно. В этом смысле вы не согрешаете, когда вы боитесь скорбей. Другое дело, что от них просто нельзя убежать. Если скорбь появилась, и скорбь неизбежна, то нужно идти внутрь нее, на нее, а не от нее и не в обход. Если идти на нее, она становится меньше. Это проверено и доказано. Если что-нибудь нужно делать, а не хочется, то чем больше откладываешь, что не хочется, тем больше не хочется. Но как только ты встаешь и делаешь то, что нужно, ты находишь внутреннее утешение и побеждаешь, преодолеваешь какую-нибудь жизненную пакость или нудную, тягомотную жизненную обязанность. Скорби нас отлепляют от мира. Просто нужно немножко умом повзрослеть. Чуть-чуть больше терпения, мужества и практических дел. Скорби рассеиваются по мере активности, они не дают человеку закисать. Святой Нил Столобенский говорит: если будешь любить лень и праздность – негу, то беда тебе; тебя будет сокрушать любая неприятность. А если будешь к себе требовательно-жесток немножко… Вот этот аскетизм – зачем он нужен? Он и воспитывает человека. Когда человек через «не хочу» делает то, что нужно, и не стремится постоянно к комфорту и удовольствию. Готовность на труд делает человека мужественным тогда, когда приходит неприятность. Неприятности наши часто бывают просто в отсутствие удовольствий. Я хочу себе что-то: купить, пойти, узнать, посмотреть. А жизнь мешает: надо туда, надо сюда, надо здесь. На этом факте можно распсиховаться, сказать, что жизнь не удалась: «Что за жизнь такая?! Никакого дня для себя! С утра до вечера надо чем-то заниматься для общественной пользы!» Это хорошо, наверное. Значит, нет никакой скорби на самом деле. А есть большие беды. Но и они поддаются терпеливому, мужественному человеку. Существует ложная идея прогресса: якобы жизнь должна развиваться от худшего к лучшему, от менее комфортного к более комфортному, человек, якобы, обречен на счастье. Это ложь. Ее придумали ученые, а люди в это поверили. Не готовьте себя к комфорту, не приготавливайте себе мысленных удовольствий. Это уже будет вам противоядием. Там, где другие будут унывать, вы будете веселиться. Там, где другие будут психовать, вы будете спокойны. Нужно быть немножко аскетичнее нам всем, немножко мужественнее, немножко меньше себя любить, и, когда пришла беда, немножко потерпеть – она тут же будет меньше. Потом, когда все пройдет, мы с вами все до одного, каждый скажет: «У меня было в жизни такое, слава Богу, что я это пережил!» Что толку с человека, который ничего неприятного в жизни не пережил? Он какой-то странный, бесполезный человек.

 

Меня зовут Сергей Домалевский. Мне приходилось общаться с неофитами, но, к сожалению, иногда возникало недопонимание. Как правильно вести себя в общении с неофитом, чтобы не обидеть его? Наверное, у каждого из нас было какое-то свое неофитство. Нет одинакового неофитства для всех. Кто-то пошел в Церковь и зарылся в книжки, а кто-то зашел в Церковь и стал мотаться по паломническим поездкам, а кого-то со всенощной за уши не вытащишь. Когда мы разговариваем с человеком и чувствуем, что у него не хватает церковных знаний, что он думает, что сегодня происходит в Церкви, в мире, – это уже конечная беда, и что прям завтра будет антихрист, потому что иначе невозможно, ибо все слишком плохо, а вы уже понимаете, что это детский страх. Надо снисхождение иметь к человеку. Нужно направить его на творческое пополнение своих сокровищниц, говорить: «Почитайте вот это. Посмотрите, как было тогда. Подумайте, как Церковь жила в такое время? Как они не отчаивались со смерти Патриарха Тихона до сегодняшнего дня? Как эти люди продолжали верить, хотя вокруг в жизни все было вопреки? А как было там?» Церковная жизнь предполагает узнавание прошлого, сочетание его с современным, благодушное спокойствие, уверенность в том, что Бог из истории никуда не исчез. Если вы можете подсказать что-нибудь человеку, честь и хвала! Например, кто-нибудь думает, что самое главное в Церкви – это акафисты. А вы ему говорите: «Нет, самое главное – это литургия». Кто-нибудь говорит: «Причащаться нужно, я читал у Феофана Затворника, четыре раза в год». А ты говоришь: «Нет. Это Феофан просто жил в синодальную эпоху, и уже несколько столетий люди отвыкли от частого причащения. На самом деле надо чаще». Если у вас есть талант не раздражаться, тогда вы можете очень многое рассказать человеку. Как говорил Григорий Померанц, «пена злобы на устах у ангела уничтожает всякую истину». Вопрос не столько в том, что ты говоришь, сколько в том, как ты это говоришь. Если ты раздражаешься, то люди говорят: «Да ну, он злой какой-то». Здесь нужно понимать, что позвал Бог человека в Церковь, пришел человек в Церковь. Он еще что-то не знает, не понял – ну и ничего страшного! Нет такого епископа, священника или монаха, который все знает и все понял. Мы все признаемся в том, что мы не знаем. Я советую просто какое-то минимальное снисхождение к человеку, уничтожение дистанции между тобой и мной, дескать, «я уже в Церкви 20 лет, а ты только два года: цыц! я тебе сейчас все расскажу» – этого совсем не надо. Не зря же, например, у католиков есть догмат о непогрешимости Папы Римского, а у нас нет таких догматов. Мы все знаем, что мы все ошибаемся.

 

Отец Андрей, добрый вечер. Сергей Мокроусов. Изучая более глубоко тему неофитства, я увидел какие-то вещи, которые присущи им, лично в самом себе. Получается, как нет абсолютного добра, так у человека, который может десятилетиями быть в Церкви и духовно взрослеть, какие-то примеси могут все равно оставаться? Как их увидеть в себе? Может, есть какие-то признаки, критерии? И есть ли какая-то лестница критериев духовного взросления человека? Одного почтенного человека спросили: «Какое у тебя молитвенное правило?» А он говорил: «У меня за длинную жизнь было много молитвенных правил: больше, меньше – всяких. И поклоны земные, и кафизмы псалтирные. Пришла ко мне убежденность, что если я имею много правил разных и много молюсь, то, если я это выполняю, я в тайне сердца тщеславлюсь, горжусь. А если не выполняю, то я унываю. Ни унывать, ни тщеславиться нельзя человеку. И поэтому правило мое простое: «Господи, помилуй!»» Это некий приход в простоту, это некий знак духовной зрелости. На юных порах очень все сложно у человека. Человеку, например, может быть все ясно. Он через год поменяет свое мнение, но пока что он готов отстаивать это. Причем масонский заговор, лжецерковь, антихристианские сети разбросаны по всему миру, сатанизм, экуменизм, измена иерархии – это яркий признак неофитства. Церковь прошла через такие кошмары! Но людям кажется, что они прикоснулись к самому главному нерву историй: «Вот, есть лжецерковь, такая ересь, есть измена, есть предательство». Им кажется, что все ясно. Потом проходит какое-то время, они успокаиваются, говорят, что не так все. Путь нам лежит через много сложностей в простоту. Когда мы начинаем постепенно приближаться к этой простоте, это и есть критерий взросления. Например, кто-то что-то кому-то доказывает: «Только так, а не иначе! Амвросий Оптинский сказал! А вот в Библии написано!» И ты смотришь на него и думаешь: «Я точно так же не давал покоя людям, а потом я успокоился». Не потому, что Амвросий Оптинский неправ или Библия неправа. Они правы – я неправ. Мне кажется, путь идет именно в простоту. Есть такая прекрасная история про Макария Египетского и его ученика. Они однажды шли по пустыне. Ученик шел быстрее. Он увидел некого языческого египетского жреца, который тащил какой-то обрубок дерева, очевидно, на дрова для своего капища. И этот молодой послушник сказал ему: «Куда ты, слуга сатаны, тащишь это дерево? Наверное, мерзкие свои жертвы приносить?» И всякими словами повстречал этого жреца. Жрец впал в бешенство и жестоко избил этого мальчишку. А вслед за ним на своих больных ногах шел Макарий и увидал этого языческого жреца. Он сказал ему: «Здравствуй, добрый трудолюбец». Человек тащил на жаре обрубок дерева и обливался потом! И жрец остановился и сказал: «Только что я избил какого-то молодого монаха за то, что он меня оскорбил. Я вижу, что вы вместе, ты тоже монах. Почему ты меня поприветствовал добрыми словами, а он меня обругал?» На что Макарий говорит ему: «Доброе слово и злого человека делает добрым, а злое слово, наоборот, может и доброго разозлить». Макарий, конечно, не заблуждался в отношении этого жреца. И юноша был формально абсолютно прав, но прав был Макарий. Макарий, видимо, имел что-то более глубокое, чем просто убежденность в правоте своего мировоззрения. Путь идет в такую глубину простоты, при которой ты спокойно относишься к человеку, невзирая на то, что он на сегодняшний момент тебе во Христе не брат. Ты найдешь и нужные слова, и нужное поведение, и нужную модель общения, при которой вы не будете врагами. Мы все знаем: что дьявол не умер, что в мире царствует грех, что князь мира лютует, у нас самих есть много недочетов, страстей всяких, но при этом у нас появляется еще некая божественная точка зрения на происходящее, при которой есть у человека и спокойствие, и уверенность в правде Божьей, и благодушие, и сострадание, вот этого нам, как раз и не хватает.

 

Добрый день, отче! Я Дмитрий. Каким образом правильно заканчивать этот этап неофитства? Окончание дела – это тоже его венец, и надо как-то заканчивать это аккуратно и благородно. И каким образом человеку, который уже закончил этот этап неофитства, уже можно выходить в некоторую автономию и дальше самостоятельно развиваться? Священники очень сильно перегружены, зачастую работа с мужчинами не ведется. Будучи преподавателем в воскресной школе, я понимаю, что мои ученики, когда я им что-то рассказываю, становятся умнее и лучше, они что-то приобретают, но мое развитие в это время стоит на месте. Я не думаю, что вы останавливаетесь на своем развитии, когда вы отдаете. Отдавать, как вы помните из Нового Завета, лучше, чем принимать. Один священник говорил: «Вы всё берёте. Мы стараемся дать и проповедь после Евангелия, и проповедь в конце службы, в течение недели мы устраиваем курсы и лекции. Мы вам объясняем, рассказываем, говорим – мы «напичкиваем» вас очень большим объемом знаний, которые нужно переварить. Вы теперь должны отдавать». В процессе отдавания ты освобождаешь место для потребления нового. На каком-то этапе ты должен только потреблять: читать, слушать, ходить, смотреть, запоминать. Но на каком-то этапе ты уже чувствуешь, что та вместимость сердца, которая у тебя сейчас есть, она уже полна. Значит, нужно теперь отдать то, что есть, чтобы наполниться заново. Сам процесс преподавательской отдачи – это очень тяжелый опыт. Преподаваемый материал всегда крошится на крошки, попадает в разные головы и совершенно по-разному воспринимается. Этот сразу понял, этот не понял вообще ничего, а тот понял, но сделает через год, а не сегодня. Преподавательство ужасно смиряет. И ваши ученики вас смирят больше, чем кто-нибудь другой. А вы в этом процессе приобретете правильный взгляд на человека. Люди все неодинаковые, и заинтересовать, зажечь человека – это серьезная вещь. Конечно же, Вы правы, что священники не успевают многие вещи делать. У нас было время, когда все до одного священники были прорабами: мы все строили, строили, и у священника в голове были бетон, опалубка, лопаты, спецовки, деньги для рабочих – это единственные проблемы, которые его интересовали, пока он не построил что-нибудь. У священника в голове такое количество хозяйственных задач, что я вообще удивляюсь, как еще наши священники успевают проповедовать! Священник – это хозяин целой административной единицы, прихода: там нужно стирать, печь варить, убирать, охранять, проплачивать, преподавать и, конечно же, служить, благовествовать. И все это на одну голову! Наши священники – это какие-то святые люди, даже если они вообще никому ничего не проповедуют, потому что они на себе тянут ворох самых разных, противоречивых и странных забот, и они не успевают. Необходимо, чтобы вырастали под крылом у священника образованные мужчины, которые бы смогли заменить пастыря на каких-то ответственных направлениях преподавательской, катехизаторской и благовестнической деятельности притом, что мужчине Бог вручил именно дело благовествования. Женщине Бог дал сердце любить, мужчине дал ум понимать и объяснять. Мы должны воспитать этих помощников своих, которые могут заняться библиотекой при храме. Хорошо бы, чтобы ею занимался какой-то начитанный, образованный мужик, который по мере выписывания формуляров и общения с людьми, будет проповедовать, будет учить, говорить: «Возьмите это». – «А мне что посоветуете?» – «А вам лучше вот это». – «А можно это?» – «Нет, это нельзя. Это лет через пять возьмете». Потом то, что вы сказали, – воскресная школа. Нужно образовать одного человека сначала, а потом этому человеку отдать воскресную школу. Если, например, дети есть 3-7 лет, то с ними лучше возиться женщине. Она, как мама, будет их учить рисовать Ноя, верблюда, медведя в ковчеге; аппликации, мультики библейские. Если уже постарше люди: подростки, юноши, девушки, – здесь нужен мужчина. Из мужских уст слово о Боге воспринимается с большей степенью серьезности. Нужно воспитать нескольких образованных мирян из своего окружения. Я думаю, что, как только человек получает подобного рода должность, о его неофитстве уже разговаривать поздно. Он уже обязан быть взрослым человеком. Взрослость церковная – это уже тот этап, на котором ты обязан делиться знаниями. К этому времени ты уже не имеешь права быть неофитом. Учительство – это первая и главная задача иерархии. Епископ и священник должны быть главным образом учителями. Именно эта заедающая «бытовуха» наша сильно бьет нам по ногам, по ребрам, по шее. Когда мы занимаемся всем чем хочешь, кроме того, что самое главное. Нам нужны помощники, мы никуда не денемся от суеты. Дьявол себе взял ее на вооружение и закручивает нашу бумажно-пластмассовую жизнь в сторону бесконечной суеты. Иногда мы ему содействуем даже в этом умножении суеты. Вы уже никакой не неофит. Вы уже обучаете людей, и в процессе обучения вы постигаете заново сами то, что преподаете. Вы обязаны воспитывать людей в Церкви, чтобы они узнали ее красоту, чтобы они увидели Церковь изнутри, чтобы они узнали то, чем Церковь болеет. И чтобы болезни Церкви не оттолкнули их от нее, а, наоборот, расположили их к тому, чтобы любить Церковь еще больше, ибо она страдает. Самый простой минимум, который необходим человеку: Катехизис Филарета Московского; десять заповедей Ветхозаветных в их христианском толковании; Символ веры по членам, по пунктам; умение объяснить смысл молитвы «Отче наш» и Евангельские заповеди блаженства – это необходимые катехизические знания для всякого человека. Он должен понимать чинопоследование литургии: из чего состоит, к чему движется, чем завершается и зачем служится божественная литургия. Потом этот человек должен по необходимости знать праздники церковные. Если он хочет учиться, то нужно знать смысл праздника и молитвословие праздника – тропарь и кондак праздника: Благовещение, Введение во Храм, Вознесение, Преображение. Мы должны читать и интересоваться житиями святых, через жития святых открывать для себя историю Вселенской Церкви и историю Поместной, то есть нашей Церкви. «Часослов» обязательно. Вот такое догматически-литургическое образование. История, догмат, молитва, обряд и элементарная аскетика: соблюдение постов, личная молитва, покаяние в личных грехах, земные поклоны, подвиг воздержания. Этим всем надо заниматься каждому человеку – элементарные пономарские навыки, чтобы любой мужик мог быть пономарем. В Церкви нашей должны быть образованные, наштудированные люди, чтобы этот прочитал, этот лампады зажег, этот сделал то, этот сделал то – и мы служим. Нам нужно всем двигаться в плане практического и теоретического постижения всех этих церковных премудростей. Этим должны заниматься все люди вообще: и женщины, и мужчины. Она поет, он читает, тот звонит, тот кадило раздувает. Через десять лет ты должен знать уже очень много. Это все равно, что вы в первый класс вошли маленьким ребенком, а через десять лет вы до неузнаваемости изменитесь, вы узнаете жизнь с совсем другой стороны. Так же и в Церкви.

 

Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Анна. У меня прадедушка был батюшкой в церкви и был расстрелян в 1939 году, но моя бабушка была очень верующая, я выросла на ее примере, научилась тоже вере. С вашей точки зрения, как правильно воспитывать, учить детей вере? Я думаю, что есть времена, которые располагают к научению, а есть времена, которые мешают всячески обучению. Давайте попробуем понять, какие препятствия для преподавания веры существуют сегодня. С одной стороны, никто не запрещает. Никто нас не преследует за преподавание Божьего закона. Я думаю, что мешает людям усваивать веру общий ритм и закрашенность нашей жизни. Ребенку не залезет ничего из области веры до тех пор, пока он не будет хотя бы как-то искусственно ограничен от информационного потока, в который он включен с самого детства. Вот сидит ребенок в коляске – у него уже может быть какой-нибудь гаджет. Они постоянно смотрят на какую-то движущуюся картинку. Это настолько отучает думать, настолько мешает сосредоточиться, что нет возможности в душе вызревать этому всему. Для того, чтобы ребенок эту веру смог воспринять, необходимо воспитывать в нем некоторую основательность и последовательность. Например, занятия музыкой, или живописью, или любой из прикладных наук, или шахматами – там, где требуется усидчивость, напряженная работа ума, внимание, тишина. Они могут помочь человеку защититься от этого оглупляющего потока ненужной информации, и его душа будет более восприимчива к вере, которую ему потом начнут преподавать. Невозможно одинаково преподавать веру, например, 14-летнему подростку, которого интересуют уже девочки и все остальное, и семилетнему мальчонке. Самое важное – это чтобы родители жили по вере: образ молящейся матери, молящегося отца, соблюдение в семье постов, вещей, связанных с речевым этикетом, практическое участие ребенка через родителей в молитве и в жизни Церкви – это то, что вообще ничем не заменяется. Ребенок должен видеть маму, готовящуюся к причастию, например. Ребенок говорит: «Мама, а давай мы посмотрим с тобой мультик?» А мама говорит: «Я сегодня должна помолиться больше, правила почитать. Завтра я хочу причаститься». Я думаю, что ничто не сравнится с воспитательным моментом подобного характера. Вы не специально это делаете, вы не делаете это с педагогическими целями, но это и есть воспитание. У ребенка должна быть библейская картина мира: нужно, чтобы были папа, мама и я. Если из этой картины вы кого-то убираете – например, убираете папу, папа бросил маму и ушел, – мы имеем в лице ребенка искалеченного человека. У него испорченная картина мира, где не хватает очень важного компонента – нет папы. Уже будет очень трудно вложить ему в душу правильные библейские принципы: верность, семья, согласие, совместный труд. Нужна полноценная семья, в которой живет искренняя религиозность. Допустим, ребенок хочет комиксы себе на Хэллоуин купить со всякими рогатыми барабашками. А ты ему говоришь: «У нас не должно быть дома такого. Мы не любим это. Я тебе другое куплю, но я себе в дом эту дрянь не занесу». «А почему этого нельзя?» – «Да потому что есть светлый духовный мир и темный духовный мир, и он очень страшный, с ним нельзя баловаться. Он не для игрушек. Он страшный. Лучше его не трогать». Это все процесс воспитания. Если, конечно, всего этого нет, то каким-то образом потом сами дети начинают думать. Жизнь, беда заставляет, они что-то ищут. Многие же из нас не имели никакого христианского воспитания, у них не было никого верующего, но они как-то находили Бога, как-то Бог их находил сам. Мне кажется, эта практикующая жизнь, поставленная на опорные столбы, на догматы веры, на правила поведения: сегодня Великий пост начинается – значит, у нас мяса не будет в доме аж до Святой Пасхи. Гостеприимство, милосердие, церковная молитва – это все, собственно, элементы воспитания. Это то, чем должны заниматься родители, но этим заниматься надо не лицемерно, не для детей – нужно просто этим жить для Бога, и тогда ребенок неизбежно это все впитает.

 

Здравствуйте, меня зовут Петров Иван. Очень много встречается на приходах неофитов. Они даже читают Псалтирь, Отче наш. Какого-то Святого Духа не хватает, может быть, людям. Что лучше сказать людям, чтобы они укрепились в вере? И что читать? Святого Духа не хватает… Если Он есть, то Его хватает. Даже Его нехватка тоже хороша, если она ощущается. Если мы честно подсчитаем свои силы и честно признаемся в своих немощах: «Похвалюся паче в немощех моих, да вселится в мя сила Христова». Самый лучший способ научения, конечно, – это от человека к человеку, от лица к лицу, от души к душе. У нас, на самом деле, накоплено огромное количество материала, но, видимо, не это главное. Апостольское благовестие – это благовестие от лица к лицу, от уст к устам, это обаяние личного контакта, когда они воодушевленные говорили: «Я видел Господа!» А уже поздние потом говорили: «Я видел Иоанна Богослова!» Христианам одной встречи с Иоанном Богословом, наверняка хватало на всю жизнь. Они потом говорили: «Я видел Петра! Я слышал Петра! Всю ночь он рассказывал нам о ловле рыбы, об умножении хлебов, о распятии». Они наверняка этого забыть не могли – эту радость личного контакта. Тайна распространения христианства заключается не в технической оснащенности приходов и не в большом количестве накопленного материала. Тайна распространения христианства заключается в личности благовестника, в том, насколько он искренен, насколько он неподкупно горяч, насколько он не актерствует, а живет тем, о чем он говорит. В театре ты же не веришь Дездемоне, что она умерла. Ты же не вызываешь милицию, чтобы она прибежала и свинтила этого Отелло, потому что он задушил женщину только что! Театр – это условное бытие, а в Церкви реальное бытие. Архимандрит Софроний Сахаров говорил, что «слова литургии – это слова, равноценные с теми, которыми мир сотворен». И когда священник читает Мирную ектенью, или Евангелие, или «Рцем вси от всея души, и от всего помышления нашего рцем», он должен знать, что он говорит, и верить в то, что говорит, и чувствовать то, что говорит. И это не сможет не передаться молящимся, потому что между сердцем и сердцем существуют тайные каналы: все, что хор поет, все, что батюшка сказал – это все тайными каналами приходит ко мне, если они говорят это сердцем. Так что нам нужно просто больше сердечности, больше искренности, больше огонька покаяния, и тогда при наличии покаяния и ревности о Господе знание превращается в меч. Если знание хорошее, как меч, например, хороший, но у меня руки слабые, я не могу этот меч поднять толком, тогда меч бездействует, потому что меч бесполезен в слабых руках. Надо признаться в этом: «Мне не хватает. Я вроде бы уже и знаю, уже вроде бы и понял, но я говорю, а оно не звучит». Это дело личности. Христианство только этим и растет – только личной обаятельностью человека, который любит Господа. Я смотрю на человека, вижу, что он любит Бога. А я тоже так хочу! Что мне надо делать? Надо прийти к нему и сказать: «А можно я возле тебя побуду немножко? Постою, посмотрю на тебя?» Он говорит: «Ну стой, смотри». А потом скажет: «А можно я поговорю с тобой? А можно я завтра еще раз приду?» И ты смотришь, ты начинаешь чувствовать, что за этим всем что-то есть. Он не просто выкрикивает какие-то возгласы в алтаре – он там с Кем-то разговаривает. И Тот, с Кем он разговаривает, реально существует. Надо, чтобы люди это чувствовали. Этого и не хватает. Когда это есть, тогда все остальное кирпичиками складывается, созидается духовный дом в Господе. Искренность, честность, покаяние, любовь к воскресшему Иисусу Христу – и вот тогда уже все наши знания превращаются в оружие. Как говорил митрополит Антоний (Блум): «Слово Божье – это такая стрела, которая пробивает броню любой толщины». Но стрела сама не летит. Для нее нужен крепкий лук, сильные руки и меткий глаз. И вот это мы. Мы должны эту стрелу Божьего Слова занести в нужную цель. Она сама без нас просто лежит себе и лежит. Вот Библия лежит себе, она же не прыгает, сама не проповедует. Значит, нужно, чтобы я ее взял, раскрыл в нужном месте и прочел то, что нужно, и объяснил, и сам заплакал над этим. И люди скажут: «Так там же все правильно сказано! Красота какая!» Это надо человека. И тогда Божье Слово полетит. Ну что ж, друзья, на сегодня мы с вами лимит наш временнойвычерпали. Спасибо вам за общение. Желаю всем нам взрослеть во Христе, но не стареть. Во Христе можно быть только лишь либо маленьким, либо взросленьким, а стареньким нельзя. Поэтому взрослейте и не старейте. С Богом!