Главная Блог Страница 241

Ираклий Пирцхалава. Попса или искусство. Надо ли быть святым. Радость веры и проект Metamorfosi

В гостях — певец Ираклий Пирцхалава. Ираклий расскажет про свой новый стиль музыки и песню, записанную вместе с архимандритом Серафимом. Что его заставило пересмотреть взгляды на творчество? «Этот контент приводит людей к Богу, которые еще не знают, как это сделать. Важно доносить это до людей на бытовом языке». Ираклий признается, что с поп-музыкой хочет завязать. Потому что это не приносит то, что на сегодняшний день лежит у него на сердце. А ведь недавно Пирцхалава был членом отборочного жюри от России на Евровидении. По словам Ираклия, там все пластмассовое: «Для меня важен определенный посыл в песни, который проходит через сердце, душу». А вы знали, что именно мама учила петь маленького Ираклия? Вспомним первое выступление в 5 лет по классу скрипки на экзамене в музыкальной школе. Хотя сам Ираклий мечтал стать футболистом. Про воспитание Пирцхалава говорит так: «Ребенка любить сложнее, чем взрослого, потому что его нужно только любить и не уходить в воспитание и нравоучение, чтобы не мешать ему». Христианскую жизнь Ираклий ведет уже 17 лет. Его духовный отец благословлял петь про Бога. Но долгое время Пирцхалава не мог найти форму. Может ли песня привести в храм? Если да, то как? Готовы ли люди к ответам, которые им открываются? Об этом в сегодняшнем выпуске.

Игорь Угольников

Здравствуйте уважаемые друзья! Мы продолжаем цикл программ «Парсуна». Это совместный проект телеканала «Спас» и радио «Комсомольская правда». Сегодня у нас в гостях Игорь Станиславович Угольников. Добрый вечер!

Добрый вечер!

Игорь, могу попросить тебя представиться нашим зрителям, не потому, что кто-то не знает, а вот что бы ты сказал о себе?

(Смеется). Хороший вопрос. Ну действительно, не будем путать нашего телезрителя. Обращаясь на «вы», мы можем друг другу говорить «ты». Благо товарищеские отношения у нас много лет, и так будет проще. А как себя представить? Вот раньше, когда меня кто-то представлял, это была проблема для представляющего. Он читал и говорил: актер, режиссер сценарист, продюсер, еще телечиновник — и что только не называлось.

Много всего.

Надо на чем-то, пожалуй, остановиться. Поэтому я представлюсь следующим образом: я актер и продюсер.

У нас пять тем основных в программе: вера, надежда, терпение, прощение и любовь. И вот вокруг этих тем мы беседу и выстраиваем. Хорошо?

Хорошо.


ВЕРА

Вот как ты думаешь, для современного человека, если есть такая универсалия «современный человек», в вере что самое сложное? Или, может, для тебя что самое сложное?

Наверное, искренность по отношению к самому себе. Просто себе не врать — это крайне тяжело. Или подменять понятия, одно другим. Вера для каждого человека, мне кажется, — это совсем интимная вещь. Только сам человек, сам с собой, может разговаривать на эту тему. А уж тем более говорить с Всевышним вообще тяжело. Тут врать не получится. Лукавить невозможно. Мне кажется, вот предельная искренность и понимание, во что ты веришь, а самое главное потом — еще и ответственность за свои поступки и за свою веру. Понятно, что с нас спросится. Так вот, мы, каждый из нас пишет свою автобиографию, и у большинства людей такое ощущение, что автобиография написана как черновик, как будто как прожил — так и прожил. А ведь это очень, как выясняется, крайне важно, автобиография: что бы ты сам написал о себе применительно и к вере, и к своей семье, к своей работе. А вот человеку много дано, а он это не использует, — почти грех, я думаю, поскольку человек искренне не может сам с собой поговорить. Я мало вижу людей, которые искренне могут себе задать вопросы и попытаться на них ответить. Мне кажется, вера — это и есть искренний вопрос, прежде всего к самому себе: кто ты.

Ну еще и вера, мне кажется, — это реальные поступки и, самое главное — искренность в просьбе. Я сталкивался с этим в своей жизни очень серьезно дважды. Кстати, один раз благодаря тебе, Володь. Это когда просил благословение на фильм «Брестская крепость» и получил его. Прежде всего от людей, чьи поступки геройские собственно и послужили тому, что Брестская крепость стала мемориалом и там действительно русское воинство первый раз остановило врага. А самое главное, о чем я говорю: я получил искреннее благословение и отца Илия, и…

Патриарха.

… Патриарха я получил благословение на «Батальон».

На «Батальон».

Это уже, кстати, благодаря и твоим усилиям. И я понимал, что тебе не просто помогают, раз тебе разрешили. С тебя большой ответ. Как будто в спину толкают: мы же тебе разрешили про нас делать фильм (а разрешение просил именно на могилах защитников Брестской крепости). Мы же тебе разрешили — и ответственность еще больше. С другой стороны — помощь. Она приходит даже оттуда, откуда ты не ждешь ее. Иногда как подарок — за стойкость и за искренность. И я понимаю, что вот вера —это еще запомнить то, что тебе дали. Подчас человек попросил, может быть искренне, ему дали. А он забыл об этом и воспринимает это как должное. И, не помня об этом, он себе, мне кажется, перечеркивает возможность попросить еще раз, искренне и по-настоящему. С другой стороны, просить, я думаю, что каждый день чего-то такого ежедневного не стоит. Надо просить только тогда, когда вот это дело твоей жизни или дело многих людей. И вот тогда надо искренне просить. Искренне.

А ты знаешь, понимаю, что это такие моменты очень личные и, в общем, не хотел бы тут какую-то грань переступать. Я просто помню, когда ты пришел и сказал: «Можно ли получить благословение Патриарха на фильм «Батальон»?» А я тогда, ну я уже немножко был в такой шкуре чиновника…

Ну да.

…церковного чиновника. Я говорю: «А вот вы что хотели бы?» — я ждал: то, то, то. Ты говоришь: «Нет-нет, просто благословения». Я говорю: «Ну а вы хотите где-то об этом сказать?» — «Нет, нет, для себя». И вот для меня это было тогда… у меня это тогда, во-первых, эта шкура слетела чиновничья. А во-вторых, ну это для меня такой поступок чистой веры. Чистой в том смысле, что действительно это было важно тебе — получить эту поддержку.

Да.


НАДЕЖДА

Вот мы подошли так плавно ко второй нашей теме, теме надежды. И я хотел бы тему кино пока продолжить. Я помню, как мы вместе были на одной премьере… тоже не буду называть. И мы выходим, я к тебе подхожу, говорю: «Как Игорь Станиславович, как фильм то, как премьера?» Ты гениально совершенно сказал: «Работа проделана большая». Но это вот о тех фильмах, на которых ты теряешь надежду и зритель теряет доверие. А все-таки — что дает надежду? Вот есть что-то, какой-то якорь, который ты видишь в современном российском кино и говоришь: вот это хорошо, вот это возвращает доверие зрителя, это дает нам надежду, вот это правильно?

Ну ответить хорошо бы на твой вопрос каким-то примером, было бы правильно. Но однако же я не могу его прямо сейчас привести. Я могу лишь сказать тенденции, к которой стремятся и которая существует. И те сценарии, которые мне попадаются, которые изобилуют ненужными вещами, нов то же время идея-то в них верная. И сценарии, и режиссеры, и даже некоторые готовые картины, которые я с удовольствием бы перемонтировал немножко, для того чтобы та идея, которая вложена режиссером, сценаристом, продюсером все-таки прозвучала бы. Но не будем об этом. Я далек от пессимизма, однако же пока таких ярких примеров, когда можно было сказать: «Вот картина! Вот режиссер, который чувствует это правильно и подает верно. Вот это у нас уже есть, это хорошо». Хотя это есть, безусловно. Может быть, я мало вижу таких картин. Я просто настолько повернут сейчас в свою работу, и для меня пока другого не существует. Иногда… я вот ходил на премьеру вместе с тобой, понимая, что эту картину надо посмотреть в любом случае, чтобы увидеть для начала хорошую, большую работу. Ну да, я бы ее тоже перемонтировал, а может быть, даже переснял.

Ну это было бы правильней.

Мне кажется, люди приходят в кино и театр сопереживать, причем даже иногда — отрицательным героям, если у них есть своя мотивация, я ее чувствую. Почему этот человек так плохо поступает, ведь это же ужасно? А у него своя мотивация. Тогда я начинаю понимать и начинаю сопереживать. Мне кажется, в кино именно вот это надо делать. И арсенал для этого у нас огромный. Сейчас современное производство настолько широко! «Салют-7» — как сделано кино? мы через общее вглядываемся в мелочь и сопереживаем герою. А и с батальными сценами можно так же делать. Но при этом мы смотрим за кем-то: какое он сейчас решение примет, что он сейчас сделает, чтобы повернуть не только ситуацию, но и ход истории там, предположим. Я хочу, чтобы в кино, опираясь на старые традиции отечественного кино, советского кино и нынешнего российского, я приходил как зритель в кинотеатр и сопереживал. Вот я сопереживать хочу. Если как бы помнить об этом и так делать фильмы, то неважно, по каким лекалам мы делаем: американским или нынешним российским, которые, в общем, ориентированы на американские лекала. Главное, чтобы мы могли сопереживать.

А вот зритель за границей, который видел, которому ты показывал свои фильмы, он сопереживает? Он также сопереживает, как наш, или чему-то другому, какие вопросы задает?

Удивительнейшим образом, казалось бы, ну не могут там, предположим, итальянцы, которым показывал «Брестскую крепость» и «Батальон», понимать всех тонкостей взаимоотношения людей образца там семнадцатого года. Они смотрят как просто историю. Если ты им задаешь правила игры и они понимают, что происходит, начинают сопереживать, уже неважно, итальянец это или китаец, или американец. Сопереживают и так же плачут на сценах в «Батальоне», когда…

В «Батальоне».

…Маша Аронова в финальной сцене. Так же плачут и в Китае. Так же плачут и в Индии, и в Америке, и во всех странах, где бы я ни показывал этот фильм. Получается, что… С Китаем, правда, комично немножко было, потому что…

Что, не в тех местах плакали?

Ну выяснилось, что я так и не понял, почему они задают такие вопросы. Они говорят: «Вы, европейцы, и так для нас все на одно лицо. А женщины без волос — мы вообще не можем никаким образом их идентифицировать. Поэтому их путаем, кто есть кто».

Героинь, да.

Думаю: во как бывает. Но в любом случае, когда искренне сделано кино, оно воспринимается в любой стране. Люди сопереживают.

А вопросы задают другие все-таки, за границей зрители? Или все-таки это сопереживание, оно определяет…?

Вопросы задают не о фильмах, которые ты уже сделал — обычно зрители смотрят и воспринимают, —а что ты собираешься дальше делать и зачем. Вот эти вопросы существуют. И этот фильм о подольских курсантах, который я сейчас готовлю к съемкам, и следующая картина, которую я буду снимать, по названием «Учености плоды», Пушкиногорье в 43-м году, когда немцы были там, — я нашел уникальную историю, вообще, отдельная совершенно история, которую я пока не буду говорить.

Секрет пока.

Ну она не секретная. Эта картина уже поддержана Министерством культуры, а мы сейчас готовимся. Так вот, во всех этих картинах задается вопрос, в том числе и, как говорят, коллегами из Германии: а зачем ты сейчас хочешь опять эту тему поднимать? А там она есть. И она серьезная, и она глубокая: почему мы никогда с немцами до конца не сможем понять друг друга. Никогда, сколько бы мы ни протягивали друг другу рук, прощали бы то, что невозможно простить. Там все намного глубже. Это разные… мы — разные миры, если можно так сказать.

А вот в современных таких сложных отношениях в мире, вот то, о чем ты говоришь, когда люди разных культур могут сопереживать, это мягкая сила получается, мягкая сила кино. Вот если только честно, честно, честно, вот честно, честно: может это помогать нам сохранять какое-то отношение человеческое, ну вот с точки зрения и масштабов того, сколько людей могут посмотреть эти картины, вот это что-то реальное, что действительно помогает нам в сложной политической ситуации сохранить человеческие отношения друг к другу? Я имею в виду даже не конкретный фильм, а вообще кино.

Я могу сказать. Если делать искренне и достоверно, то, безусловно, язык кино — это язык общения и даже воспитания. Понимаешь, когда я вижу собственными глазами, как мальчик выходит с картины с дедушкой, с «Брестской крепости», и тихонечко спрашивает, говорит: «Слушай, как так получилось, что мы тогда победили в той войне, когда все умерли?» Мальчик, задающий такой вопрос, — это дорогого стоит.


ТЕРПЕНИЕ

А вот ты делал, вложил душу, не спал ночами, снял фильм, или, не знаю, не обязательно фильм, сделал то, что для тебя очень-очень дорого. И вот начинается критика. Тяжело терпеть вот это все? Ну обычно, знаешь, как говорят, я вот сразу, ты подумай пока — я потяну время, говорят: «Ну вот если это серьезная критика, если это вот благожелательно, если это по делу, тогда это всегда хорошо. А вот если критика…» — все так говорят. А вот границу как провести между тем, что ты с благодарностью принимаешь, даже если неприятно, ты понимаешь, что вот не получилось, и тем, что «ребята, ну извините, это вы не про кино сейчас»?

Ну я бы ответил так. Критику, конечно, надо воспринимать спокойно, если понимать, почему она, кто критикует тебя и для чего он это делает. Если ты это понимаешь и знаешь, для чего это сделано — повторюсь, то можно это воспринимать спокойно. Но если тебя критикуют просто так, абы как, чтобы отгулять, говоря сленгом, на твоем творчестве, — это неприятно. Но бывает еще критика такая, когда человек снял кино, и вот сейчас тоже не буду говорить, мне кажется, очень достойное, и при этом, ну скажем, авторское очень кино, а прокатчики говорят: «Нет, неформат. Не возьмем в прокат». Как же так, человек делал, старался, всю душу вложил, деньги вложил в этот фильм, а его никто не хочет смотреть. Это чудовищно. Потому что, когда тебя меряют по какому-то формату, это воспринимать крайне тяжело. И поэтому и критикуют, что вот ты должен былснимать такое кино, а ты делаешь такой фильм. Я когда делал «Брестскую крепость», возвращаясь к этой картине, вообще был крик: как это так, вы позволили этому телевизионному клоуну (так меня тогда считали, снимать такую важную тему и такой фильм. И дальше была критика тоже в эту же сторону.

Ну задевало это? Это же глупость какая-то. Ну почему человека воткнули в какое-то…

Клише.

Да и вот…

Задевает, это тяжело пережить. Некоторые и не могут этого пережить, и не могут снимать следующую картину, потому что боятся…

Боятся.

…этой критики. Меня это бодрит. Сейчас особенно. Понятно, что надо, наверное, снимать и какие-то светлые, веселые фильмы. Думаю, что руки дойдут и до этого. Однако же говорить о себе могу следующим образом: достойная критика мне будет интересна, а проворная хула заказных кляузников мне не интересна, даже читать не буду. Я сразу понимаю откуда чего, и просто отметаю от себя. Хотя поначалу собирал …

Да-да, как же.

…о, как меня распластали! А потом просто перестал на это дело внимание обращать.

Скажи, пожалуйста, а когда вот сам понимаешь, каково это…

Когда сам понимаешь?

Когда сам понимаешь, каково…

Что действительно эта критика?

Не-не-не, я имею в виду, когда ты сам понимаешь, каково это услышать, сказать другу — про его картину, где ты понимаешь…

Это самое сложное.

Можешь сказать? Вот как?

Я бы отшутился, конечно. У меня есть…

Работа проделана большая.

Нет, у меня есть как бы… такой шутливый ответ на эту тему. Были моменты, когда я выхожу с картины моего коллеги и он ждет моей реакции.

Смотрит: ну как, как?

Смотрит: ну как? Я отвечаю: «Нет слов. Ты знаешь, прямо нету слов». Но нельзя так говорить. И я стараюсь тогда, в этом случае, как бы уходить от ответа.

То есть не высказываешь?

Я знаю, что есть люди жесткие, которые просто могут сказать: «Ты знаешь, ты больше кино не снимай». Это чудовищно. Так можно убить человека.

Угу. Это неправильно, да?

Он сделал эту работу сейчас не так. А следующий он может сделать гениальный фильм, если он поймет, почему так сейчас произошло и эта картина не получилась. Большей частью люди ломаются, когда много критики, особенно от своих коллег-профессионалов они получают такой жесткий ответ. Я думаю, что в нашей сфере злословия и так предостаточно. Поэтому лучше промолчать.

Промолчать или подержать, да.

Или поддержать. А лучше всего, самое лучшее, что можно было бы сделать, — это протянуть руку человеку и сказать: «Давай сделаем, попробуем вместе следующий фильм». Это было бы самое правильное.

Скажи, пожалуйста, если говорить вот о терпении, мы про терпение сейчас, вот тебе лично тяжелее терпеть других или себя?

С самим собой разговор самый тяжелый. «Ленив до самозабвения, трудолюбив по необходимости», — так, по-моему, говорил Фигаро о себе. У Бомарше. Я могу себе сказать жесткие слова, и терпеть себя иногда просто очень трудно. Терпеть других людей возможно. Нетерпим я к непрофессионализму. Вот это меня раздражает, я стараюсь сразу это от себя отодвигать. Рядом со мной должен быть профи — человек, умеющий делать свою работу лучше, чем я, и понимать ее лучше, чем я. Тогда я смогу с ним что-то вместе сделать. Я нетерпим к предательству. Особенно прямо такому явному, видному, когда человек, искренне смотря тебе в глаза якобы, уже настроен на предательство. Я здесь нетерпим.

А если он прощения потом так же искренне попросит? Ну в смысле не так же, а действительно искренне?

Простить необходимо, и даже, может быть, попытаться что-то сделать. Я бы мог простить своих коллег, опять же не буду называть фамилии, которые серьезно ранили меня в душу много-много лет назад, попытавшись отнять у меня мою собственную телепрограмму. Предали меня. Я их взрастил, грубо говоря. Да, я заботился о них больше, чем о самом себе, отдавая все самое лучшее в программе и пытаясь вместе с ними ее создавать. А они предали меня. Я думаю, что сейчас я готов был бы их не просто простить, а с ними сделать что-то новое. Но уже, наверное, не то, что мы делали когда-то тогда, а что-то новое. В этом я вижу, наверное, прощение — попытаться что-то сделать заново. И тогда, может быть, человек раскроется в полной своей красе. Но, наверное, вот предательство — должно пройти время для того, чтобы ты оценил степень этого предательства по отношению к тебе и понял, почему оно было сделано. Вот это предательство было, может быть, от того, что я не давал и возможности лучше проявить себя, от своей любви и преданности.

То есть ты, может быть, тоже был виноват.

Да. Может быть, и я был виноват. И надо было дать им возможность пойти до конца в этом предательстве. А потом сказать: «Идите сюда, дети мои».

Ну вот, мы немножко забежали в тему прощения. Можно мы еще в терпение вернемся. Меня очень один вопрос интересует. Есть замечательная история, это когда на съемках нужен был снег. «Брестская крепость», да?

Да.

Нужен был снег. Снега не было и быть не могло. Но вот, ты просил, да, все ждали, и вот это маленькое чудо произошло: снег выпал. Это был ответ на ожидание, на труды и на молитву. Замечательная история, прекрасная. Но вопрос у меня вот какой. А вот представь себе, что ты выходишь на Покров после всех этих ожиданий, и сидят эти два каскадера. И ты говоришь: «Ну что там, ребята? Что вы смотрите?» Они говорят: «Не выпал снег». Вот как ты думаешь, ты бы смог вот это стерпеть, когда, ну вот сейчас, когда ты рассказываешь, это замечательно, вот вы ждали и по-другому кажется, слушая тебя, я понимаю, что по-другому быть не могло. Этот снег выпал. А вот не выпал. Вот ты смог бы сказать: «Да будет воля Твоя. Ну, значит, не выпал»?

Безусловно, скажу так. Значит, этот снег выпадет потом, тогда, когда это будет тебе необходимо. Или ты даже этого не поймешь, когда тебе будет дан этот подарок и за что. Это все потом, все спросится и подарится.

Ну тебе же надо было так, чтобы он выпал тогда.

А было надо только мне. Все остальные понимали, что снег мы нарисуем. Но снег был подарен мне — за то, что я искренне трудился и хотел получить. Я даже не надеялся же на него. И 14 октября, на Покров, с утра он выпал. Именно тогда, когда не ждешь. Это тебе в конце как подарок — на, за то, что ты искренне и честно трудился. А вот когда ты ждешь, а тебе не дают, то, конечно, душа некрепкая может покачнуться и свои претензии высказать: «Почему же Ты мне не дал того, что так мне нужно? Где Ты? Ты же видишь, понимаешь, как мне это нужно, и не даешь мне этого». Это испытание, которое нам приходится проходить.

Тяжело?

Он же любит нас, но и испытывает. И испытания — чем ты больше можешь, умеешь и тебе больше дано, — испытаний больше. Но в этом, наверное, и состоит вообще суть творчества, работы, проникновения, скажем так.

Но тяжело вот это, когда не получаешь?

Тяжело. Тяжело. Мало того, ведь с возрастом уже становятся некоторые вещи более понятны: как их сделать, для того чтобы добиться зрительского интереса или снять фильм, сделать спектакль. Понимаешь не только, как это сделать, но и как это преподнести. А там много всяких хитростей и тонкостей. И вдруг — и все рассыпается, и даже простые вещи, которые должны случиться, не случаются. Испытание: иди дальше и делай дальше. Может, потом подарок тебе будет. А потом, может быть, дело не в подарках, а в человеческих устремлениях и в тех самых вопросах, с которых мы с тобой начали: для чего родился. И эти умения, желания, которые у тебя есть, как претворить в жизнь. И, значит, может быть, делать действительно что-то одно, но как следует А у меня не получается. Мне хочется сделать и это, и это: и музыка, и рисовать хочется, и спектакли, и кино, и продюсировать, и самому играть. Мне все это хочется. Мало того, я это умею. Так чем же мне заняться так, чтобы делать только одно. А может быть, и в этом смысл роста моей души, для того чтобы все оценить и попробовать.


ПРОЩЕНИЕ

А вот про прощение еще поговорим. Хотя уже ты сказал вот об этом — о том, что трудно простить предательство. А скажи пожалуйста, а есть такие качества, которые ты в людях не прощаешь или не терпишь, и вдруг в какой-то момент ты понимаешь: стой, а ведь я сам в этом тоже грешен. Бывают такие моменты?

Мне вообще интересно за людьми наблюдать. И прежде чем полюбить человека или, наоборот, испытать к нему неприятные чувства, или там, скажем, сказать себе, нужен он тебе или нет для общения, я вглядываюсь в людей. Самое главное — я пытаюсь понять, а что это за человек, что у него там, внутри, и большей частью вижу, что все напускное. То есть внутри-то человек совсем другой. И вот попытаться раскрыть его, а иногда бывает это очень случайно получается, а вдруг оказывается: он совсем иной. Тут он сейчас сидел за столом, ругался матом, выпивал, хамил, а потом я понимаю, что это все совсем не он. Внутри-то это обиженный ребенок, которого серьезно обидели, и он хотел бы быть другим, но не может. А вот как сделать так, чтобы ему в этом деле помочь. Я тоже такой же. Я надеваю на себя разные маски и считаю, что это удобней во взаимоотношении с людьми, в своем деле. Я не смогу рядом с хамом долго существовать, даже если он хамит мне по чьему-то наущению. Ну не смогу. Я отойду.

А я имел в виду, знаешь, какое наблюдение, что называется, самообличающее. Вот бывает, когда ты смотришь, ты наблюдаешь, ты видишь, думаешь: вот что-то не то. И вдруг ты понимаешь, что ты тоже сам мог так же выглядеть или кому-то могло показаться, что ты так же сам себя ведешь. Вот бывает ли это? И если бывает, то ты как-то, так сказать, корректируешь свой жизненный курс?

Очень с собой бывает трудно, да. И применительно к окружающим — тем более. Мне бывает стыдно и за самого себя, за свои поступки или за молчание свое, когда нужно было принять решение и сказать, я промолчал. Я струсил. А почему я струсил? Чего я такого бы не получил или чего такого бы я лишился, если бы сейчас поступил бы вот так. Но все это потом. Ты мыслишь, лежа на подушке, прокручиваешь еще раз и еще раз эту ситуацию: как бы я сейчас поступил в ней, наверное, надо было не так, а вот так надо было сделать. И вот тут как раз вот возникает некая такая душевная боль: нехорошо, неправильно я сделал. Это разговор с самим собой. Видя, как поступают люди, повторюсь, я лучше так — отойду в сторону.

А вот если не про разговор с самим собой. А если ты понимаешь, что надо прощения попросить, тяжело просить? Особенно когда ты понимаешь, что надо, а так не хочется.

Нет, я прошу прощения легко.

Да?

Да. Именно тогда, когда понимаю, что я виноват.

А человек неприятный. А он…

Все равно я могу сказать: «Прости меня. Я был не прав». Или: «Прости меня, ну нам…»

А подумают, что слабость, нет?

Ну почему. Ну если ты говоришь: «Прости меня, но я с тобой больше никогда не буду работать и с тобой никаких не иметь взаимоотношений», то почему нет. Прощать, конечно, тяжело. И тем более просить прощения еще тяжелее.

Тяжелее просить?

Ну да. Но я стараюсь это делать, если надо. Если надо. Очень трудно быть искренним человеком, каждому из нас, по-настоящему. Мы все равно нет-нет да и обманываем и себя, и окружающих. И делаем это очень часто. И у нас есть для этого мотивация: я обманываю человека, чтобы ему не навредить, чтоб не навредить себе, лучше не скажу и скрою это, и так далее. Все сложнее и сложнее с самим собой быть искренним. Это большой человеческий труд. Ежедневный наш труд, я думаю, каждого из нас.

Вообще, интересно мы с тобой связали веру с искренностью. То есть фактически получается, что стремящийся быть верующим человек — это человек, который стремится быть искренним. Это вещи…

Он может даже заблуждаться. А в глазах окружающих его поступки могут выглядеть совсем не поступками верующего человека.

Да-да.

Да. Но он искренне верит, что он прав и так необходимо сделать. И это путь к Богу даже в заблуждении, мне кажется.

Мне тоже так кажется. Это такая евангельская тема. Потому что недаром нам Библия говорит, что дьявол — отец лжи. И, соответственно… У меня есть один вопрос. Я до сих пор не понимаю: имею ли я право его задать или нет. Но просто ты об этом говорил. И ты говорил о том, что когда убили Влада Листьева, то это было такое перечеркивание надежд и как выстрел в тебя. А скажи, пожалуйста, вот это можно простить? Вот ты как живешь с этим все эти годы? Можно такое простить?

Я бы застрелил того человека, который это сделал. Это был бы мой грех. Это был выстрел в меня, повторюсь. Я очень сильно переживал и рыдал долго. Потому что мы, мне казалось, что с Владом — ведь не только с ним, это было сообщество многих людей, — мне казалось, мы делаем новое телевидение, что-то такое совершенно искреннее, такое, может быть, опять-таки заблуждаясь или что-то делая не так, но в тоже время это был светлый такой, очень такой эмоциональный ежедневный порыв. И вот тут — бах, этого не будет. Понятно, что телевидение стало иным, стали все другими, и теперь деньги решают все. Рейтинг, деньги, деньги, деньги. Деньги все решают. А тогда для нас это было, собственно, не так важно. Влада и убили из-за денег, как мы сейчас это понимаем. Но, повторюсь, если бы я вот точно знал, что виноват в этом вот этот человек, —да, наверное, бы взял грех на душу. Потому, что тогда выстрелили не во Влада — в меня. И я бы ответил.


ЛЮБОВЬ

О патриотизме, любовь к Родине. Вот семь лет назад один мне известный журнал «Фома» брал у тебя интервью. И там корреспондент в вопросе употребил такую фразу: «Патриотизм, который сейчас не в моде». Это было семь лет назад. Сейчас наверное мы бы, скорее, сказали о том, что есть некая мода на патриотизм. Вот, во-первых, согласен ли ты с этим, что есть мода на патриотизм? И хорошо это или плохо? Вот на эту тему если?

Я бы не называл это модой на патриотизм.

То, что сейчас?

Для меня все просто. Патриотизм — это любовь к отеческим гробам. Я понимаю, почему я так живу сейчас. Я понимаю, и самое главное — даже чувствую, как чувствовали мои предки всю ситуацию тогда, в семнадцатом году или в сорок первом. У меня есть даже какое-то внутреннее ощущение. Для меня все просто, да. Я не могу видеть, как разрушаются памятники защитникам Отечества в Великой Отечественной войне. Вот в этом для меня патриотизм. Я не могу видеть, как, унижают стариков, в память о них тоже. Вот в этом я вижу свой патриотизм. Другое дело, каким образом используется этот патриотизм и кто, основываясь на этом патриотизме, чего добивается. Больше хорошего, чем плохого, я думаю в этом. Но здесь надо быть крайне аккуратными. Это человеческое верование — патриотизм — к собственной стране. Иногда говорят, знаешь: «А что вот ты гордишься этим, там гордиться-то нечем. Ну вот посмотри на историю страны. Чем там гордиться-то?» Я говорю: «Как?!», а потом задумываешься: нет, надо действительно расставить все. А потом я сам про себя говорю: а вот мы такие, вот мы такие, в драке не поможем, в войне победим. Вот такие мы люди. И пожалуй, этим можно гордиться. Ну еще и гордиться тем, что люди обладают огромной стойкостью. Конечно, было бы замечательно, если бы история нашего государства Российского была иной, историей постоянного созидания, постоянного, постоянного созидания. Когда враг, который хотел бы заполучить наши земли, наши полезные ископаемые и даже нашу рабочую силу, не стал бы этого делать хотя бы потому, что нельзя бросаться на огромного медведя с вилкой.

Не стоит.

Да, не стоит этого делать. Просто настолько сильное государство, настолько сильные люди, что лучше к ним не подходить. Вот они там, в своей России, живут, строят созидают, друг друга уважают, в Бога веруют и у них все хорошо. Так вот именно и это раздражало тогда. И понимали, что Россия, пойдя по такому пути, будет самой крепкой державой в мире. Именно поэтому и случился, ну чуть раньше, а потом, значит, Первая мировая война и октябрьский переворот. Это было нужно как раз тем силам, которые понимали, что русского этого медведя если сейчас не расчленить, не растащить, не убить, то потом он станет самым сильным.

Но правильно я тебя понял, что то, что сейчас у нас происходит, — это конечно сильно глубже, чем мода?

Ну конечно.

Потому, что мода, все таки под модой мы что-то поверхностное, да, понимаем.

Да.

Ну при всем при этом, а почему мы так боимся этого: мода на…? Вот я, например, часто мне задают вопрос про моду на православие. Я всегда говорю, что мода на православие лучше, чем мода на пиво. Ну лучше. Ну она потом же может и прорасти, да, если мода — что-то поверхностное, может и прорасти, и у кого-то прорастет. У меня есть просто личный пример: два друга моих пошли креститься в свое время. Один — потому что он думал, готовился, читал. А второй — за компанию, можно сказать, что по моде. Но первый лет через пять из Церкви ушел, а второй стал священником. Но для него первое это движение, оно было абсолютно внутри моды. Мне кажется, даже мода, если она особенно связана с тем, о чем ты говоришь, с чем-то глубинным, в ней нет ничего плохого. Или я не прав?

Безусловно, нет ничего плохого. Да и я тоже крестился не в детском возрасте и пришел к этому если не осознанно, то во всяком случае понимая, что это необходимо совершить. И я практически сразу почувствовал во многом, что сделал верно. Я не могу себя отнести, например, к человеку, который жестко соблюдает пост, достаточно часто и правильно ходит в церковь, исповедуется и так далее. Я не могу себя причислить вот к таким людям. Хотя понимаю, что это, наверное, необходимо. У меня внутреннее мое ощущение лишь сходится к тому, что происходит со мной, с моим делом, с моей семьей, с окружающими меня людьми. И в этом я вижу свое верование или веру, если можно так сказать, и понимаю, что с тебя спросится. Это я тоже понимаю. И мне этого достаточно. Может быть для других людей этого недостаточно. Мне достаточно. Мода ходить в церковь, быть воцерковленным, как сейчас, человеком, может, и выглядит модой, но я не думаю, что люди, которые даже смотрят сейчас нас с тобой и слушают нашу беседу, воспринимают нас как людей модных.

Модных, да-да.

Я думаю, что это очень личное дело каждого из нас. И лучше, как ты правильно говоришь, мода на православие, чем мода на пиво.

Вот чтобы тему с патриотизмом как-то завершить в нашей беседе сегодняшней, вот есть такое выражение «патриотический штамп». Ну понятно, о чем идет речь, да? А вот как избегать этого, когда ты снимаешь патриотическое кино, делаешь, не знаю, концерт, как избежать вот этих штампов? Есть какой-то универсальный рецепт?

Ну там, мне кажется, просто излишнего пафоса надо избегать, как и в любом другом деле. Ты делаешь и делай. Не надо при этом кричать во все горло…

«Я — патриот».

… да, я это сделал, я это сделал! Я делаю свое дело, и вам предстоит оценить его: хорошо ли это, плохо, но, я стараюсь делать искренне. В этом весь патриотизм, который только может быть. Но еще, конечно, не давать возможности оскорблять и тебя, и твою страну, и людей, граждан. Особенно тех, которых уже нет в живых. Вот в этом надо быть достаточно жесткими нам всем.


ЛЮБОВЬ

У нас вот тема любви. И у Высоцкого, помнишь, такая песня: «Я не люблю» есть.

Угу.

А вот каким бы был твой список вот этот?

Не люблю?

Не люблю, да. Ну, может, не полный, но…

Ты хочешь спросить меня конкретно, что я не люблю и кого я не люблю?

Нет, кого — это пусть останется, так сказать, между…

Ну, можно согласиться со словами, которые были в песне Владимира Семеновича: не люблю, когда плюют в душу.

Стреляют в спину.

Стреляют в спину. Можно с этим со всем согласиться. Что не люблю, кого не люблю. Знаешь, у меня нет такого жесткого понимания. Вот точно.

Не твоя лексика.

Я думаю, что даже вообще не моя лексика и не моя практика.

Слушай, ну это здорово. Это очень хороший ответ, Игорь Станиславович.

Ну я не могу сейчас тебе сказать, вот что я не люблю.

Ну, мне кажется, это прекрасно. Вот если сходу не можешь сказать, что ты не любишь — это прекрасно. Это лучший ответ из всех, которые я…

Я не люблю когда грязно на улице. Ну это все не любят.

Это все не любят.

Да, не люблю, когда долгая зима, хочется солнышка. Но тоже не люблю. Но, действительно, не моя лексика. Спасибо, хорошо за то, что ты мне сейчас подсказал, значит, формулировку. Не моя. Я могу сказать что я люблю. Вот это я могу сказать.

Скажи, скажи, пожалуйста.

Я люблю, когда я вижу удивительную работу большого мастера, сделанную с сердцем, со знанием природы, хотя бы ощущение природы человека, когда… это будет любое произведение искусства. Или я люблю, когда совсем молодой человек забивает гол тогда, когда нужно. И мы были в 55 секундах от самого страшного кошмара в истории отечественного хоккея. И этот мальчик двадцати лет забивает этот гол тогда, когда нужно. Я вот это люблю. Мы смотрели этот матч, я помню, все вместе, большим коллективом и переживали так, что аж руки тряслись: ну нельзя проиграть в финале Олимпийских игр — кому. Ну вот я это люблю. Я люблю, когда светит солнце, когда собака лижет тебе руку. Я это люблю и понимаю, и готов ее сам поцеловать и облизать, эту собаку. Я могу сказать, что я люблю. Я люблю, когда ярко, талантливо проявляют себя люди. Я это очень люблю.

Я хочу задать тебе еще один вопрос. Мы, как сказать, идем на финал. Можно?

Да пожалуйста, конечно.

Я говорил, по-моему, что у нас в финале это блиц, не блиц — такой вопрос, где надо поставить точку, из серии «Казнить нельзя помиловать». Причем это вообще никак не связано напрямую с тем, о чем мы говорили до сих пор. Оно связано со многими вещами, которые нас сегодня волнуют. Сейчас говорят, с одной стороны говорят, что есть вещи, над которыми нельзя смеяться и даже шутить, тем более высмеивать. Это может быть любовь к Родине, любовь к каким-то близким людям, это вопросы веры. А есть люди, которые говорят: «Юмор — вещь целительная, и даже сатира — вещь такая… помогающая. Поэтому нет таких тем, над которыми нельзя смеяться и тем более шутить». Вот я хочу тебя попросить поставить точку в предложении, связанном с этим. Если мы говорим о вопросах веры, вот здесь: «Смеяться нельзя сдержаться».

Где ты поставишь точку? «Смеяться нельзя сдержаться».

Надо поставить запятую или точку?

Это как угодно.

В вопросах веры человека — и это было у нас тогда, когда даже делал сатирические и юмористические программы, — у нас это было табу: нельзя смеяться над человеческими недугами. Нельзя смеяться над человеческой верой. Нельзя смеяться над страной, Родиной. Я делал жесткие сюжеты, очень жесткие. Но, во-первых, я это делал, любя свою страну и понимая ситуацию, и для меня это было больно. Поэтому были сделаны так сюжеты эти. Но это делал молодой человек достаточно. И многие эпизоды те я бы сейчас бы точно не делал.

Вообще не делал?

Вообще бы не делал. Хотя бы просто из-за того, что мне стыдно на эту тему говорить, мне не хотелось бы так оскорблять человеческие чувства. Так вот, если говорить: смеяться нельзя, вот над чем я говорил сейчас, нельзя смеяться над человеческой верой, нельзя смеяться над человеческими недугами, нельзя смеяться, потешаться, скажем, на костях. Этого делать нельзя. Лучше сдержаться.

Спасибо! У нас в гостях был Игорь Станиславович Угольников.

Две сестры #25

Наталья Гундарева

В день памяти святого равноапостольного князя Владимира Предстоятели Александрийской и Русской Православных Церквей совершили Литургию на Соборной площади Московского Кремля

28 июля 2018 года, в день памяти святого равноапостольного великого князя Владимира, во всех епархиях Русской Православной Церкви проходят торжества по случаю 1030-летия Крещения Руси.

Архиерейский Собор Русской Православной Церкви, состоявшийся 24-29 июня 2008 года в Москве, в память о Крещении Руси постановил в день святого равноапостольного князя Владимира 15/28 июля «совершать богослужение по уставу великого праздника, воздавая должную честь крестителю Руси». В России, Украине и Белоруссии день святого князя Владимира был включен в число государственных памятных дат, отмечаемых общественными празднованиями.

На заседании 14 мая 2018 года Священный Синод принял решение (журнал № 16) провести в митрополиях и епархиях праздничные и памятные мероприятия — конференции, концерты и выставки, посвященные 1030-летию Крещения Руси.

Для участия в торжествах по случаю 1030-летия Крещения Руси в Москву прибыли Блаженнейший Папа и Патриарх Александрийский и всей Африки Феодор ΙΙ и делегации Поместных Православных Церквей.

Торжества в российской столице начались с Божественной литургии на Соборной площади Кремля, которую совершили Блаженнейший Патриарх Александрийский Феодор II и Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл.

Богослужение на Соборной площади совершалось впервые. Престол был установлен на помосте у южной паперти Патриаршего Успенского собора.

В богослужении участвовали главы и члены делегаций Поместных Православных Церквей:

от Александрийской Православной Церкви — представитель Патриарха Александрийского при Московском Патриаршем престоле митрополит Киринский Афанасий, митрополит Йоханнесбургский и Преторийский Дамаскин, генеральный секретарь Священного Синода архимандрит Даниил (Биазис);
от Иерусалимской Православной Церкви — представитель Патриарха Иерусалимского при Патриархе Московском и всея Руси архимандрит Стефан (Диспиракис);
от Грузинской Православной Церкви — епископ Никорцминдский Вахтанг;
от Сербской Православной Церкви — епископ Бачский Ириней, епископ Ремезиянский Стефан;
от Болгарской Православной Церкви — митрополит Ловчанский Гавриил, генеральный секретарь Священного Синода епископ Мелнишский Герасим, представитель Патриарха Болгарского при Патриархе Московском и всея Руси архимандрит Феоктист (Димитров);
от Кипрской Православной Церкви — митрополит Пафский Георгий, архимандрит Стилиан (Стелеу);
от Албанской Православной Церкви — митрополит Аполлонийский и Фиерийский Николай;
от Польской Православной Церкви — архиепископ Вроцлавский и Щетинский Георгий, иеромонах Спиридон (Кузяк);
от Православной Церкви Чешских земель и Словакии — представитель Православной Церкви Чешских земель и Словакии при Патриархе Московском и всея Руси архимандрит Серафим (Шемятовский), помощник представителя иеромонах Александр (Галушка).
Предстоятелям Александрийской и Русской Церквей также сослужили: митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий, Патриарший наместник Московской епархии; митрополит Волоколамский Иларион, председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата; митрополит Валентин (Мищук); митрополит Истринский Арсений, первый викарий Патриарха Московского и всея Руси по г. Москве; архиепископ Сергиево-Посадский Феогност, наместник Свято-Троицкой Сергиевой лавры, председатель Синодального отдела по монастырям и монашеству; архиепископ Верейский Амвросий, ректор Московской духовной академии; архиепископ Солнечногорский Сергий, руководитель Административного секретариата Московской Патриархии; архиепископ Венский и Будапештский Антоний, руководитель Управления Московской Патриархии по зарубежным учреждениям; архиепископ Егорьевский Матфей; епископ Гурий (Шалимов); епископ Видновский Тихон; епископ Дмитровский Феофилакт, наместник Андреевского ставропигиального монастыря; епископ Серпуховской Роман; епископ Иероним (Чернышов); епископ Орехово-Зуевский Пантелеимон, председатель Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению; епископ Балашихинский Николай; епископ Зарайский Константин; епископ Можайский Леонид, наместник Введенского ставропигиального монастыря Оптина пустынь; епископ Бронницкий Парамон, наместник Донского ставропигиального монастыря; епископ Домодедовский Иоанн, наместник Новоспасского ставропигиального монастыря; епископ Луховицкий Петр; протопресвитер Владимир Диваков, секретарь Патриарха Московского и всея Руси по г. Москве; протоиерей Михаил Рязанцев, ключарь кафедрального соборного Храма Христа Спасителя г. Москвы; протоиерей Николай Балашов, заместитель председателя ОВЦС МП; протоиерей Максим Козлов, председатель Учебного комитета Русской Православной Церкви; архимандрит Вассиан (Змеев), настоятель подворья Русской Православной Церкви в Софии (Болгария); благочинные и священнослужители Московских городской и областной епархий.

За Литургией молился представитель Патриарха Антиохийского и всего Востока при Патриархе Московском и всея Руси митрополит Филиппопольский Нифон.

На богослужении присутствовали министр культуры РФ В.Р. Мединский, полномочный представитель Президента РФ в Центральном федеральном округе И.О. Щеголев, мэр Москвы С.С. Собянин, председатель Комитета Государственной Думы ФС РФ по развитию гражданского общества, вопросам общественных и религиозных объединений С.А. Гаврилов, руководитель Департамента региональной безопасности и противодействия коррупции г. Москвы В.В. Черников, руководитель Департамента национальной политики и межрегиональных связей г. Москвы В.И. Сучков.

Среди собравшихся на Соборной площади были заместитель председателя Синодального отдела по монастырям и монашеству, настоятельница Зачатьевского ставропигиального монастыря игумения Иулиания (Каледа), настоятельницы женских монастырей и монашествующие, прихожане московских храмов.

Богослужение транслировалось в прямом эфире на телеканалах «Россия-24», «Спас» и «Союз».

На Соборной площади Кремля были установлены икона и ковчег с частицей мощей святого равноапостольного великого князя Владимира, принесенный из кафедрального соборного Храма Христа Спасителя.

Богослужебные песнопения исполнил сводный хор Московской городской епархии под управлением заслуженного артиста России А.А. Пузакова.

За Литургией исполнялись праздничные антифоны Дня Крещения Руси, написанные в 1988 году к 1000-летию этого исторического события.

По малом входе прозвучали тропари Живоначальной Троице, Всем святым, в земле Русской просиявшим, Крещения Руси, святому равноапостольному великому князю Владимиру.

На сугубой ектенией были вознесены особые прошения, составленные к 1030-летию Крещения Руси:

«Благодаряще со страхом и трепетом, яко раби непотребнии, Твоему благоутробию, Спасе и Владыко наш, Господи, о Твоих благодаяниих, яже излиял еси на Землю нашу от Крещения ея и до ныне, и припадаем, и славословие Тебе, яко Богу, приносим, и умиленно вопием: избави от всех бед люди Твоя и всегда, яко Милостив, исполни во благих прошения наша, прилежно молимся Тебе, услыши и помилуй.

Еще молимся Тебе, Спасителю нашему, чрез благовернаго князя Владимира благоволившему избрати род наш в наследие Свое и в купели Крещения даровати Духа Святаго, о еже Церковь нашу Святую от расколов и нестроений соблюсти, и в единомыслии веры ея утвердити, и миром оградити, услыши и помилуй.

Еще молимся Тебе, Господи Вседержителю, о еже благосердием и милостию призрети на виноград сей, егоже насади и сохрани от всех наветов вражиих Десница Твоя; о еже и в предняя лета даровати наследию Твоему мир и безмятежие, да не умалится и не поколеблется Русь Святая, и да славится в ней Трисвятое Имя Твое, рцем вси Господи услыши и милостивно помилуй».

Святейший Патриарх Кирилл прочитал молитву:

«Всесильный и Превечный Боже наш, Отче Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, Сам Сый всему миру Творец, и всея твари промысление и благословение. Иже и владыку Земли Русския, князя Владимира, к свету истинныя веры наставивый, и тем вся страны наши на земле сей сущия, святым Крещением просветивый и сонмом святых, яко пресветлыми звездами, небо Церкви нашея украсивый. Призри ныне милосердым оком Своим на нас смиренных и недостойных рабов Твоих в сие тысяще тридцатое лето по святем Крещении Руси, благодарное моление совершающих за вся благодеяния, бывшая в Отечестве нашем от лет древних и до ныне и на ниву Твою, Церковь Русскую, приносящую Тебе, якоже плод спасительнаго сеяния Слова Твоего, лики святых. Сподоби убо и нас в их вере, любви и единении пребывати, пагубныя разделения и расколы преодолевати, да Дух Твой Благий почиет на нас.

Пробави Премилосердный Господи, милость Твою ведущим Тя и не познавшим Тебе явлен буди, да от восток солнца до запад вси народи единеми усты и единем сердцем воскликнут Тебе гласом радования:

Слава Тебе Богу, Благодателю, Русь крещением просветившему, во веки веков».

Затем Святейший Патриарх Кирилл вознес молитву о мире на Украине.

На заупокойной ектении были вознесены молитвы «о упокоении душ усопших рабов Божиих, приснопамятных Предстоятелей Российския Церкви, Святейших Патриархов, Преосвященных митрополитов, архиепископов и епископов православных, строителей и правителей святыя Руси и всех во власти бывших, попечение имевших о непорочной вере и с прилежанием, в вере христианского закона, управлявших страною нашею, всех в Земли нашей от лет древних во благочестии поживших и в истинней вере скончавшихся праотец, отец, матерей, братий и сестер наших, всех за Церковь и Русь Святую подвизавшихся, и о еже проститися им всякому прегрешению, вольному же и невольному».

Перед причастием архиепископ Солнечногорский Сергий огласил Послание Святейшего Патриарха Кирилла и Священного Синода Русской Православной Церкви архипастырям, клиру, монашествующим и мирянам в связи с 1030-летием Крещения Руси.

По окончании Литургии Святейший Патриарх Кирилл приветствовал Блаженнейшего Патриарха Александрийского Феодора:

«Ваше Блаженство, Папа и Патриарх Александрийский и всей Африки Феодор! Ваши Высокопреосвященства и Преосвященства! Дорогие отцы, братья и сестры!

Сегодня совершенно особый день для всего нашего православного народа, предки которого приняли Крещение в Киевской купели. 1030 лет истории, которая исполнена была радостями и скорбями, победами и поражениями, но, несмотря на тяжелейший исторический путь, народ наш сохранил веру свою, свою национальную идентичность, сохранил свою культуру. И не просто сохранил, но многократно усилил.

И сегодня Русь, русская культура… Когда говорю «русская», имею в виду и Украину, и Беларусь, и Россию, потому что все это и есть Святая Русь, и народ наш византийцы во времена святого князя Владимира называли «россами» — русскими. В этом смысле мы употребляем это слово. И потому хотел бы сказать, что сегодня эта наша общая культура и наша вера являются не только решающим фактором в сохранении нашей национальной духовной подлинности, но и фактором, обеспечивающим влияние народа, вышедшего из Киевской купели Крещения, на весь мир.

Мы радуемся тому, что сегодня Божественную литургию вместе с нами совершил Святейший Блаженнейший Патриарх и Папа Александрийский и всей Африки. Александрийская кафедра — вторая по чести среди всех Патриарших кафедр. И мы особо сердечно приветствуем Вас, Ваше Блаженство, потому что Вы говорите по-русски, понимаете по-русски, любите Русь Святую, потому что прожили в Одессе многие годы как представитель Александрийского Патриарха при Патриархе Московском и всея Руси, а именно в Одессе было это историческое Представительство Александрийской Церкви. И я радуюсь, что именно Вы сегодня вместе со своим московским собратом, с сонмом духовенства и верующего народа в самом сердце страны нашей, здесь, на Соборной площади в Кремле совершили Божественную литургию. Я сердечно Вас приветствую.

Мы знаем о Ваших замечательных миссионерских трудах по просвещению светом Христовым истины народов Африки. Мы знаем о Вашей любви к Отечеству нашему и к Русской Церкви, и потому сегодня с особым чувством возносили молитвы о Вас и о Церкви Александрийской, чтобы Господь даровал Вам силы достойно совершать свое высокое служение. Еще раз сердечно благодарю Вас за это историческое событие — нашу совместную Божественную литургию в Кремле, на площади в день памяти 1030-летия Крещения Руси.

Молитвами святого равноапостольного великого князя Владимира да хранит Господь Русь Святую, все земли и народы, связанные единой Киевской купелью Крещения, Отечество наше и Церковь нашу в мире, единстве, благоденствии и духовной силе. С праздником всех вас поздравляю!»

Предстоятель Александрийской Православной Церкви произнес ответное слово:

«Ваше Святейшество, Патриарх Московский и всея Руси, возлюбленный Собрат Кирилл!

Окиньте взглядом свою паству, которая верует во Христа. Солнце отражается в куполах этих соборов и напоминает, что Русь всегда была и будет Святой Русью, а напротив нас сияет двуглавый орел — символ Византии. О великих руководителях напоминает нам история — о Константине Великом и о великом князе Владимире.

От лица всех Церквей благодарим Вас. Мы любим Вас и надеемся на Вас. Вся православная семья молится о Вас, Ваше Святейшество, молится о тех людях, которые хотят, чтобы Россия была сильной, но Вы хотели бы, чтобы Россия была также святой.

Мы благодарим Вас, Ваше Святейшество, за любовь, которую Вы питаете к нашей древней Александрийской Церкви. Благодарим Ваших собратьев-архипастырей, клириков и народ за поддержку. Хочу, чтобы Вы были счастливы, Ваше Святейшество, потому что Вы трудитесь ради Христа. Вы держите свой жезл для того, чтобы пасти святую Русскую Церковь. Мы молимся о Вас.

Мы молимся, чтобы мир пришел к украинскому народу, потому что вы — единый народ, который вышел из единой купели, откуда пришло на Русь Православие.

Желаю, чтобы Господь подал Вам всех благ, а прежде всего — многая и благая лета!»

Затем Святейший Патриарх Кирилл во внимание к помощи Московской городской епархии и в связи с 60-летием со дня рождения наградил мэра Москвы С.С. Собянина орденом святого благоверного князя Даниила Московского III степени.

Принимая награду, мэр Москвы сказал: «Ваше Святейшество! Дорогие друзья! Считаю эту большую награду признанием нашей совместной работы Москвы и Патриархии по восстановлению памятников истории и культуры — древнейших храмов Москвы, сложной, долгой, кропотливой работы, которая возвращает нам историческую память и справедливость, работы по строительству новых храмов Москвы. Ваше Святейшество, спасибо Вам большое за то, что Вы уделяете столько внимания Москве и москвичам! Поздравляю всех с праздником — годовщиной Крещения Руси, великим событием, во многом определившим историю нашей страны. Спасибо! С праздником всех!»

«Со своей стороны я также хотел бы поблагодарить Сергея Семеновича за соработничество, за помощь, которую оказывает город в реставрации храмов и в строительстве новых храмов, — сказал, в свою очередь, Святейший Патриарх Кирилл. — Наш мэр отличается от всех других тем, что ни в одном городе мира сегодня не строится 200 новых храмов. В Москве — строится! Так мы и встречаем 1030-летие Крещения Руси. Молитвами святого князя Владимира да укрепляется вера православная в нашем народе! Благословение Божие да пребывает над градом Москвой!»

Затем состоялся крестный ход через Боровицкие ворота Кремля к памятнику святому равноапостольному великому князю Владимиру.

Пресс-служба Патриарха Московского и всея Руси

Михаил Хасьминский и Николай Колосунин

Ведущий: Как быть, если думаешь, что Бога нет? Как Его найти, и что делать, если даже искать не хочется? Здравствуйте! С вами программа «Не верю!» Здравствуйте, дорогие друзья!

Михаил, есть такое для кого-то проблемное или спорное словосочетание как «христианский психолог», «психолог-христианин». Вот кто это такой? Это тот, кто перед приемом клиента или пациента молится, или вместе с ним молится, или тот, кто считает, что вера в Бога — это тоже ресурс для преодоления каких-то травм и проблем психологических?

Михаил Хасьминский: Это не тот, кто молится, хотя и это тоже возможно, да, но это не цель. Это тот, кто относится к человеку с точки зрения православной антропологии.

То есть, ну, есть много разных школ в психологии, все по-разному расценивают самого человека. Кто-то считает, например, что это просто набор каких-то нейронов, и можно таким образом к нему и относиться, кто-то по-другому считает.

А христианский психолог, православный психолог считает, что он должен помогать душе человека с точки зрения учения о человеке христианского, то есть вот настолько гуманного, настолько трепетного к душе человека.

И вообще в душе человека все и заключено, это самое главное. И, соответственно, и психолог работает именно так, не ставя во главу, например, угла, там, собственное материальное какое-то вознаграждение, потому что это было бы, на самом деле, очень странно.

И это, конечно, эффективно, особенно в случаях, когда люди попадают в кризисные, в тяжелые, тяжелейшие кризисные ситуации. Именно в учении Церкви, именно вот в том аккумулированном опыте, который более тысячи лет есть у нашего народа, вот этой социокультурной… вот этому социокультурному фундаменту есть возможность помогать в кризисы.

Потому что, например, кризисы — они были всегда. Всегда умирали люди близкие, всегда люди оказывались жертвами насилия. Каждая война несла за собой, например, насилие. И всегда были, ну, какие-то нестроения в семье и так далее. Но не было ни психологов, ни психиатров, ни психотерапевтов, а люди с этим справлялись, жили, растили детей, передавали им вот эти важнейшие знания и могли существовать.

Николай Колосунин: Они же жили до 35 лет, половину своих детей они теряли во младенчестве, они умирали от инфекционных болезней. И сегодня, вот если мы сравним то время, когда люди жили без врачей, без доказательной медицины и без психологов, да…

Михаил Хасьминский: Я сказал — без психологов и без психиатров. Я не говорил, без врачей люди не жили никогда

Николай Колосунин: Без психиат… и в том чи… в том… в том числе без психологов и без психиатров, да? Это была совершенно другая жизнь. То есть та жизнь, которую мы ведем сейчас, с психологами, с психиатрами, с медициной, с технологиями… Любой из наших сейчас сегодняшних, например, безработных — он многократно обеспеченнее, чем, скажем, там, король XV века, да?

Михаил Хасьминский: А причем здесь это? Я говорю о том, что лю… человек жил, сталкивался с кризисами и преодолевал их.

Николай Колосунин: Но погибал.

Михаил Хасьминский: А вот в наше сейчас время люди сталкиваются с кризисами, жутко страдают, попадают, значит, в наркологические клиники, потому что не могли пережить кризис, попадают в психиатрические клиники. Огромное количество психологов, а боль в душе у человека гораздо сильнее, чем, например, была она, там, в XV-XVIII веке.

Николай Колосунин: Тут я с Вами совершенно согласен, да. То есть наша стала… структура восприятия мира стала более тонкая, более хрупкая, более ранимая. Парадоксально, я с Вами совершенно согласен.

Ведущий: А для Вас выражение «православный психолог» или «христианский психолог» как для неверующего — это нечто странное, невообразимое?

Николай Колосунин: Да нет. Для меня это оксюморон полнейший. То есть я сейчас сразу вспомнил, когда вот Михаил рассказывал эту историю, чем занима… чем занимается православный психолог, я сразу вспомнил самую знаменитую историю о православном психологе прошлого века.

Это нобелевский лауреат мать Тереза, которая устраивала больницы для бедных, для как раз людей, которые попали в кризис в Индии. И единственная цель этого заведения была как можно быстрее пациента перевести в христианскую веру, пока он не умер, потому что дальше о нем, о душе позаботится Бог. Он дальше в хороших руках, и все это лечение, все это… психологические какие-то адаптации — она не нужна, потому что человек болен, и его цель…

Михаил Хасьминский: Значит… Значит, во-первых, мать Тереза никак не могла быть православной, это точно совершенно. Она была католичкой.

Николай Колосунин: Это неважно.

Михаил Хасьминский: Значит, если они лечили, например, переводили, я не знаю этой истории, и как-то опытом матери Терезы я не пользовался никогда. Мы все профессиональные психологи, так сказать, имеющие высшее профессиональное образование. Мы просто по-другому относимся к самому человеку, к его душе.

Есть психиатры православные, которые, естественно, лечат не молитвами, а назначают, там, антидепрессанты, анксиолитики и так далее. Есть люди, которые занимаются неврозами, да, но они по-другому, опять же, относятся к душе. Я вот, например, занимаюсь кризисами.

Есть детские психологи, которые тоже занимаются профессионально, это люди, все, а не то, что мы, там, помолились. Но мы, однако, считаем, что необходимо дополнять и духовным обязательно тоже, чтобы человек мог вот эти ресурсы, которые есть в вере, которые есть вот в этом социокультурном фундаменте, взять для себя и использовать для своего собственного излечения.

Николай Колосунин: То есть духовное — оно, получается, вторично, оно как бы поддерживающая помощь второго плана. То есть мы можем ресурс взять из православной веры, можем из католической, можем из буддизма или из индуизма — какая разница?

Или же мы жизнь вечную ставим во главу угла, и ради нее мы все остальные вещи отодвигаем, либо мы адаптируем человека к жизни здесь, сейчас, к мирской, да, и тогда для нас религия — это ресурсы, религия — это какая-то дополнительная помощь.

Михаил Хасьминский: Хорошо. Я вот Вас спрошу тогда, доктор. Вот смотрите, у человека умирает ребенок. Адаптировать его без понимания смысла… смысла жизни — он попадает в серьезнейший экзистенциальный вакуум.

То есть он любил, его боль разрывает, он думает, где сейчас вот этот любимый человек, или, может быть, это не ребенок, может быть, это родитель и так далее, где, каким образом можно вот это чувство вины, там, перед ним, если оно есть, загладить, и так далее.

Вот всегда, когда мы работаем с чу… с людьми, которые пережили смерть близкого, мы выходим за пределы этой жизни обязательно, понимаете, всегда.

Николай Колосунин: Нет, совершенно необязательно. У нас только что… Вот Вы тоже, насколько я понимаю, застали этот период, да, что, там, вот несколько десятков лет религиозные ритуалы не были обязательными, они, как правило, не совершались, и никаким образом это не влияло на переживание горя.

Михаил Хасьминский: Совершались бессмысленно просто, совершались.

Николай Колосунин: Тем не менее, люди переживали это горе, тем не менее, люди адаптировались, и скорость переживания горя — она от веры не зависит. Мало того, она не зависит от типа веры.

Михаил Хасьминский: Послушайте, я Вам могу сказать вот о том, советском, периоде веры, о котором Вы мне сейчас сказали. Я давно занимаюсь помощью горюющим. Я этот опыт уже изучил. Вот тогда, когда нельзя было говорить, ну, по сути, не было ничего под этой верой, кроме ритуалов, смысл которых никто не понимал, вот тогда появились эти гробы с музыкой и так далее, то, что наводило большей частью жуть.

Но количество людей-инвалидов, психологических инвалидов, которые после этого… то есть невротизированное горе, отсроченное горе, которое просто приводило к инвалидизации, приводило к психическим заболеваниям в одну секундочку, это очень был серьезный процесс.

То есть, когда нет религиозного осмысления, все это приводит в итоге к отсроченному и так называемому патологическому горю, которое описано во всех учебниках, по большому счету, по гореванию.

Ведущий: Вот острый момент. Смотрите, у нас в студии два психолога, которые, каждый по-своему, могут предложить человеку некий выход из страдания. Потому что то, о чем говорит Михаил, это выход с привлечением, ну, если угодно, какой-то религиозной составляющей, представления о том, что… я сейчас, может быть, очень грубо скажу, представления о том, что жизнь смертью не заканчивается, например, в религиозном мировоззрении.

Вы атеист. Вам этот ресурс, о котором мог бы сказать христианский психолог, в принципе не нужен, или Вы чем-то его замещаете, или Вы считаете, что он вреден?

Николай Колосунин: Мало… мало того… мало того — не нужен. Мало того, что не нужен, вреден действительно. То есть то, что сейчас Михаил сказал про психическую инвалидизацию…

То есть я тоже работаю с горем достаточно часто, и с посттравматическими стрессами, расстройствами, и с патологическим горем, и с депрессией какой-то, значит, связанной с потерей. Значит, я очень часто замечаю, что люди в эту религию уходят с головой.

То есть люди… люди, проводив своего близкого человека, они теряют полностью настоящую мирскую жизнь, они теряют… Они уходят в монастырь, они начинают какие-то сорокоусты, молебны, бесконечные какие-то вот эти вот ритуалы, и этими ритуалами начинает замещаться жизнь. Вот тогда происходит действительно инвалидизация.

Ведущий: Я Вас услышал. Да, да.

Михаил Хасьминский: Можно я отвечу? Значит, я не знаю, как Вы работаете с горюющими, я еще ни разу не видел, хотя я работал с сотнями горюющих, чтоб кто-то ушел вот прямо по-настоящему в монастырь. Конечно, я не исключаю, что такие случаи были, но, если бы это было массово, то все монастыри были бы наполнены монахами, чего мы, конечно, может быть, к счастью, может быть, к сожалению, не наблюдаем.

Так вот, сорокоусты те же самые — это не когда человек вообще связь с реальностью потерял, просто стоит, молится, такие случаи, конечно, тоже…

Николай Колосунин: Ну, теряют… теряют… теряют связь с реальностью, конечно.

Михаил Хасьминский: …не совсем, скажем, нормальные, хотя на первых этапах горя, когда человек просто находится в совершенно жуткой фрустрации, и это является способом преодоления вот этого фрустрированного состояния, это благо. Когда это происходит через год, полтора, и когда человек кроме этого ничего не делает и десоциализируется, это надо в каждом случае отдельно разбираться, но это не…

Николай Колосунин: И мы его должны вытаскивать из церкви.

Михаил Хасьминский: …это ненормально в большинстве своем случаев.

Николай Колосунин: Мы его должны убирать из церкви или должны поддерживать.

Михаил Хасьминский: Мы не должны убирать из церкви. Мы должны… Знаете, Святые Отцы и вообще в Церкви всегда говорят, что всего должно быть в норму. Прежде всего, должно быть трезвение, то есть не надо никогда впадать ни в какие крайности. Надо…

Ведущий: То есть не убирать из церкви, а, скорее, помочь найти верное как бы бытование в церкви, верный путь в церкви, срединный.

Михаил Хасьминский: Конечно. Верный путь в церкви и разумный путь, да, то есть к чему всегда призывает православие. И оно всегда негативно относилось к каким-то крайностям, которые… о которых Вы нам здесь говорите. И я Вам больше того скажу…

Николай Колосунин: Михаил, я… я… Это манипуляция на манипуляции, да? Вы сказали, что без церкви люди уходят в патологическое горевание. Далеко не всегда. Далеко, далеко, далеко не всегда.

Михаил Хасьминский: А я Вам скажу, в каком проценте случаев. Хотите?

Николай Колосунин: Хочу. Конечно, хочу.

Михаил Хасьминский: В патологическое горевание и в отсроченное горе уходит больше половины, если нету вот этого осмысления. Знаете, я Вам…

Ведущий: Что такое «патологическое горевание»? Объясните нам, несведущим, и «отсроченное горе».

Николай Колосунин: Невротизированное горе, когда человек переходит, ну… Нормально для…

Ведущий: Когда человеку долго постоянно плохо.

Михаил Хасьминский: Нормально для…

Николай Колосунин: Он… он не отпускает эти отношения, он остается в них, в тех отношениях с покойным человеком…

Ведущий: Много лет после травмы.

Николай Колосунин: Много лет, да.

Михаил Хасьминский: Когда он находит выгоды уже в этом, вот что еще тоже очень опасная вещь. То есть человек вот в этом горе, ему дополнительное внимание, значит, он в этом находит выводы, и он вообще потом из этого не выходит.

То есть это очень тяжелое патологическое состояние. Но вообще, в принципе, человек не может нормально переживать такие моменты, если он думает, что все конечно. Вот любил человек свою жену, жены теперь нет и больше никогда не будет.

Николай Колосунин: Все верно.

Михаил Хасьминский: И ты никто и ничто, и тебя тоже не будет.

Николай Колосунин: И… и… и у тебя продолжается жизнь, да.

Михаил Хасьминский: А тогда в чем смысл тогда вообще бытия для человека? Вы знаете, доктор, я Вам сейчас…

Николай Колосунин: Смысл бытия в бытии.

Михаил Хасьминский: Бытия?

Николай Колосунин: Да.

Михаил Хасьминский: Просто процесс ради процесса, да?

Николай Колосунин: Делать мир лучше, создавать… создавать что-то.

Михаил Хасьминский: А зачем его делать лучше, если он все равно умрет? Я не увижу…

Николай Колосунин: Для… для потомков, для…

Михаил Хасьминский: А это бесполезно. Понимаете, для потомков — это не утешает. Это у нас уже было в советской истории.

Николай Колосунин: Но… но вы… вы… вы-то… вы-то это заменяете просто сказкой, сказкой, которая не имеет даже логического внутреннего непротиворечия то есть как бы. Ну, хорошо, давайте, Михаил, ну…

Михаил Хасьминский: Вы знаете, в чем цель вообще православной жизни? Я Вам скажу. В собственной душе, да… сделать собственную душу лучше. То есть что для этого? Добрее, сострадательнее, как-то по-другому относиться к людям — это разве плохо?

Ведущий: Это программа «Не верю!» Мы вернемся после небольшой паузы.

Это программа «Не верю!» Мы продолжаем наш разговор.

Николай Колосунин: Хорошо, про динамику души. Давайте вот про динамику души. Вот у нас идет душевная жизнь. То есть Вы вот родились, да, там, мальчишкой ходили в советскую школу, говорили тоже, что Бога нет, Гагарин летал, Бога не видал, все говорили это, да?

Михаил Хасьминский: Про Гагарина так никогда не говорил.

Николай Колосунин: Ну, Вы не говорили, неважно.

Михаил Хасьминский: Я не говорил.

Николай Колосунин: Хорошо. Потом, значит, Вы выросли, Вы уверовали, Вы стали профессионалом в психологии. Вы, значит, сейчас на пике своей творческой активности, профессиональной активности. Ваша сейчас душа полностью раскрыта и работает, да?

А потом начинается период увядания, да? Вы, значит, становитесь старше, Вы впадаете в старческий маразм и… Ну, то есть это… ну, если это не от травмы и не от инфаркта, да, то есть как бы это судьба каждого из нас. Со мной то же самое будет, со всеми здесь. И Вы, значит, вот попадаете на небо. В каком состоянии? Вот в сегодняшнем в оптимальном, в слабоумном старческом или в новорожденном? В каком?

Михаил Хасьминский: Послушайте, это типично богословский аспект этой проблемы. Значит, победившим собственные страсти, я Вам так скажу, если Вам это будет понятно. Но, поскольку у нас здесь…

Ведущий: Объясните немножко, в том числе и телезрителям.

Михаил Хасьминский: Значит, вот Вы, Вы как доктор, который занимается алкоголизмом, я так понимаю, и наркоманией, да…

Николай Колосунин: Есть такое, да, и наркоманией.

Михаил Хасьминский: Вот я Вам скажу. Вы, наверное, полагаете, что алкоголизм — это болезнь, естественно, да.

Николай Колосунин: Разумеется, конечно, естественно.

Михаил Хасьминский: Вы будете на этом стоять. А я вот, например, полагаю, что алкоголизм — это страсть. То есть страсть — это вот это патологическое состояние, страдание, да, по-гречески, с которым человек не может справляться. У любого алкоголика если спросить: «Ты хочешь пить?» — он скажет: «Не хочу».

Николай Колосунин: Нет, конечно, разумеется.

Михаил Хасьминский: «А чего ж ты, так сказать, не бросишь?» А он не может. То есть, есть некая сила, которая его к этому толкает. Это страсть. И вот, когда человек в себе вот эти страсти изживает, это вот я вам объяснил с точки зрения православной антропологии, он трудится, и у него есть стимул для этого. Вот у алкоголика просто, например: «Брось пить», — «А ради чего я брошу? Зачем я буду бросать?» А вот…

Николай Колосунин: Вот. Вот именно с этим я и работаю — сделать его свободным, счастливым, творческим человеком, непривязанным к ритуалам к нелепым, не с верой в какую-то, значит, там, будущую жизнь, а сделать вот эту вот нынешнюю жизнь, здесь и сейчас, сделать ее осмысленной.

Михаил Хасьминский: А если нынешней жизни осталось полтора года?

Николай Колосунин: Да даже если день один остался, даже если день один остался.

Михаил Хасьминский: Зачем ему тогда это?

Николай Колосунин: Даже если один день.

Ведущий: Михаил, а для Вас вообще неважна нынешняя жизнь как для православного психолога?

Михаил Хасьминский: Нет, что значит — неважна? Конечно, важна нынешняя жизнь. В нынешней жизни человек должен выполнить определенные вещи, которые ему полезны. Кто такой счастливый человек? Значит, я не знаю, как мой оппонент к этому, например, как он это оценит. Но, на самом деле, этого практически никто не знает.

Но вот я, например, полагаю так: эта жизнь — гармония в душе. Сделать человека счастливым — это, по сути, подсказать ему, и с современными психологическими знаниями, естественно, и с опытом предыдущих поколений, они же тоже не просто так жили, у них опыт какой колоссальный наработан, то средство, чтобы он эту гармонию получил. И вот еще, доктор…

Николай Колосунин: Я совершенно согласен с Михаилом, совершенно согласен, на 100% согласен с Михаилом, на 100%, браво, да, только религия здесь ни при чем.

Михаил Хасьминский: Нет, именно причем, потому что у человека должен быть стимул.

Ведущий: Скажите, а вот если бы человек пришел к вере, и ко всему тому, что Вы ему дали, прибавил бы еще и религиозное утешение, для Вас это было бы чем-то неполезным?

Николай Колосунин: Значит, это неполезным было бы для человека, то есть, потому что вот как раз коренное отличие вот, Михаил как раз к этому хорошо подвел очень, между психологом религиозным и научным норм… психологом, классическим…

Ведущий: Вы еще не сказали «нормальным».

Николай Колосунин: Я хотел, я… да, я вовремя себя удержал за язык. То есть, какая задача у психолога вообще классического? Это помочь человеку найти его собственный путь в жизни, найти ему возможность реализоваться с пользой для окружающих и со счастьем для самого себя.

И такие моменты — они постоянно возникают, потому что человек… Человеку, например, родители говорят, что счастье — это закончить институт, стать инженером, а он, на самом деле, гениально по дереву режет.

Михаил Хасьминский: Ну, а по-Вашему счастье — это что?

Николай Колосунин: Счастье — это найти свое призвание в жизни и делать мир лучше в рамках этого призвания.

Михаил Хасьминский: А если нашел, но потерял призвание? Бывает такое. Дальше что?

Николай Колосунин: Искать новое, новое искать.

Михаил Хасьминский: А зачем все искать, если все равно все смертью закончится?

Ведущий: Михаил, а не получается так, что вот то, о чем говорит Николай, вот задача классического, как Вы сказали, психолога?

Николай Колосунин: Да. И дальше задача религиозного психолога — это загнать человека в одни-единственные узкие рамки. То есть показать ему, что если ты пройдешь вот это вот… вот этот путь, здесь ты будешь молиться, здесь ты будешь поститься, на день шестой ты будешь отдыхать, то, значит, соответственно, ты проживешь простую скучную жизнь.

Михаил Хасьминский: Я Вас… Я Вас услышал. Михаил, это так выглядит? Об этом говорит христианский психолог?

Михаил Хасьминский: Значит, найти человека… Значит, вообще смысл человека — это понять замысел Божий о себе и пройти этот путь. Это, конечно, тема, наверное, не сегодняшнего рассмотрения передачи, я так думаю. И все было бы хорошо, если бы все светские психологи знали хотя бы свой путь. А то иной раз светские психологи делают такие секты вокруг себя…

Николай Колосунин: С религиозными то же самое. Это везде.

Михаил Хасьминский: Нет, подождите.

Николай Колосунин: Это не про светских психологов, это про всех.

Михаил Хасьминский: Так… Нет, почему? Это вот… Я среди православных психологов… я таких вот, которые секты вокруг себя делают, еще пока не знаю, к счастью. Так вот, потому что мы все делаем вот не… не для себя, а как бы в целом, да, для, там, не знаю… для… Как это сказать лучше? Для идеи, да?

Николай Колосунин: Михаил, Вы аскет?

Михаил Хасьминский: Я не аскет.

Николай Колосунин: Вы… вы… вы отказываетесь от материальной стороны жизни? Я что-то не понял.

Михаил Хасьминский: Я Вам хочу привести один интересный аргумент, значит. Мы просто сейчас говорим… Вы говорите просто о крайности какой-то в религиозной психологии, я Вам пытаюсь каждый раз оппонировать и говорить, что мы никакие не крайние, что мы все используем. Поэтому разговор…

Николай Колосунин: И говорите крайности про светскую психологию.

Михаил Хасьминский: Я не говорю «крайний». Я прекрасно сотрудничаю со многими светскими психологами. Я знаю области, например в светской психологии, там, олигофренопсихология, в которой, в принципе, вот православие никак никуда. Вот как есть олигофрен, вот к нему надо определенн… изучают, как с этими людьми, там, лучше общаться.

Есть различные другие виды психологии, в которой просто православный психолог, если он будет, просто сам православный, он в храм ходит, но там нету для… как бы, не знаю… для объяснения вероучения, и ресурсов, по большому счету, в вере, там, нет, потому что это узкие области. А вот когда ты сталкиваешься с кризисом, то это обязательно.

Я Вам приведу один интересный аргумент, который Вы не сможете никак опровергнуть. Я еще занимаюсь очень много профилактикой суицидов и работаю с суицидентами. Так вот, я Вам хочу интересную вещь сказать. Значит, до 60-х годов XIX века мы были, Российская Империя, на самом последнем месте в Европе по количеству совершенных суицидов. Чем дальше…

Ведущий: На последнем — в смысле, у нас было их мало, меньше всех?

Михаил Хасьминский: Мало, да, да, меньше всех, да. То есть, когда во Франции их было 20, в России их было 2. А во Франции после Французской революции там резко скакнуло. У нас, кстати, тоже после революции резко скакнуло.

Так вот, чем дальше люди уходили от религии, от Бога, тем больше становилось суицидов. И, одну секундочку, что сейчас интересно получается? Так вот, шел рост, значит, там, местами где-то он сбивался. Но не будем о причинах, это тема научной дискуссии. Так вот, сейчас, например, на Дальнем Востоке, в среднем, если брать на 100 тысяч населения всех возрастов, более 50 суицидов на 100 тысяч человек.

Николай Колосунин: Странная очень статистика, да?

Михаил Хасьминский: Нет, это официальная статистика Госстата, вот, более 50-ти…

Николай Колосунин: Это очень много. Это очень-очень много.

Михаил Хасьминский: А Северный Кавказ, Ингушетия, например, 2, а Дагестан 3. А среди старообрядцев, исследование проводилось, 0 суицидов. И попробуйте это объяснить какими-то другими, кроме как религиозными, значит…

Просто насколько человек к традиционному религиозному отношению имеет… Вернее, насколько к традиционному… к традициям, да, имеет отношение, настолько его поведение вот в этих вот патологических формах и показывает себя.

Ведущий: Эта культура ему помогает этого не совершать.

Николай Колосунин: Совершенно, абсолютно на 100% согласен. Но ситуация, когда бьют и плакать не дают, то есть человек проживает жизнь в каких-то невероятных ограничениях, без…

Михаил Хасьминский: В Ингушетии Вы были? В каких невероятных, там, ограничениях? Точно такие же ограничения, просто общество не приемлет суицид.

Николай Колосунин: Угу. Те же старообрядцы. То есть они… они живут и в самоограничении, и в ограничениях постоянных от своего собственного общества, то есть как бы. Это… Я недавно смотрел передачу про Дальний Восток тот же самый, там, значит, начали откуда-то репатриироваться, не помню, откуда, старообрядцы и заселять там…

Михаил Хасьминский: Вот именно, да.

Николай Колосунин: Вот. И я посмотрел эту передачу, и вот там показали этих вот несчастных детишек, которые лишены доступа к компьютерам, к само… к образованию, к высшему образованию, к поиску профессии. Они обречены всю жизнь доить коров и молиться. Причем молиться…

Михаил Хасьминский: Можно я? Здесь я не могу не сказать, одну секундочку. Значит, я как раз в рабочей группе Министерства по развитию Дальнего Востока по демографической безопасности. Значит, так вот, на Дальнем Востоке вот эти переселенные… Вот я лично с ними разговаривал.

Николай Колосунин: Я только по передаче сужу.

Михаил Хасьминский: Все там очень даже счастливы, все… а то бы они сюда даже не поехали. То, что у них нету компьютеров, и то, что им не дают на планшете вот эту зависимость в раннем возрасте приобретать, то это, наверное, благо.

А что касается недоступа, с Ваших слов, к высшим учебным заведениям, это совершеннейшая неправда, потому что все учебные заведения Дальнего Востока с радостью открыты для приема старообрядцев, куда они и поступают, и заканчивают. И Вы бы видели эти просветленные лица, светлые…

Николай Колосунин: Как они ЕГЭ… как они ЕГЭ сдают у себя вот?

Михаил Хасьминский: Они учатся точно так же в школе. Их туда… не куда-то на поляну выбросили и забыли про них. Это если просто мы…

Николай Колосунин: То есть, я насколько из передачи понял, там у них своя собственная школа со своей собственной программой.

Михаил Хасьминский: Вот именно.

Ведущий: Это программа «Не верю!» Мы вернемся после небольшой паузы.

Это программа «Не верю!» Мы продолжаем наш разговор. Я наблюдаю за нашей дискуссией про два подхода, скажем так, к психологии. И вот какая картина вырисовывается.

Есть научная, как Вы говорите, классическая психология, которая хочет человеку помочь найти свой путь. Вы при этом говорите, что после этого человек может уйти в религию и сузить какой-то поиск, вектор своего поиска, уйти в какое-то такое зашоренное мировоззрение.

Почему-то мне кажется, что и христианская психология тоже человеку хочет, в принципе, дать все то же самое — помочь найти свой путь, помочь быть счастливым. Но после этого…

Николай Колосунин: Она им предлагает единственный путь, единственный.

Ведущий: Но после этого… как раз к этому и вопрос. Вот то, вот если скажем тогда, религиозное дополняющее, назовем его так, это сужение или расширение возможностей?

Михаил Хасьминский: Это расширение. Я Вам скажу, Константин. На самом деле, говорить о какой-то светской научной психологии — это вообще абсурдно по одной простой причине. Там такое количество школ, и каждая говорит о чем-то своем. Значит, там, одна из школ говорит «ид», «суперэго», «эго». Вот происходит…

Это прямо точно Фрейд взял, скопировал, скопипастил, можно сказать, с христианства, вот так вот все развернул, перевернул и извратил, значит, и огромное количество есть последователей и в других разных школах. Они тоже основывают какие-то свои религии, такие, ну, квазирелигии, да, которые…

Николай Колосунин: То, что скопипастил Фрейд, это неэффективно. То есть мы тут переходим как раз к той самой доказательной медицине, что есть методы, которые доказательно эффективны.

Михаил Хасьминский: Назовите школу, которая…

Николай Колосунин: Когнитивно-поведенческая психотерапия обладает доказанной эффективностью.

Михаил Хасьминский: А чем отлича… Вот я использую когнитивно-поведенческую психотерапию, и я Вас хочу спросить, в чем они противоречат с мировоззрением. Для того чтобы человеку помочь в кризисе, надо в какой-то степени помочь ему поменять мировоззрение.

В когнитивно-поведенческой психологии никакого мировоззрения тебе поменять не удастся, если только какой-нибудь психолог не предложит какое-то свое мировоззрение. Но это будет, согласитесь, менее вообще авторитетно и адекватно, чем, например, тысячелетний опыт, который помогал миллионам людей, которые жили до нас, и то, что я уже сказал, воспитывали семьи и так далее.

Николай Колосунин: Так это… Конечно, конечно, только это были методы, это была калька для древне… древнееврейских скотоводов. Это для… было написано для людей, живших 2 тысячи лет назад про, там, запрет есть свиней, про…

Михаил Хасьминский: При чем здесь запрет есть свиней? Вы видели православных, чтобы они не ели свиней? Вот скажите…

Николай Колосунин: Вот тоже удивительно, кстати. Почему? Потому что в Ветхом Завете четко сказано свиней не есть.

Михаил Хасьминский: Слушайте, ну, давайте мы еще и это обсудим.

Николай Колосунин: А почему нет?

Ведущий: Нет, тут вопрос другой. А религия — это про то, чтоб не есть свиней, про то, чтоб какие-то формальные вещи соблюдать?

Михаил Хасьминский: Нет, конечно. Нет, это, к сожалению, у атеистов — у них настолько плоский… плоское представление вообще о религии.

Ведуший: А вот опыт христианской религии — чем он принципиально отличается от любой другой религии применительно к вашей работе? Вот что есть в христианстве, чего нет, допустим, в буддизме, индуизме, исламе и прочих религиях, что конкретно Вам как психологу помогает работать с людьми?

Михаил Хасьминский: Вот то, что, например, держит… то, что общее есть, да? Смотрите, в православии, в католической религии, в исламе, в иудаизме, и, как ни странно и удивительно, я в прошлом году даже узнал, в буддизме, например, отношение, что душа — это самое важное, что есть у человека.

И душа, получается, не так вот случайно она где-то в человеке возникает. И когда она болит, ведь каждый чувствует, что именно душа болит, а не что-то, там, аксон, нейрон или нейрохимические взаимодействия таким образом происходят. Так вот, душу свою нельзя, например, бросить на то, чтобы она сама себя уничтожила, потому что ты уничтожаешь великий дар Божий.

Все авраамические религии и даже буддизм об этом говорят, и именно это, я позволю себе прямо акцентировать на этом при нашем оппоненте, именно это очень часто останавливает людей, которые стоят на грани жизни и смерти, именно то, что: «Я сейчас не пропаду, вот просто все — раз, что-то со мной случилось, и больше меня нет, и нет ответственности», — а именно то, что будет эта ответственность…

Николай Колосунин: А дальше будет еще хуже.

Михаил Хасьминский: …будут эти страдания, все это будет.

Николай Колосунин: Вечные муки.

Михаил Хасьминский: Да, и в том числе…

Николай Колосунин: То есть особенно садисты будут причинять бесконечно боль человеку за его одну ошибку, да, вечно?

Михаил Хасьминский: Послушайте, значит, если человек сам себе, ему не будут садисты причинять. Он сам ее себе…

Николай Колосунин: Не 25 лет, не 50 — вечно.

Михаил Хасьминский: Послушайте, в случае суицида человек сам себе присудил.

Николай Колосунин: Вечно, всегда.

Михаил Хасьминский: Он в этом состоянии, когда у него разрывалась душа, просто расстался со своим телом. А с чего он решил, что, расставаясь с телом, у него душа перестанет болеть? Ведь то, что душа болит, каждый суицидент, кстати говоря, знает.

И вот здесь вот со светских-то позиций даже ничего не скажешь. Я сам с этими людьми работаю. Я еще, кстати, за всю свою работу ни разу не видел по-настоящему, я здесь подчеркну — по-настоящему, не то вот, о чем Вы рассказывали, там, не знаю, куличи посвятить, там, куда-то сходить, и ритуалы, и так далее, человек, для которого душа — самое главное и самое важнейшее в этом мире, он не совершает суицида, вот в чем дело. Он страдает, у него органическая депрессия, на него страшно смотреть, он мучается, но он не делает этого шага, например. А вот другие…

Николай Колосунин: Из страха перед вечными муками, верно?

Ведущий: Вот это очень важное замечание. Потому что вправду есть такое мнение, это очень важно, и его часто озвучивают, и для людей, которые, как Николай, смотрят на религиозную традицию со стороны, это и вправду часто встречающееся представление о том, что религия — это про запугивание, про насаждение комплекса вины. И вот это то, что удерживает человека в рамках религиозного мировоззрения от чего-то.

Михаил Хасьминский: Я сейчас скажу, как я объясняю тем своим пациентам, которые, ну, вот именно этот вопрос задают и не понимают, да? Они думают, что где-то есть какие-то садисты, которые там, как типа фашистов, которые, там, мучают, ломают кости и все такое прочее.

Значит, надо понимать, что душа — это энергия, да? Ну, я думаю, что это-то все-таки Вы понимаете. Вот каждый день…

Николай Колосунин: Но там же что-то про котлы, про серу.

Михаил Хасьминский: Одну секундочку, я спрашиваю своего пациента, и точно так же я могу спросить и Вас. Вы ведь ужастики когда-нибудь видели, наверное, когда спали, да, ужасные сны видели?

Николай Колосунин: Во-во, да.

Михаил Хасьминский: Просыпались и думали — Господи, слава Богу, это сон всего, да?

Николай Колосунин: Но Господи — так не говорил.

Михаил Хасьминский: Ну, неважно. И видели сладкие очень такие сны. Просыпаешься, надо на работу, и думаешь: вот досада какая, правда? А ведь фабула сна — она во многом объясняет то, как человек прожил день, что, там, произошло и так далее.

Так вот, если к этой метафоре подойти, если человек плохо прожил эту жизнь, если оставил это тело здесь, и осталась вот эта энергия, то вечный сон — вот он, сон, из которого нельзя проснуться. Но он ужасный, но это не пытки, понимаете? Это просто ужас, из которого человек не может проснуться. Его никто не пытает, как вот…

Ведущий: Это не Бог-мститель за сладкую жизнь?

Михаил Хасьминский: Это не Бог…

Николай Колосунин: Смысл в этом какой?

Михаил Хасьминский: Что?

Николай Колосунин: Смысл в этом какой?

Михаил Хасьминский: Смысл…

Николай Колосунин: То есть вечное… вечное пребывание в ужасе, из которого нельзя выйти, нельзя сравнить, да?

Михаил Хасьминский: Слушайте, вечное или невечное — это не нам решать. Нигде, на самом деле, не сказано, что оно… Что такое вообще «вечное» и так далее? Что будет ли какое-то послабление, не будет… Ведь говорят же, что даже самый ужасный грешник, собственно говоря, который перешел границу этой жизни в ужаснейшем состоянии, но делал добрые дела, и по молитвам тех людей, которые остались, которые ему благодарны…

Николай Колосунин: Где такое… Где такое в Библии сказано? Я даже… я даже…

Ведущий: В Библии сказано о благоразумном разбойнике, который был распят рядом со Христом и…

Николай Колосунин: Да, который… который раска… который раскаялся и попросил Христа прямо там, перед смертью. Вот про молитвы родственников, которые способны вытащить из ада, я что-то не читал, честно говоря. Может… может, я где-то…

Михаил Хасьминский: Это предание, понимаете?

Николай Колосунин: А, то есть это не канонические какие-то…

Михаил Хасьминский: Нет, почему? Это канонические.

Ведущий: Предание — это такая же часть церковной традиции, как Священное Писание. Священное предание — это они находятся в очень тесной взаимосвязи и Православной Церковью хранятся и почитаются. Это не апокриф и не…

Михаил Хасьминский: Очень хотелось бы Вам посоветовать, вот прежде чем что-то отвергать, да… Вот мне очень, на самом деле, интересны люди, которые, например, просто берут, отвергают, там, какую-нибудь астрофизику, да? А говорю: «А ты чего-нибудь в астрофизике как бы знаешь, ты в курсе?» — «Нет». — «А чего ты тогда отвергаешь? Ты почитай хоть».

Вот у меня такое впечатление, у нас здесь сейчас дискуссия, я психологию знаю, и я с Вами на одной волне, но Вы-то христианства не знаете, поэтому наш спор какой-то принимает странный… странное направление.

Ведущий: Вы не верите в Бога. Это, конечно, этот вопрос очень такой, может быть, он слишком общий, но в рамках нашей дискуссии мне хочется его задать, потому что на протяжении всей программы Вы вообще саму возможность искренней веры как чего-то настоящего отрицаете. Вы не верите в Бога почему?

Николай Колосунин: Потому что Вы не верите в Шиву с Вишной, Вы не верите в Будду, Вы, то есть…

Ведущий: Для Вас все религии равны, потому что ложные?

Николай Колосунин: Конечно. Нет. Потому что люди с разными религиозными взглядами — они живут более-менее одинаково. То есть мы можем поехать в Таиланд… Вы же были везде, там, в Таиланде, в Китае…

Михаил Хасьминский: Нет, я не был в Таиланде.

Николай Колосунин: Нет? Ну, Вы съездите. Посмотрите, как живут буддисты, то есть, как живут европейцы, как живут протестанты, как живут католики. Побывайте в Белфасте, в Ирландии, в Великобритании.

То есть надо посмотреть на мир и понять, что от религиозных ритуалов, от типа их или от их отсутствия, как, например, в том же коммунистическом Китае, качество жизни человека не зависит. Оно зависит от чего-то еще.

Ведущий: Давайте теперь верующего спросим: почему Вы верите в Бога? Давайте будем говорить.

Михаил Хасьминский: Самый мой простой путь… Знаете, как Феофан Затворник, был такой святой, тоже поинтересуйтесь, он говорил, что: «Я не знаю, спасутся ли католики, а я без православия точно не спасусь». Понимаете?

Вот я, например, руководствуюсь именно этим правилом. Для меня это самый простой путь, и я в нем разбираюсь, и я могу и созидать себя, и в какой-то степени помогать, Господь дает, другим.

Николай Колосунин: То есть это та самая косность и зашоренность, о которой мы говорим, да?

Михаил Хасьминский: А что касается, если Вы такой добрый, хороший человек, и если Вы обходитесь без этого… Знаете, вот в горы идут обычно с инструктором, да, соблюдая какие-то правила, вдвоем, там, и так далее. То есть сложное восхождение совершают обычно, ну, какую-то базу имея, снаряжение. Если Вы такой прекрасный человек, который может без снаряжения, без проводника…

Николай Колосунин: Почему? У меня есть… у меня есть снаряжение.

Михаил Хасьминский: …созидать свою душу, чтобы все было хорошо, ну, прекрасно, мы за Вас только порадуемся.

Ведущий: А какое у Вас снаряжение?

Николай Колосунин: Ну, то есть, вот я убежден в том, что мы можем и должны менять свои мысли, свои чувства, свои действия, да? То есть это основа когнитивно-поведенческой психологии. То есть мы можем…

Михаил Хасьминский: А критерий?

Николай Колосунин: …можем изменять себя в ту сторону, в которую мы захотим. А критерий — это общественная полезность, это самореализация, это удовлетворенность тем, что… что мы делаем. Когда я иду на работу…

Михаил Хасьминский: Самореализация — это не критерий.

Николай Колосунин: Когда я иду на работу и чувствую, что мой труд — он сделал, там, счастливыми других людей, когда я понимаю, что мой труд — он кормит меня и мою семью, когда я понимаю, что я в своем… в своей профессии достиг более-менее каких-то серьезных высот и серьезных успехов, меня это делает… это наполняет мою жизнь смыслом.

Михаил Хасьминский: А когда этого не будет?

Николай Колосунин: Так тогда надо наполнять, тогда надо наполнять.

Ведущий: А Вы считаете, что вот то, о чем Вы сказали, христианину или просто верующему какой-то, может быть, другой религии это несвойственно все, для него это все закрыто?

Николай Колосунин: Есть замеча… Есть замечательные люди, которые верующие, при этом которые ведут полную, абсолютно насыщенную счастливую жизнь.

Ведущий: Полноценную жизнь, да, да.

Николай Колосунин: Конечно. Но вера здесь ни при чем. Если мы уберем эту веру, то человек счастливый, с наполненной жизнью — он будет счастливым и с наполненной жизнью.

Ведущий: Спросим у верующего.

Михаил Хасьминский: Ну, хорошо. Объясню на примере тех же суицидов, да, пожалуйста, на примере людей, которые пережили тяжелое… тяжелое…

Николай Колосунин: Человек, который живет в страхе и боится покончить с собой, это не критерий чего-то хорошего.

Михаил Хасьминский: …тяжелое горе. Я Вам вообще скажу, что критерий добра и зла, что хорошо, что плохо, что хорошо быть добрым, но плохо быть злым, хорошо, например, быть честным, плохо воровать, это, знаете, откуда? Это из декалога вообще-то, это десять заповедей. Именно они вот в нашей культуре всегда задавали вот эти самые правила. Это Вы берете и под себя каким-то образом их…

Николай Колосунин: Вы в курсе, да, что эти заповеди — они немножко как бы, там, из Египта сначала пришли. Вы Фрезера «Золотую ветвь» читали, раз уж Вы, там, в религиоведение ударились? Нет?

Михаил Хасьминский: Значит, Вы, я так смотрю, много читали.

Николай Колосунин: Да. Вы просто сказали, что я не читал про религию.

Михаил Хасьминский: Так вот, я сейчас Вам говорю не про Фрезера, я Вам говорю… Хорошо, во-первых, все десять заповедей не пришли из Египта, вот, и Нагорная проповедь не пришла из Египта, но неважно.

Николай Колосунин: Насколько сейчас… Давайте вспомним эти десять заповедей.

Михаил Хасьминский: Сейчас, одну секундочку. Так вот, да, «Не блуди», «Не укради», там…

Николай Колосунин: «Не вари козленка в молоке матери его».

Михаил Хасьминский: Это уже из другой серии. Мне очень трудно с Вами разговаривать, поскольку у Вас какая-то каша просто.

Николай Колосунин: Не-не-не. Мы… мы… мы… Давайте мы вернемся к тем заповедям…

Ведущий: Вы просто сказали — десять заповедей.

Николай Колосунин: …к Ветхозаветным, конечно, конечно, конечно.

Михаил Хасьминский: Давайте еще Талмуд обсудим.

Николай Колосунин: Потому что десять заповедей, которые Господь дал людям, это заповеди Ветхого Завета, это не…

Михаил Хасьминский: Хорошо, именно… Назовите эти заповеди, давайте.

Николай Колосунин: Так вот, ну, вот я Вам про козленка, например, сейчас расскажу.

Михаил Хасьминский: А козленок ни при чем.

Ведущий: В десяти заповедях про козленка не сказано.

Николай Колосунин: Чего?

Ведущий: В десяти заповедях про козленка не сказано.

Михаил Хасьминский: Ветхого Завета не сказано про козленка?

Ведущий: Не сказано про козленка.

Николай Колосунин: Не сказано про козленка: «Не вари козленка в молоке матери его»?

Ведущий: Совершенно точно не сказано.

Николай Колосунин: Не сказано?

Ведущий: Это заповеди Моисея, они в другой книге, они — это не десять заповедей. Вообще заповедей Моисея больше шестисот, но это другая тема.

Михаил Хасьминский: И Талмуд еще целая книга, которая, там…

Ведущий: Да. Просто чтобы наши зрители вдруг не подумали, что на канале «Спас» сказали, что в десяти заповедях сказано про козленка. Не сказано. Продолжаем.

Николай Колосунин: Хорошо.

Михаил Хасьминский: Это критерии. Давайте вот десять заповедей, давайте.

Николай Колосунин: Нет, давайте Вы, потому что это же ваша книга, а не моя, правда?

Ведущий: Это программа «Не верю!» Мы вернемся после небольшой паузы.

Это программа «Не верю!» Мы продолжаем наш разговор.

Михаил Хасьминский: Так вот, например, Вы что-нибудь имеете против «Не прелюбы сотвори»?

Николай Колосунин: Я про десять библейских заповедей…

Михаил Хасьминский: Так я вот Вам оттуда сейчас цитирую.

Николай Колосунин: Нет, не имею, нет.

Михаил Хасьминский: Насчет измен…

Николай Колосунин: Нет, не имею ничего.

Михаил Хасьминский: …насчет лжесвидетельства все нормально?

Николай Колосунин: А какое… какое это отношение имеет к вере?

Михаил Хасьминский: Это имеет к тому, что именно эти заповеди формировали вообще идентичность того народа, среди которого Вы сейчас живете. Значит, и они не только формировали, они вообще дают понятия добра и зла.

Николай Колосунин: То есть Вы… Вы считаете… Вы… Вы…

Михаил Хасьминский: «Почитай отца и мать свою» — вот если бы этого, например, не было в заповеди…

Николай Колосунин: Отлично, Михаил, спасибо. То есть то буддисты — они без этих заповедей…

Михаил Хасьминский: Пожалуйста. При чем здесь буддисты?

Николай Колосунин: …они… они не почитают отца и мать свою…

Михаил Хасьминский: Слушайте, оставьте Вы в покое буддистов. Буддисты спасаются каким-то своим образом. Может быть, они и спасутся.

Николай Колосунин: Их полтора миллиарда, их полтора миллиарда.

Михаил Хасьминский: И чего?

Николай Колосунин: Они счи… они счи… они считают, что отца и мать не надо почитать? Нет? Они почитают их, несмотря на отсутствие у них этих христианских заповедей. Заповедей нет, а добро и зло есть. Заповедей нет, а «укради» нет… «Не укради нет».

Михаил Хасьминский: Есть про Вишну… Сейчас. Про Вишну есть очень хороший интересный рассказ, как, там, что… я своими словами перескажу, когда он какому-то человеку дал… нескольким людям пощупать в темноте слона.

И вот один сказал, что это не слон, это шланг. Другой сказал, что это столб — щупал ногу. Третий, там, еще что-то делал и как-то по-своему это объяснил. И, в принципе, они все щупали слона. Вот Вы играете на поле того, что, а вот другие что, а вот разные религии, а вот еще разные секты. Понимаете, надо смотреть по результату. Значит, если…

Николай Колосунин: Да, а результат одинаковый для буддистов, атеистов и католиков, и христиан.

Михаил Хасьминский: Очень хорошо. Очень хорошо. Значит…

Николай Колосунин: И наше православное христианство — это маленькая секта, которая, там, в тысяча каком-то году откололась от большой…

Михаил Хасьминский: Нет, секта — это ваша, атеисты. Вот это секта, на самом деле, потому что вы откололись-то как раз от всех.

Николай Колосунин: Почему? С чего бы это?

Михаил Хасьминский: А все остальные, как Вы знаете, в мире и дружбе сейчас живут, нормально, понимаете?

Николай Колосунин: Атеисты — это люди, которые не ве… не верят в выдуманных существ, не верят, и все.

Ведущий: Смотрите, вот у нас наша беседа уже близится к завершению. Я бы хотел по последнему вопросу задать каждому из гостей. Он связан с таким понятием как свобода или, наоборот, несвобода. Вот Вы очень интересно сказали, заметили так, когда речь шла о выборе человеком из всех религий, допустим, одной — православия, что это некая зашоренность и косность.

Но как Вы готовы встречаться с критикой, что и выбор атеистического мировоззрения — это тоже только одно из мировоззрений, это такой же узкий путь, в Ваших терминах, такая же косность. Это же тоже одна из… одна из традиций.

Николай Колосунин: Это очень хороший вопрос. Я немножко по-медицински про него… это самое… отвечу на него, что, например, отсутствие сифилиса — это не болезнь, это не диагноз. То есть отсутствие  веры — это… Отсутствие религиозности, атеизм — это не религия, это не одна из многих религий, это не одна из возможных… возможных верований, да?

То есть как бы это отсутствие верования, это отсутствие вот этой зашоренности, это отсутствие следования прописанным нелепым ритуалам. То есть вот это вот атеизм. Атеизм — это любопытство, это стремление изучать, познавать окружающий мир, делать его лучше. Вот это вот атеизм, это отсутствие религиозности, это не религиозность другого свойства.

Михаил Хасьминский: Послушайте, это тогда по логике, я вот сейчас прокомментирую. Вы с сифилисом это сравнили, но, знаете, отсутствие, там, например, мозгов — это тоже очень печальная вещь. То есть человек вообще, наверное, не может нормально функционировать, а просто, понимаете, просто отсутствие, и все.

Николай Колосунин: Вот Вы, кстати… Михаил, спасибо… спасибо, что напомнили, кстати.

Михаил Хасьминский: Пожалуйста.

Николай Колосунин: Вот Вы, когда говорили про детей-олигофренов, где православная психология бессильна, да, то есть Вы сказали, что там точки приложения…

Михаил Хасьминский: Нет, не бессильна. Я сказал, что православный компонент здесь не может явно быть выраженным в работе.

Николай Колосунин: Да, вот Вы скажите… вот Вы скажите мне, вот эти дети — у них душа есть или нет?

Михаил Хасьминский: Конечно.

Николай Колосунин: Есть. Она, душа, у них слабоумная? Когда… когда они попадут в рай, они будут вот так же просто… Вот я не знаю, там чистая энергия, да?

Михаил Хасьминский: Слушайте, Вы ненормальные вопросы задаете вот именно мне, как будто я определяю, кто каким в раю будет, понимаете?

Николай Колосунин: Но Вы же в это верите, Вы же в это верите.

Михаил Хасьминский: Одну секундочку. Я не определяю, кто будет в раю. Возможно, по их страданиям как раз они будут в раю и в полном сознании. А те, кто был такие вот мудрствующие лукаво, как раз попадут в такие места, в которые не хотелось бы…

Николай Колосунин: А откуда… откуда у них сознание возьмется?

Михаил Хасьминский: Что?

Николай Колосунин: Откуда у них сознание возьмется? Оно у них там разовьется, и они там пойдут в школу, вот я не знаю?

Михаил Хасьминский: Слушайте, я Вас хочу тогда спросить просто элементарную вещь. Вот мы, так сказать, перед эфиром, что… что такое шизофрения? Вы мне тоже на это не ответите, потому что Вы тоже этого не знаете, поэтому не задавайте мне вопросы конкретные — этиологию, патогенез. Не ответите, потому что никто из профессионалов не знает достоверно, что такое шизофрения…

Николай Колосунин: Мы знаем…

Ведущий: Все-таки давайте… уже нам надо завершать немножко. Я бы хотел к вопросу, который о свободе и несвободе, вернуться. Михаил, ну, а для Вас… Вот Вы выбрали одну из вер, только одну — православное христианство. Для Вас это какое-то ограничение, это узость или что-то другое, и почему?

Михаил Хасьминский: Знаете, когда у человека появляются крылья, когда есть, куда лететь, да, а не просто, там, где-то ползать, передвигаться… Вот, в принципе, конечно, если какому-нибудь муравью дать крылья, я не знаю, сможет он эти крылья использовать или нет.

Но мы люди, и мы как раз, я думаю, рождены не для просто, там, проживания до 60-70 лет в виде, так сказать, 90 килограммов кровавой глины, а мы рождены для гораздо большего. И именно к этому должны быть устремлены наши сердца и наша душа.

И любая душа-то — она не атеистична. И я видел, опять же, в том же онкоцентре, как люди из атеистов очень быстро превращались в искренне… искренне и серьезно верующих. Потому что, когда требуется вот тот ресурс, когда требуется цель, когда требуется полет и обоснование для себя самого, для чего ты хочешь вообще исправляться, почему ты не хочешь жить вот этим земным, вот этими страстями, сразу вырастают крылья. Для меня, точно совершенно, это свобода.

Ведущий: Помните, в знаменитом… замечательном фильме «Берегись автомобиля» там такой прекрасный герой Баниониса, который играет, в принципе, такого сомнительного достоинства ксендза, и у него есть такая фраза, она… Это киношный юмор, но всегда есть, о чем подумать: «Одни верят в то, что Бог есть, другие верят в то, что Бога нет». Повторюсь, это не тезис, но просто возможность подумать для себя об этом. С вами была программа «Не верю!»

Отдых

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте, братья и сестры! Его так долго ждут, и он так быстро проходит. Он должен принести энергию, радость, новые впечатления, а приносит иногда некоторым вместо сего усталость, разочарование, новые грехи. Мы говорим о летнем отдыхе, и как его провести правильно. Здравствуйте, братья и сестры!

Тема злободневная, простая, но, и как всегда, важная. Попытаемся выяснить такие некие принципы отдыха, для того чтобы летний, зимний, каникулярный отпуск или другие разные виды отдыха проводить с максимальной пользой и увеличивать КПД своей жизни.

Не просто валяться, не просто где-нибудь лазить, не просто какие-то курортные романы заводить, а именно правильно проводить отпущенное Богом время для пополнения запасов сил и для приобретения новых впечатлений, очевидно. В общем, об этом мы сегодня с вами говорим, и я уже внимательно слушаю тех, у кого есть об этом, что сказать.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Юлия. Я архитектор. Вот хотела поделиться своим опытом. Анализируя на эту тему, я поняла, что в моей семье был такой пример, что работай, пока тебя не свалит болезнь, или пока есть силы. Также всплывают в голове некоторые жития святых, которые говорят о том, что люди изнуряли свое тело, чтобы достигнуть Царствия Небесного.

Вот вопрос в том, как должен православный человек все-таки отдыхать, где мера труда и отдыха? Потому что много работы — это все-таки приводит к болезням, и есть примеры, когда люди рано умирают, и в то же время, чтобы отдых не был во вред, и в какие-то тяжкие не впадать.

Прот. Андрей Ткачев: Да. Я вспоминаю одну такую сатирическую фотографию в доме одном, в котором я причащал одного старенького человека. У него внуки постерами заклеили себе всю кухню и коридор. На одном постере было написано: «Если ты тянешь лямку, как рабочий конь, вечно в трудах, как пчелка, если ты неутомим, как кто-то там еще, то ты осел, а не человек».

Шутка — шуткой, на самом деле, лентяем быть нельзя. То, что Бог лентяям не помощник и не любит лентяев — это аксиома, но семь дней в неделю трудиться тоже нельзя. В чем смысл субботнего отдыха в заповедях, то есть «шесть дней делай работу твою, а седьмой день — суббота, Господу Богу твоему»? В чем смысл шабата? Это… это нам надо тоже понять, потому что здесь есть очень много интересного.

Во-первых, надо просто отдыхать. В конце концов, машина должна отдыхать. Если вы прислушаетесь к тому, как работает холодильник, то он то включается, то выключается. Он не работает постоянно, он перегорит. Режим отдыха и работы — как бы это естественный режим для всего живого, включая животное, конечно же, и для человека. Только человеческий отдых должен быть осмысленно полезным, и это не праздность, конечно.

Отдых — это некая другая форма активности. Это чтение, это концерт, музей, храм, общение. То есть нужно обязательно переключаться в своих формах деятельности и работать, пока не упадешь. Это, конечно, можно только лишь на галере, прикованным к веслу, там, где работа рабская и нетворческая, такая форма концлагеря.

Вы заметьте, как великие люди умели отдыхать творчески в других областях. Прокофьев, известный композитор, он был прекрасным шахматистом. И когда ему присудили какую-то премию за музыку, один из шахматистов мировых, Ласкер, кажется, сказал, что: «Я удивлен не тому, что Вы — хороший музыкант, а тому, что хорошим музыкантом стал хороший шахматист. Я не думал, что среди хороших шахматистов есть хорошие музыканты».

То есть он отдыхал с шахматной доской, кто-то отдыхает с мольбертом, кто-то отдыхает с теннисной ракеткой — это перемена вида деятельности. Вот я за такой отдых. Просто выпить и лечь спать, например, — ну, я против, конечно.

Хотелось бы, чтоб люди творчески отдыхали, меняя деятельность, притом менять ее нужно в противоположную сторону от твоих занятий. То есть, если ты, скажем, грузишь мешки на работе, то тебе нужно на отдыхе работать головой. Телом отдохни, ну, хоть кроссворд порешай, книжку почитай.

А если ты работаешь головой, например, ты преподаватель, у тебя голова забита конспектами, не знаю, там, чем, тебе нужно телесные какие-то формы активности. Тебе нужно в бассейн пойти или, там, на корт пойти, или просто пешую прогулку устроить. Тебе нужно… как раз головой-то нужно отдохнуть теперь, нужно ножками походить, что-то ручками поделать.

То есть надо вот найти для себя эту форму отдыха, и отдыхать необходимо обязательно, потому что работающий постоянно человек — это так же грешащий человек, как неработающий никогда. Работать постоянно нельзя, Бог приказал людям отдыхать, и скотине отдых дать, и всему остальному отдых дать. И земля должна отдохнуть, под паром походить, да? То есть эта пашется, эта сеется, а эта под паром ходит, силы восстанавливает то есть.

Мне когда-то американский офицер один, уж не помню, каким макаром мы с ним общались, он бывший моряк, говорил, что авианосец живет жизнью человека. Год делится на 3 части по 4 месяца. 4 месяца он работает, то есть в океане плавает, выполняет боевые задачи, 4 месяца ремонтируется, то есть отдыхает, заправляется, там, всякое такое, то есть типа, как спит и ест, а 4 месяца он готовится к работе.

То есть наша техника работает, как люди — она отдыхает, учится и трудится. Вот такие три вещи нужно человеку, иначе жизнь будет иметь нечеловеческий характер. Так что вот так надо, не загонять себя в гроб раньше времени, но обогащать себя возможностью переключиться вниманием и силами на другие виды деятельности.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте. Меня зовут Иван. Я учусь в Троицкой православной школе города Москвы. Я хотел бы поднять такую тему, что лето — пора отпусков. Это естественно, и, казалось бы, что организм должен отдохнуть, набраться сил, восстановиться, а тут посты. И как православному человеку, получается, правильно распланировать свое время, и как себя вести в таких ситуациях?

Прот. Андрей Ткачев: Ты имеешь в виду Петровский и Успенский пост, да? Ну, если твои пути лягут в сторону Средиземноморья или куда-нибудь туда, где рыбная пища не является скудной, там, где есть всякие морепродукты, начиная от осьминогов маленьких и заканчивая какими-то акульими гребешками, то тебе будет очень легко поститься.

В этом проблемы особой нету, отчасти оттого, что с путешествующего снимается часть ответственности. Он может есть в силу необходимости то, что предлагается ему этим выбором. Это не есть главная проблема поста. Ну, а если в теплые края путешествовать, то, конечно, ему за счастье будет там и арбуз какой-нибудь, и персик, и все остальное. Химия и мясо не нужны человеку в этом случае.

Так что я в этом проблемы не вижу. Я вижу проблему в том, что человек, выезжающий на отдых, покидающий пределы своего дома, находится в зоне риска. Люди вообще, когда покидают свой дом, уезжают за пределы естественной среды, они склонны вести себя хуже, чем ведут себя там, где их все знают.

Плюс, люди, уезжающие на отдых, они, во-первых, уезжают в неизвестное место — раз, специально расположенное и созданное для отдыха — два. То есть там будет тебе все, что душе угодно: и массажи, и поесть, и отдохнуть, и повеселиться, поплясать. Для этого специально копили деньги, то есть там будут тратить деньги, накопленные за год, на удовольствия.

Ну, и там будет праздность, там не будет никаких обязанностей. Там будет только вольготное житье — чего бы еще такого придумать, чего бы еще такого съесть, чего бы еще такого отчебучить? В этих условиях возникает питательная среда для целого ряда грехов, тогда отдых превращается в какие-то оргии, пьянство или просто праздность и, ну, непонятно, что.

И если компания, например, ты поехал с компанией, которая говорит: «А поехали на экскурсию в горы», — она говорит: «Да ну тебя. Вон магазин рядом — какая экскурсия? Или, там, вот ресторан какой хороший. Вон сколько барышень на пляже. Какие горы?» — «А пойдемте в дом-музей, ну, условно говоря, в Ялте дом-музей Чехова, пойдемте сходим». — «Да иди ты со своим Чеховым, со своим музеем. Мы для этого, что ли, приехали? Вот пляж, вот барышни, вот магазин. Все вот это меня тревожит гораздо больше».

Ладно, пусть бы они мясо ели, но, если человек изначально отрывается от привычной среды, имея в кармане лишние деньги, чтобы найти лишние удовольствия, то, мне кажется, он попадает в зону риска и, скорее всего, он вернется домой согрешившим. Вы как думаете?

Ответ: Здравствуйте. Меня зовут Георгий. Собственно, вопрос: где граница между излишеством и необходимым отдыхом? Потому что вот неделю отдохнул, хорошо, две недели отдохнул, набрался сил, все, и уже руки горят. А у тебя еще неделя. Приходится раньше начинать работать, либо получается излишек времени, отведенный под отдых, но ты уже наотдыхался. Вот что в таких случаях делать?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, тут, видишь, обычно после отдыха люди такие разбитые, что нужно еще отдохнуть после отпуска. То есть людям нужен отдых от отдыха. Потом, это еще и переезды, а переезд тоже мучит человека. Более-менее далекий переезд, перелет как бы все равно выбивает тебя из колеи. Пока прилетел обратно, уже забыл, где ты был.

У японцев, например, в культуре есть такая фишка — приходить на работу раньше, на неделю, на 3 дня, на 4 дня. Они соревнуются, кто раньше на работу выйдет. Там никто не приходит из отпуска на работу в указанный в договоре об отпуске день. Они стараются выйти раньше — доказать свою преданность предприятию.

Они вообще начинают день с гимна предприятию. Они и домой не уезжают после работы, они прямо спят на работе, или рядом где-нибудь снимают какой-то хостел, и живут по 5 дней прямо там, и приезжают в воскресенье вечером. Короче, они помешаны на этой работе.

Конечно, мы такими трудоголиками не будем, потому что здесь пахнет какой-то… каким-то нездоровьем, какой-то душок в этом всем есть. Мы будем, как мы вот ведем себя — ушел, расслабился, поехал, вернулся в срок и не раньше.

Но я бы хотел, чтобы человек, по крайней мере, несколько вещей за отпуск делал — чтоб он брал в руки книги, во-первых. Отпуск — то редкое время, когда можно читать: в аэропорту, в поезде или самолете, в номере, если ты отдыхаешь в отеле. Чтение в обычной жизни человеку не дается. Ну, а когда читать? Ну, когда?

То есть нужно меньше гаджетов, мне кажется, потому что, если на отпуске будет опять то же самое, то это будет не отпуск, это просто ты физически будешь находиться в другом месте, а мозги будут находиться в том же гаджете. Ну, какой смысл?

Путешествия всегда открывают какие-то новые грани в человеческой жизни, обязательно — новое место, новый говор, история какая-то. Здесь есть местная история своя, что, как, какие-то интересные места, куда бы ты ни поехал. Мне кажется, это очень важный фактор расширения кругозора.

Опять-таки, возможны новые знакомства, дай Бог, не греховные. То есть там есть несколько вещей, которые можно делать. И, конечно, нужно оздоравливаться. Современному городскому человеку очень нужно подставить тело солнцу. Сейчас я вспомнил прекрасную историю, которую непременно расскажу после того, как выслушаю вас.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Саша. Я студент 4-го курса МГТУ Баумана, инженер по боеприпасам.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, прекрасно.

Вопрос: Как бы я знаю, как я хочу отдохнуть, но этот отдых — он достаточно экстремальный и, в принципе, потенциально опасный для моего здоровья.

Прот. Андрей Ткачев: По горам ходить? Сплавляться на лодке по рекам? Что-то такое, да?

Вопрос: Что-то вроде этого. Высотная подготовка, в общем. И, ну, в принципе, я знаю, что мне это надо, и для укрепления характера. Я думаю, Господь, наверное, даже и не будет зол на меня за это, за то, что я укрепляю то, что должен укреплять. Но все-таки остается вопрос: если я себе там что-то сломаю или вообще в инвалида превращусь, не дай Бог, это логично или…

Прот. Андрей Ткачев: Это очень логично, Саша. Меня всегда очень тревожит судьба людей, которые рискуют своей жизнью не потому, что Родина приказала, или не потому, что жизнь заставила, а потому, что есть некая нехватка адреналина. Вот особенно глупая смерть — это молодых зацеперов, которые залазят на какие-то электрички, и их где-то там разрядом тока убивает. Бессмысленно закончившаяся жизнь, о которой можно только плакать, плакать и плакать, и больше…

И, конечно, жалко и альпинистов, и парашютистов, и тех, кто сплавляется по рекам в байдарках, если, не дай Бог, на какой-то камень налетает головой человек. Все это некий вид невынужденной возможной смерти или увечья, поэтому такой момент остается.

Хотя есть вещи более-менее предпочтительные — пешие походы по лесам, по горам. Есть риск заблудиться, там, наткнуться на зверя дикого, но это более приемлемо, мне кажется, чем паркур, например, когда люди в городской среде скачут, там, по асфальту и время от времени нет-нет так и бьются, значит, то головой, то ребрами об какие-нибудь железные перила.

То есть это красиво смотреть, когда все получается, но когда вдруг не получается, и человека забирают в больницу, то возникает вопрос — зачем? Поэтому я думаю, что все, что связано с природой, постижением ее красоты и преодолением ее сложности, похвально и благословенно, ну, конечно, с умом.

Если ты идешь с кем-то в компании, надо знать, с кем. Не с каждым можно пойти в лес, в горы. Нужно максимально обезопасить себя, потому что погибать на таком занятии плохо. Гораздо лучше погибнуть в бою за Родину. Смерти молодых, не худших людей общества, сильных, смелых, талантливых по-своему — это обидно.

Я недавно смотрел фильм про Эверест. Оказывается, у альпинистов есть такой принцип — не подбирать умирающих. Там так тяжело двигаться, в горах, каждый шаг дается с таким трудом, что человек, поднимающийся вверх и видящий замерзающего здесь человека, он не имеет сил прекратить восхождение и потащить его вниз.

У них такой закон: идешь наверх — оставляй его. Спускаешься — не трогай его, пусть лежит. И там прямо эти горы усеяны трупами замерзших, обморозившихся. Это все знают альпинисты, но законы их бытия таковы, что в редких случаях они вызывают вертолет, не каждый может подлететь к этому месту, чтобы транспортировать больного или умершего.

Но, как правило, они просто проходят мимо наверх, мимо вниз, и знают, что если я буду замерзать здесь, мимо меня также будут идти альпинисты. То есть какое-то бесчеловечие в этом всем есть, в этих экстремальных видах. Странная изнанка — все вроде бы хорошо, смельчаки, красавцы, но все-таки какое-то смущение здесь у меня остается.

И хочется, чтоб вы и друзья ваши, которые с вами разделяют ваше увлечение, залазили на отвесные скалы или сплавлялись по рекам где-нибудь в Сибири и возвращались живыми домой. Это очень хочется. Поэтому надо брать благословение на путешествие, перед тем как ты взял байдарку и отправился на Алтай куда-нибудь, да?

Вот Федор Конюхов у нас есть, то есть вот редкий человек. Куда он только не лазил и не летал. То есть в каком-то тазике он переплыл Атлантический океан, один на один со стихией, потом спускался в Марианскую впадину, облетал мир на воздушном шаре. Он везде говорит: «Я Бога ищу, я Богу молюсь. Мне хорошо одному с Богом. И вот стихия, Бог и я, и больше никого нет».

Я думаю, надо брать благословение на такие путешествия экстремальные обязательно, хорошо готовиться, разрабатывать маршрут. Ваши руки, ваши ноги, ваша голова нужны, и родителям, и Родине. Надо сохранять людей в целости и сохранности.

У меня сердце кровью обливается, когда подумаю, сколько людей бьется на машинах без толку, просто за превышение скорости, за пьяное вождение. Сколько людей погибает без толку от передоза какого-нибудь или от бытовых драк, например, просто ужасно. Поэтому надо беречь себя, не потому, что ты трус, а потому, что бессмысленная смерть — это худшая форма закончить жизнь. Поэтому берегите себя.

Знаете, когда были греко-персидские войны, когда огромная Персия, империя, воевала с маленькими городами Греции, за то, чем греки гордились и гордятся всю жизнь, там был такой случай. Греки взяли в плен несколько персов, сняли с них одежду и выставили их, так сказать, в обнаженном виде перед греками.

А греки — как бы у них была культура обнаженного тела, культура бега, плавания, бокса, метания, всякого там бросания, поднимания тяжестей. То есть они были очень спортивные, такие закаленные люди, особенно спартанцы. Спарта вошла вообще в пословицы, благодаря этому воинскому духу.

А персов этих, когда с них постягивали эти верхние одежды, они оказались незагоревшими, с какими-то дряблыми мышцами, такие, ну, то есть ничего такого. Греки захохотали: «Что… Мы, что, воевать с ними будем теперь? Разве с таким врагом можно воевать? Да такому врагу стыдно проигрывать, сколько бы их ни было». Понимаете?

Современный житель города — как бы он, ну, чахлый, дохлый часто бывает, потому что сидит в помещениях, смотрит в монитор, дышит пылью, вечно в ушах наушники, перед глазами какая-нибудь электронная штука. Качается в метро, ест полуфабрикаты, химией напичканные, ну, откуда ему чего-то там взяться, да?

Ему нужен именно активный отдых, нужен воздух, нужны горы, нужна вода, нужна река, нужен лес. Нужна мускульная нагрузка, закалка воли, нужно, действительно, развитие в себе этого лучшего, нужно обязательно.

Я считаю, что современный человек отдыхать должен именно как-то вот так, внесением такого спартанского компонента в свой отдых. Либо ты развивай здесь, либо развивай здесь, но что-то развивай. Читай, путешествуй, узнавай, вникай, либо, значит, трудись, потей, закаляйся, как сталь.

Солнце, воздух и вода — надо, чтоб наши лучшие друзья. Это хороший лозунг, это прекрасная вообще, на самом деле, вещь. Вот облейтесь холодной водой — и хандры как не бывало. Вот тоскует человек, вот плохо ему, все плохо. Да ты в душ залезь и холодной водой окатись — куда все пропало? Разотрись потом махровым полотенцем — все, кровь побежала, ты здоровый человек, уже. Какая хандра?

Для физически здорового человека хандры нет. Хандра — это именно замедление течения крови в организме, это медленная кровь, умножение желчи в организме, отсюда меланхолия всякая, там. Это вот так считали древние физиологи. Какие еще идеи по части отдыха? Давайте, открывайте сокровищницу.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка. Я Екатерина, я преподаватель. Хотелось бы вообще в первую очередь просто поблагодарить Вас за то, что Вы общаетесь с молодежью. Низкий Вам поклон, батюшка, за такую работу. Спасибо большое.

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо.

Вопрос: Я бы хотела, во-первых, что спросить. Вообще, ну, вот, например, Корея — это одна из самых богатейших стран, но там такое количество самоубийств оттого, что эти люди, действительно… Вот у нас вопрос, что как научиться отдыхать? И вот они не умеют отдыхать.

То есть для того, чтобы они поняли разницу между работой и отдыхом, они ходят в крематории, они ходят, то есть, в такие места, где ты можешь осознать, насколько жизнь бытия — она коротка. И, в принципе, сейчас современный мир — он построен на том, что, конечно же, работоспособность, чем больше ты работаешь, тем больше отдача.

Людям кажется, что, да, это будет приносить им больше благ, но получается отчасти наоборот. Как правильно относиться к этому отдыху, ну, Вы отчасти ответили, но самое главное, что отдых — он приносит вот эти вот блага нам, он дает нам эту отдачу, либо мы слишком много ожидаем?

И второе. В моем окружении многие люди, ну, не умеют отдыхать, в том числе иногда даже я себя ловлю на том, что я не умею отдыхать. То есть я настолько погружаюсь в работу, и когда наступают какие-то дни выходных, ты задумываешься, как правильно их провести.

Потому что тебе кажется, ты настолько находишься в этом, как белка в колесе, ты постоянно ходишь по этому кругу, ты бегаешь. И потом ты останавливаешься, ты оглядываешься, и понимаешь, что, а я… а я не знаю, а как правильно отдыхать?

Можно съездить в монастырь, в воскресенье можно сходить в церковь, но есть еще вот этот… как бы духовное такое, духовный твой отдых. Батюшка, вот как правильно направить себя на духовное высвобождение, особенно, если человек, может быть, не особо воцерковленный, и вот он хочет отдохнуть, и чтоб это было ему в пользу?

Прот. Андрей Ткачев: Что касается нашего с вами отдыха, то есть как это — переключаться, мне кажется, что нецерковному человеку необходимо расширить, по крайней мере, свой культурный кругозор.

Был такой архиепископ Иоанн Шаховской. Он жил в Сан-Франциско, ну, из эмиграции, из княжеского рода. У него есть такая книжечка «Апокалипсис малого греха», где он пишет не про большие грехи — убил, украл, а про маленькие — закурил, выругался. Про то, что мы запутаны как бы вот в мелкую паутину малого греха, и мы его не замечаем, не даем оценки должной, а он тоже опасен.

Он там пишет, что вот театр. Если человек знает, что такое Всенощная, что такое Литургия, может быть, в театр ему ходить не нужно. Но, если у человека только низкие формы досуга — козла забить, пива попить, то есть выше КВН он не прыгает, тогда сходить в театр — для него это целое событие.

И, если он попадет на удачную пьесу, которая тронет его за душу, если этот суровый дядька вдруг заплачет впервые почему-то, то есть его пробьет как бы происходящее на сцене, это будет великое культурное событие.

Понимаете, мне кажется, что этого тоже не хватает современному человеку — прийти в музей, пойти в театр, послушать музыку, например, Рахманинова или Мусоргского. Мне кажется, такие культурные усилия над собой очень нужны человеку. Это может дать потом, впоследствии, какие-то интересные плоды, потому что этого не хватает.

У нас была целая эпоха. Я помню, когда я подвозил людей в силу разных обстоятельств, и у меня настроен был приемник на радио «Орфей», и там, допустим, какая-то симфоническая музыка звучит. Человек садится и говорит: «А нельзя что-нибудь другое включить? — как бы его раздражает, — Что вы слушаете такое?»

Я говорю: «Ну, как что? Это 7-я симфония Бетховена. Ее слушали в блокадном Ленинграде, например, постоянно. Немцев это, кстати, очень удивляло. Музыка раздавалась аж до немецких позиций, и немцы говорили: «Как, они Бетховена слушают? Мы ж с ними воюем».

Потому что в Англии в Первую Мировую войну было запрещено слушать Баха и Бетховена. И даже швейные машинки «Зингер» все повыбрасывали на мусорник. Все, что было с немецкой маркировкой, все пошло в мусорник. «И слушаешь», — говорит. «Да, это Бетховен, 7-я симфония». Говорит: «А можно кого-нибудь другого, ну, там, “Boney M”, например?»

Человеку нужно совершить усилие над собой, чтоб выйти за пределы себя. А когда еще, как не в отпуск? Подмосковье — оно такое богатое, вокруг нас столько усадеб, Архангельское, например. Приди, и удивись, и походи, и подумай. Это же вид активного досуга. Ноги устанут, день пройдет быстро, голова переполнится впечатлениями, но это и есть то, что нужно человеку, то, чего ему не хватает.

Мне кажется, надо делать то, чего не хватает. Кому не хватает физической нагрузки, бери гантели или покупай абонемент в зал, иди, занимайся — тебе не хватает. Тебе не хватает как бы, там, знаний, вот тебе книжки, вот тебе то, вот тебе се — занимайся. Кому чего не хватает.

Вопрос: Добрый день, отец Андрей. Меня зовут Ульяна, я преподаватель. Вроде есть дни отдыха, есть отпуск, есть смена деятельности, но у человека зачастую остается внутреннее напряжение. Как вот с ним справиться, как не превратить отпуск в какие-то страшные тоже дни, когда мысли о работе, о каком-то внутреннем напряжении не дают покоя?

Прот. Андрей Ткачев: Я не знаю. Я понимаю, что Вы спросили, но я не знаю, как ответить на этот вопрос. Если Ваш характер такой малахольный, если Вы такая, как на сковородке только, то Вы и на отдыхе будете, как на сковородке.

Есть такие люди, может, отчасти я тоже к ним отношусь, и это меня мучит, и я хочу от этого избавиться. Вот у детей это часто бывает. Ты говоришь ребенку: «Сейчас, дети, мы с вами пойдем, покатаемся на машинках этих в Парке Горького, а потом, после этого, пойдем на мороженое, а потом пойдем с вами, там, еще на кораблике покатаемся».

И вот вы еще только на машинки сели, они уже: «А когда мороженое?» Они уже забегают… То есть, не наслаждаясь тем, что есть, он прыгает сразу к следующему. Пошел за мороженым, говорит: «А где кораблики?» — такой. И поэтому вот это детское настроение души, когда он… в руках одно, а мысли уже о другом, ты не наслаждаешься этим, а уже думаешь про третье.

Вопрос: Ну, просто это проблема вообще очень многих моих сверстников.

Прот. Андрей Ткачев: Очень многих, да. Мне один товарищ рассказывал, знакомый, говорит, он был водителем у одного очень какого-то богатого человека такого, что-то, там, такое, все. Тот очень любил охоту и рыбалку, и там, и там они пили с друзьями.

И он, когда приезжал на охоту, он уже думал про рыбалку. Он уже на всех орал, он уже нервничал, потому что он спешил на рыбалку. Когда приезжал на рыбалку, он уже спешил обратно на охоту и опять орал, нервничал, и как бы все были в стреме, а он уже спешил на охоту обратно.

Вот, конечно, это больная душа, но и нужно признать свою болезнь, и нужно жить здесь и сейчас. Как прекрасно говорил Паскаль, если покопаться в наших мыслях, мы найдем там прошлое и будущее, и почти никогда не живем настоящим. И то одно, что нам принадлежит, не является нашим, потому что мы им пренебрегаем.

Человеку нужно учиться жить сегодня, конечно, помнить прошлое, конечно, готовиться к будущему, но жить-то нужно сейчас. Это касается, в том числе, и отдыха, потому что, если ты приехал, расслабься, все, расслабься.

Как кошки умеют это, наверное. Кошка, где легла, там и растянулась. Она вечно сегодня живет. Мне кажется, это экзистенциальное животное, которое живет вечно сегодня.

Вопрос: А молитва может быть отдыхом, или это все равно труд?

Прот. Андрей Ткачев: Молитва отдыхом быть не может. Это, во-первых, обязанность почетная, во-вторых, это труд. Иногда это деликатес, некая сладость, иногда это боль и мука, но отдыхать на молитве, мне кажется, менее всего получается.

Ну, это разве что лечь на пляже, значит, заклеить нос, чтоб не обгорел, чем-то, там, этим самым, очки одеть, чтоб не узнали, шляпу надвинуть на себя, поставить, что там, транзистор слева, банку пива справа, жизнь удалась, и читать «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей».

Ну, можно и так, конечно, да? Но это несколько комично, правда? Вот в воде молиться можно. Подальше заплываешь за буйки и читаешь «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение». Там все, что знаешь, то читаешь, и «Отче наш», и «Богородицу».

Можешь помолиться за всех, кто плавает, чтоб не утонули. Или, например, вот сидишь на берегу, кораблик плывет: «Благослови кораблик», — хоть глазами даже так: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», «Мир всем, плывущим по морю». Вот самолетик взлетел, например: «Благослови самолетик. Храни, Господи, всех, летящих по воздуху».

В этом смысле, ну, отдых ли это? Это не отдых. Это… это некая такая включенность в работу. Все равно ты включен. А вот малахольничать нельзя. Держать в руках одно и бежать к другому как бы — это отнять от себя все виды удовольствия, в этом смысле да.

Если мы в себе это опознали, то надо от этого избавляться. Мы сегодня, сейчас живем, и надо оценить это. То есть я сейчас живу. Как остро чувствует человек жизнь перед смертью, например. Это вот есть «Последний день приговоренного к смерти» у Гюго, или у Достоевского есть в «Идиоте», когда: «Вот еще целую улицу жить буду», — думает про себя человек, которого на казнь везут.

Говорит: «Вот открылось окно, и солнечный зайчик побежал на другую стену. А вот цветы растут на подоконнике. Вот еще улицу одну жить буду. Еще так много жить, и жить, и жить, еще дышать можно, еще…» Там такое очень острое переживание.

Конечно, так жить нельзя каждую секунду. Просто душа перегорит, как лампочки от большого напряжения. Но как-то близко к этому, то есть ощущать сегодняшний день, надо. Это касается и работы, и учебы, безусловно.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Никита. Я художник. Вы говорите: «Благословите всех плывущих, чтоб не утонули». Само слово «благословение» — то есть это благое слово или благая слава? Но благословляет же Бог, а ты как бы являешься проводником. То есть чуть-чуть об этом поговорить хотелось.

Прот. Андрей Ткачев: Benedictus — да, это благое речение, то есть благое слово. Господь говорит: «Благословляющих Меня Я благословлю». То есть мы можем благословлять Бога, так мы и говорим: «Благословен Бог наш». Надо научиться благословлять Бога на всякое время, на всякий час.

Например, вот как бы мы благословили, например, Бога, исходя из того, что мы сейчас сидим в аудитории и общаемся. Мы можем сказать: «Благословен Господь, давший нам возможность пообщаться», — так, чтобы другие это слышали, на общую пользу. Вот, например, дождик пойдет, вы можете сказать про себя: «Благословен Тот, Кто посылает дождь на землю», — потому что нам Писание говорит: «Это Бог дождит на праведных и неправедных». Солнышко встало после дождя: «Благословен Бог, повелевший солнцу воссиять».

Благословлять Бога можно всегда. Как есть псалом 33-й, там говорится: «Благословлю Господа на всякое время, выну хвала Его во устех моих», — то есть в болезни можно Бога благословлять. «Благословен Бог, смиривший меня», — то есть я был гордый, скакал, как конь по лугу, а теперь я охаю, лежу и встать не могу. «Благословен Бог, Который меня смирил».

Ну, то есть всегда можно Бога благословить, и Он в ответ благословляет тебя Своими благословениями. А других людей можно благословлять именно как бы именем Господним. И старший младшего, например мама сына или мама дочку, священник — паству. То есть «Благословение Господне на вас, — говорит священник, — Того благодатию и человеколюбием».

А когда ты видишь тот же кораблик, плывущий по волнам, и ты желаешь добра всем тем, кто плывет в нем, то ты говоришь: «Сохрани, Господи, от всякого зла людей, плывущих в этом судне», — это и есть, собственно, благословение, то есть пожелание блага с призыванием Бога — это есть благословение.

И в ответ на это Бог благословляет через нас, благословляет кого-то. И нас может благословить за то, что мы, сидя с коктейлем в руках в шезлонге под зонтиком, думаем не только о коктейле и о шезлонге, а думаем еще о тех, кто по морю плавает и по небу летает. Это ж тоже Богу приятно, что мы о ком-то думаем.

Ведь начинается все не с того, что ты вскочил и побежал, например, кровь сдавать в донорский пункт. Ни с того ни с сего ты не побежишь никуда. Начнется все с того, что ты подумаешь об этом, потом созреет какое-то желание, потом желание реализуется именно так, а не иначе.

То есть сначала бывает знакомство, потом любовь, потом зачатие, потом вынашивание, а потом уже рождение. То есть рождение добрых дел — это потом, сначала нужно подумать что-нибудь хорошее. Это самая трудная сторона хороших дел — научиться думать хорошее.

Вот, например, вы знаете много людей, которые, работая, поют? О! Вот это признак того, что человеку труд в радость, когда он работает и поет. Кузнец, например, там: «Во кузнице молодые кузнецы, бум, бум, бум, бум, бум-бум-бум!» Ну, не знаю, там, шить можно и петь, косить. Люди косили и пели.

А в «Онегине», помните, когда барышни собирают, эти дворовые, землянику, они песню поют. Хозяйка им приказала, «чтоб барской ягоды тайком уста лукавые не ели». То есть они поют, для того чтоб не есть как бы то, что собирают.

Но люди вообще, когда работали, пели, это значит, что для них был труд отчасти отдых. То есть они находили силы попробовать петь, например, в условиях, когда тебе ничего не нравится. Когда ты, например, идешь к зубному, попробуй-ка спой какую-нибудь песню, только какую-то очень печальную можно. Поэтому вот интересный критерий, например, если люди, работая, поют, то им и отдых не нужен. Люди раньше всю жизнь пели.

Мне один старый священник, уже покойный, рассказывал, как он в одном селе служил, и все село пело. Вот бабки сели, говорит, семечки лузгать, потом говорят: «Давайте споем что-нибудь». — «Давай». Сидят, поют три или четыре старухи какую-то песню. «Давайте эту споем». — «Давайте», — поют, там. Потом колокол бум-бум-бум, к вечерне ударил, они платочки одели, перекрестились, пошли в церковь петь. Там будут теперь петь.

Сейчас же люди не поют, вы заметили, что не поют? А то, что поют, это петь нельзя. Это ж какое-то такое: бум-цык-цык, бум-цык-цык, такое… какие-то такие, вой такой кобеля на вьюгу.

За столом не поют, кстати. Застолья превращаются в угрюмые пьянки. Хозяйки так, значит, уже в нервах относят и приносят, пустое уносят, свежее приносят, а мужики как бы наливают, и так все угрюмо получается, безра… А петь не умеют, петь забыли, голоса нет. Раньше был, теперь куда-то делся.

Вот и жизнь такая как бы невеселая, потому что петь перестал народ. Кстати, если мы это тоже попытаемся возродить, нам будет веселей на свете жить. «Нам песня строй пережить помогает». Помните, это есть такой афоризм?

Вопрос: Отец Андрей, добрый день. Меня зовут Алина. Я филолог. У меня такой вопрос. Когда мы уезжаем на отдых, особенно жители больших городов, вырываемся из своего вот этого колеса, мы попадаем, особенно, если куда-то на природу, в другой мир, новые места. Особенно, если получается отключиться от связи, от гаджетов. То есть ты попадаешь в такое состояние, ты отключаешься, тебе хорошо, душе хорошо.

Но наступает момент, когда нам нужно возвращаться. И возвращаться нам нужно не только к труду, к работе, а чаще всего к каким-то своим бытовым проблемам, к рутине, снова в это колесо, вот в эту круговерть, где не всегда все бывает хорошо, так, как было где-то на отдыхе. И состояние сменяется, скорее, на какое-то, может быть, уныние, тоску. Вот как этого не допустить, что с этим делать, как бороться с этой тоской?

Прот. Андрей Ткачев: Вы вот сейчас говорите, а я вспоминаю, как мы однажды с супругой ездили в Египет и возвращались оттуда. И как в автобусе уже, который вез нас прямо к самолету, одна девушка, лежа лицом на плече у своего молодого человека, они, видимо, вдвоем отдыхали, навзрыд прямо рыдала, прямо как… как будто у нее кто-то умер.

Она не хотела уезжать, видимо, первый раз выехала на все эти африканские юга, и как-то так ее разморило, там, этот All inclusive, это все, что она вот прямо плакала так, как будто… будто она его на войну провожала. Они вместе просто домой летели.

Как это говорится? «Делу время, потехе час», да, есть такая пословица. Означает смысл ее, что делу нужно время, а потехе час. То есть 23 часа нужно делу, а потехе часик, поэтому пора и честь знать.

Как в гостях засиживаться нельзя, то есть посидел, чувствуешь, уже, значит, ты утомляешь собою. Значит: «Спасибо, гости дорогие, все, милости просим к нам. До свидания, до свидания». Даже, если задерживают вас: «Да нет, останьтесь», — «Да нет, нам пора». Надо ж понимать, что этикет требует задержать, а ваш этикет требует уйти.

Это, знаете, как в армии отпуск. С армии в отпуск приходит боец домой, и весело ему, там, эта неделя пролетает, как день, а потом нужно опять в форму одеваться и ехать в часть, и вовремя, чтобы не опоздать, чтобы не наказали.

Так что нужно возвращаться обычно к своим занятиям, и нужно к этому готовиться заранее, потому что отдых — это не жизнь, отдых — это просто отдых. Жизнь — это все вместе, и труд, и отдых в своем сложном сочетании.

И вступать нужно в рабочую жизнь, опять-таки, без страха и упрека, значит, ну, что ж? Пришла, значит, поехали, и все, хватит отдыхать. Еще потом будет и на нашей улице праздник, еще потом отдохнем. Это требует некой трезвости мысли такой, мысль должна быть включена. Так что человек хозяйничать собой должен в этом отношении.

Конечно, всем бы хотелось валяться всю жизнь, выдумывать себе удовольствия. А потом, знаете, по нарастающей захочется выкупаться в кобыльем молоке, чтоб кожа была гладкая. А потом захочется, значит, какой-то такой сложный массаж, там, значит, курс пройти, чтобы никогда не стареть.

Потом захочется, чтоб тебя заметил весь мир, какая ты красивая, а потом начнется куча проблем, поэтому лучше на работу, на работу быстрей. Когда человек работает, у него проблем меньше. Говорят, когда котел горячий, на него мухи не садятся.

На отдыхе к человеку липнет все на свете. Это хорошо, если вы гаджет в сторону, все в сторону, и по лесу хожу, псалмы читаю. Тогда хорошо. А если нет?

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Мария. Я специалист отдела персонала международной фармацевтической компании. Я хотела бы поговорить про наше окружение, про друзей, с которыми мы обычно ездим. У нас, я думаю, что у всех есть верующие и неверующие друзья, и от этого порой зависит наше времяпровождение на отдыхе.

Если взять неверующих друзей, но очень близких нам по духу, если мы выбираем такую компанию, и мы едем в какую-нибудь страну, совершенно неправославную, скажем, недели на две, на три, как себя вести верующему человеку, притом что на отдыхе у него нет возможности посещать богослужения? Он может читать какие-то молитвы самостоятельно.

И как правильно выстраивать общение на отдыхе со своими друзьями, с которыми находишься под одной крышей, так тесно общаясь? Стоит ли с ними говорить о Боге, и насколько открыто?

Прот. Андрей Ткачев: Молодец. Я сейчас сразу скажу то, что… на что Вы меня навели своим вопросом. Я вспомнил. Если вы путешествуете в страны Индокитая, например Вьетнам, на Мальдивы, в ту же Японию, если вы едете в Индокитай, где кругом буддийские храмы какие-то, там, непонятно, что, какие-то, там…

Особенно в Индии целое разнообразие, всякие, там, храм для крыс, храм для обезьян, храм для кого-то еще, вот там будьте внимательны, чтоб вы часом не съели какое-то жертвенное, чтоб вы часом не поставили какую-нибудь курительную свечку ароматную возле какого-нибудь восьмирукого истукана, чтоб вы часом там не впали в идолопоклонство.

Потому что, заходя в эти капища, в эти пагоды, в эти храмы, в эти, непонятно, что, вы рискуете совершить идолопоклонство. Там склоняется на колени кто-то, и вы взяли и встали перед каким-то сатаной, например, на колени, сфотографировались там еще где-нибудь.

Там кругом все имеет, извиняюсь, фаллическо-эротическую подоплеку, там все эти боги — они символизируют собою разное всякое такое… Поинтересуешься и ошалеешь от этого всего. Там нельзя жертвовать деньги на это. Вот кинешь, например, там, какому-нибудь Шиве шестирукому 20 долларов, и получишь потом по голове от Господа своего, потому что ты изменяешь Богу. Вот здесь надо быть очень осторожным.

Приезжая, скажем, в Индонезию или в тот же Египет, Тунис, Марокко, например, всякое такое, в Иорданию, Израиль, там вы не встретите идолов. В мечетях и синагогах идолов нет, там нет идолопоклонства, нет идолослужения, поэтому заходить туда можно, хотя бы ради интереса, если пустят. А можно и не заходить, потому что, что там? Если храм есть свой, ходи в свой храм.

В католические храмы заходить можно, это понятно. Это храмы в честь Христа и Богородицы. Вера, ясно, отличается, впрочем, мы на отдыхе не вникаем. Мы не причащаемся у них, мы просто приходим. Это очень важная вещь, мне напомнили об этом. Вот будьте осторожны, чтобы вы часом не вернулись идолопоклонниками.

Там понюхали, там лизнули, там съели, там свечку поставили, там денюшку положили, там на коленки стали — все, приехал с рогами уже, уже, значит, на фотографии видны рога, на негативе видно. Я на полном серьезе это говорю. Это смешно, но это серьезно.

Что касается всего остального… Если вам попадается неверующая компания, ну, такая приличная неверующая, потому что есть неверующие-богохульники, неверующие-развратники, а есть неверующие — просто неверующие. То есть лучше, уж если иметь дело с неверующими, лучше с просто неверующими иметь дело, не с неверующими-богохульниками и не с неверующими-развратниками.

С ними лучше никуда не ехать, с ними лучше не выпивать вместе, с ними лучше на ночь в клубе не оставаться, потому что не знаешь, где проснешься. Здесь нужно стать на горло своей песне, вести себя с ними просто, а спасать свою душу чтением и тайной молитвой. Молись втайне, читай то, что тебе нужно, у себя перед сном или слушай как-то через наушники те же. В общем, читай книги и думай о своем.

Понимаете, в чем отличие психологии верующего человека от сектантской психологии? Верующий человек должен уметь говорить о Боге правильные слова, но он должен уметь молчать о Боге. Сектант этого не умеет.

Сектант в лучшем случае умеет говорить о Боге и совсем не умеет молчать о нем. Если человек о Боге не молчит, про что с ним ни заговори, он сразу несет тебе целую проповедь с цитатами, со ссылками на текст, значит, там, у Иоанна, 5-я глава, 15-й стих сказано вот это. Да подожди ты. Нет, понимаешь, Послание к Коринфянам, 7-я глава, 16-й стих…

Это больные люди. Если человек не умеет молчать о Боге, у него нету веры. Он просто напичкан как бы, ну, напичкан. То есть поэтому мы с вами как православные люди обязаны уметь говорить о Боге, но мы обязаны иногда молчать о Боге там, где это просто неуместно.

Ну, зачем рассыпаться бисером перед поросятами? Зачем говорить твоему неверующему товарищу каждый раз о том, что тебе вот это дорого, а ему это безразлично? Тогда не едь с ним вместе. Если ты не умеешь с ним нормально себя вести вне поля религиозных вопросов, ехать вместе с ними не стоит — поссоритесь просто. Если умеешь — молчи и едь.

С человеком всегда есть много о чем поговорить. Вот, например, вы сели и смотрите, как садится солнце в океан. И сейчас не нужно никаких слов, например, даже каких-то таких междометий, типа «ох!», «ай, как красиво!» Даже они лишние.

Просто посидели, вам хорошо вместе. Солнце село, сумерки наступили, говорит: «Ну, пойдем отдыхать». — «Что будем делать завтра?» — «Завтра пойдем пробовать местную кухню». Хватит, необязательно при этом говорить, значит, какие-то божественные слова, спорить о религии. Не надо.

Мы должны уметь молчать о Господе, чтобы не превращать разговор о Господе в предмет пререкания, порицания, просто чтобы не девальвировать, так сказать, великую ценность до бытовых ссор. Кто этого не умеет, тот никуда не должен ездить. Пусть сидит дома, на даче у дедушки копает грядки с морковкой. Это максимум, что ему доступно по части отдыха. Все остальное ему запрещено.

Вопрос: Отец Андрей, меня зовут Татьяна. Я учусь на продюсера и работаю в рекламе.

Прот. Андрей Ткачев: А! Итак, она звалась Татьяна. Хорошо.

Вопрос: Вопрос у меня такой — об отдыхе в течение дня. То есть, как быть человеку, когда у него в голове постоянный какой-то поток мыслей, дел? То есть настолько он вот уходит в какую-то мыслительную деятельность. То есть, как быть ему, когда он непрестанно не может расслабиться?

Прот. Андрей Ткачев: Если он непрестанно не может расслабиться, это грозит ему потерей сна, потерей аппетита, общим упадком физических сил и даже полным расстройством организма.

Я недавно услышал историю про одну благочестивую молодую игуменью, которой дали на плечи ответственность за такой серьезный монастырь, и она, бедняжка, так сильно занималась им, делала все хорошо — и молитвы, и духовная жизнь сестер, и благоустройство, и обеспечение монастыря.

Но она на нервах совсем потеряла сон, потом истощилась до края, и потом должна была выйти за штат, уступить свое место другой игуменье, более крепкой психически, поскольку расстроилась донельзя.

Это касается любого напряженно живущего человека, напряженно работающего человека. Мы в фильмах видим, например, следователей, которые не спят, не едят, только пьют и работают, и потом как бы сгорают на работе.

Ну, если у вас такая нервная работа, и вы не умеете переключаться, отдыхать, то вы находитесь в зоне риска. Вам нужно научиться не брать тяжелое в руки, дурное в голову. То есть, ну, делите это как-то на два, найдите то, что вас веселит. Может быть, вас расслабляют, например, советские мультики, может быть, вам нужно плавать в бассейне. Вообще голова очищается параллельно с физическими нагрузками.

В Америке есть такой культ бегунов — пробеги три километра, и все пройдет. Потом стань под душ как бы, и голова чистая, как у младенца. То есть нужно как-то выгонять из себя эту лишнесть, потому что лишнее — оно, видимо, вас закручивает в жгут и мешает вам жить.

Информация может выгоняться другой информацией, то есть клин клином. Может быть, вас молитва утешит, или после работы на вечерню зайти. Может, нужно просто пешком ходить. Короче, надо поискать какое-то средство снятия напряжения с вашей бедной головы, потому что иначе жизнь ваша будет невозможной, вы просто себя загоните, и будет плохо.

Поскольку вы себя знаете лучше, вы должны знать, что вас расслабляет. Что? Вкусная еда, хорошее кино, одиночество или компания? То есть, ну, как-то… Обязательно физическая нагрузка. Вот не едьте на лифте, ходите пешком всегда, и уже будет легче в голове.

Чуть пропотеешь, чуть отдышишься — голове легче. Тело-то сегодня стало как бы разнеженным, а голова все на себя берет. Она думает, думает, думает, ничего не придумает, скорее, в конечном итоге, конечно, но устает очень сильно. Поэтому поберегите голову, напрягите тело.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Мария. Я эколог. У меня похожий вопрос. Иногда во время отдыха коллеги часто звонят по работе. Как им дать понять, чтоб они не звонили и дали отдохнуть?

Прот. Андрей Ткачев: «Вообще-то я отдыхаю», — в этом нет ничего оскорбительного.

Вопрос: Это нормально?

Прот. Андрей Ткачев: Нормально. Есть некоторые фокусники, я как священник это знаю, звонят ночью, например, в 3 часа ночи, в 4 часа ночи. Ну, ладно бы, там, помирал кто-то, например, на причастие нужно бежать. Нет, спрашивают, там… «Мне страшно», — например, говорят.

Я говорю: «Мне тоже. Вы кто? Вы кто? Вы назовитесь сначала». — «А я, там, Ваш прихожанин из старого храма, там, где Вы служили 8 лет назад. Меня зовут, допустим, Кирилл. Вы помните?» Я говорю: «Ну, конечно, Кирилл, конечно, я тебя помню», — хотя я в упор его не помню.

Я говорю: «Кирилл, сколько времени у тебя? Ты где живешь?» Говорит: «Я живу в России, у меня тоже 3 часа ночи». — «Спасибо, Кирилл. Может быть, как-то завтра встретимся?» Ну, хамить нельзя, но надо сказать: «Я вообще-то сплю. У меня есть такой каприз как бы — я сплю ночами. Ты не против, если…»

Ну, как-то так, да. Так что не надо тревожить меня, нет у меня нар… Я не японец, я русский. Это японцы раньше всех возвращаются, и некоторые в отпуск вообще не идут.

Вопрос: Может быть, SIM-карту как-то поменять?

Прот. Андрей Ткачев: Можно поменять SIM-карту, можно запрограммировать все входящие звонки на ответ такой: «Я отдыхаю, идите в баню». Как бы это что-нибудь такое. Как-то так. Есть же такое, типа: «Я занят, перезвоните позже», — например. «Я занят, я в отпуске. До свидания, до 1-го сентября», — например. Шутка шутками, а в конце концов заездят же человека иначе. И отдохнуть не дадут… Умереть не дадут, на самом деле, не то, что отдохнуть.

Это интересная тема. Милые мои, мы говорили про то, как отдыхать, конечно, не все сказали, но главное — поняли, что отдыхать надо. Отдыхать надо правильно, не набираться грехами, не сжигать без толку время, вспоминать о том, что нужно будет вернуться в рабочую струю обязательно, потому что отдых — это не жизнь. Работа и отдых — вместе это есть жизнь.

Не в каждое место на отдыхе нужно идти, в особенности, в храмы и капища, посвященные языческим богам, что очень важно, и мы об этом сказали. Молиться Богу надо не забывать, благодарить Его за все, благословлять Господа на всякое время и за морской прибой, и за вкусный апельсин, и за небо в алмазах. В общем, за все, что Бог подарил, будем Его благословлять.

Поэтому отдыхайте, после этого у всех пройдет качественно и с пользой, без греха. До свидания.

Соборная площадь Московского Кремля и Боровицкая площадь

28 июля 2018 года, в день памяти святого равноапостольного великого князя Владимира, во всех епархиях Русской Православной Церкви проходят торжества по случаю 1030-летия Крещения Руси. Литургию на Соборной площади Московского Кремля совершили Блаженнейший Патриарх Александрийский и всей Африки Феодор ΙΙ и Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл.

Эдуард и Людмила Бояковы

Я очень хочу жить. Ирина Березина

Новости