Главная Блог Страница 698

Жизнь после смерти: некрещёные младенцы

Столетиями спорят: некрещеные младенцы попадают в ад или рай? Как они предстают перед Богом….? Священный Синод Русской Православной Церкви на последнем заседании утвердил текст специальных молитв — об усопших младенцах, которые не были крещены. Эти молитвы оказались огромным утешением для большого числа родителей, потерявших своих новорождённых детей. Об этом утешении — наш сегодняшний разговор.

Борис Щербаков и его иконы

Ведущая: Здравствуйте! Это программа «Слово» и я, Наталья Москвитина. Мой сегодняшний гость — это актер Борис Васильевич Щербаков. Борис Васильевич!

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Ну, двести работ, послужной список в Википедии просто без слов, без комментариев. Кажется, что за свою жизнь вообще невозможно успеть сыграть в таком сумасшедшем количестве работ. Есть ли какие-то любимые?

Борис Щербаков: Да у меня все любимые.

Ведущая: А как это? Вы все помните?

Борис Щербаков: Вот так. Все любимые. Нет, ну, конечно, я все… все не помню, но есть какие-то такие знаковые, значимые очень работы. И, конечно, ну, я имею в виду, там, даже не то, что, там, главная какая-то роль, да, а вот даже какой-то эпизод.

Мне очень нравится, я его очень люблю, например, «Барханов и его телохранитель» Валерия Лонского. С удовольствием я вспоминаю работу над этой картиной. Или, например, там, «Воры в законе», тоже эпизод, да, но там я впервые встретился с Аней Самохиной, Царство ей Небесное, вот, с Валентином Иосифовичем Гафтом, дай Бог ему здоровья. Это вообще просто очарование, гениальный человек.

И, конечно, какие-то главные роли, и «Берег», и «Десять лет без права переписки» — это вообще один из любимых моих фильмов, вот. И «Криминальный квартет», ну, и многие-многие другие.

А у Эйрамджана сколько я снялся! В общем-то, практически все главные роли, по-моему, 6 или 7 фильмов мы с ним сняли, причем в самые такие довольно сложные годы для нашего такого переходного советско-российского кинематографа. Он мог снять картину за 40 тысяч долларов, что практически невозможно.

Ведущая: Невозможно.

Борис Щербаков: Когда… Когда он называл эту сумму, все говорили: «Да Вы что? Как?» Причем он никогда не… не обделял артистов, надо вам сказать, вот. Всегда очень достойно он в этом смысле был и вел себя, вот, и, тем не менее, умудрялся снять вот за такое количество денег.

Ведущая: В Вас есть вот что-то неуловимое, какая-то внутренняя стать. Откуда это? Вот, может быть, это какие-то образы, на которых Вы воспитывались, что-то, что прививали родители?

Борис Щербаков: Ну, спасибо, Наташа, большое за эти слова, но я как-то над этим не задумывался. Не знаю, ну… ну, что есть, то и есть, что вложили папа с мамой, Царство им Небесное.

Ведущая: Ну, вот что они вложили? На каких они образах Вас воспитали?

Борис Щербаков: Ну, бабушка была у меня, Царство ей Небесное, очень набожный человек. Она же меня и крестила. И я помню, когда мы жили… Ну, каждое лето мы выезжали в Опочку из Ленинграда, это, ну, Псковская область, в общем, пушкинские места, вот. Там жила моя тетя, вот, и мы каждое воскресенье ходили в церковь. Это я помню, каждое воскресенье.

И потом, Вы знаете, вот так получилось, что я не сумел похоронить свою маму, то есть я не был на похоронах. Я в это время был на с… как всегда, на съемках. Причем даже не… не на суше, не на берегу, что называется, а в океане. И я узнал о том, что умерла мама, только когда мы при… приплыли… прибыли в Одессу — в порт назначения. Понимаете?

Ведущая: Ну, вот то, что маму Вы не смогли похоронить, она с…

Борис Щербаков: Ну, не… не я один. Еще несколько, я знаю, артистов, которые также не смогли похоронить. Ну, что? Всякое бывает, работа есть работа.

Ведущая: Ну, она как-то скоропостижно скончалась?

Борис Щербаков: Тем более, в таких обстоятельствах, когда я был где-то в океане, вообще неизвестно, где. Может быть, и пришла телеграмма, но мне ее не показали.

То же самое… То же самое, когда я был на съемках одного из самых первых своих фильмов, по-моему, «Тихие берега» он назывался, на Киевской киностудии. Мы были между Одессой и Киевом, снимались. Городок такой, Умань называется, вот.

И мне дали телеграмму о том, что отец умер. Ну, я знал, что он уже… он уже был… он был в больнице, я перед съемками заезжал к нему в больницу, навещал, вот. И мне эту телеграмму, которая пришла утром, мне показали после съемочного дня только.

Ну, правда, тут же мне дали машину, отвезли в аэропорт. Я сел в ближайший самолет и улетел в Ленинград, вот. Но все равно в конце съемочного дня дали, то есть не стали отменять съемку, съемочный процесс. Не судьба.

Ведущая: Но остались какие-то слова невысказанные к маме?

Борис Щербаков: Конечно, конечно.

Ведущая: А что бы Вы ей сказали?

Борис Щербаков: И у нее ко мне. Я не буду говорить. Я не буду говорить. Это мое личное, и не надо, чтоб кто-то еще это знал.

Ведущая: А вот Ваша бабушка, которая так много Вам дала, бабушка, которая, наверное, и вообще какие-то зачатки веры Вам привила, да, как она Вас водила в храм? Каждое воскресенье?

Борис Щербаков: Каждое воскресенье.

Ведущая: Что это были за походы в храм? Как Вы туда ходили?

Борис Щербаков: Ну, это я… я… я еще маленький был. А вот когда постарше, мы… тоже она старалась меня привести в храм. Но у меня уже были какие-то другие свои проблемы, своя, значит, компания в Опочке в этой. Было не до этого, но я помню, как она обязательно… Вот стояла метла, метла, она выдергивала оттуда прут вот такой вот, и за мной по… по всей улице.

Она была очень худая, очень худая, жилистая такая. Она дожила до 96 лет, вот, и причем умерла скоропостижно, вот. И никто не знал, что у нее катаракта, и она практически ничего не видела. Но никто даже не догадывался. У нее несколько лет была эта катаракта, она вообще практически не видела.

А я узнал о том, что она не видит, когда я привез ей, значит, уже правнука, моего сына Васю. Ему было семь лет, и она сидела… Она уже… уже плохо ходила, но еще вставала. И она поднялась с постели, и Вася подошел к ней, и она просто по запаху и по движению воздуха поняла, что мальчик подошел.

И она рукой вот так взяла и по лицу ему провела, и говорит: «Сколько ж тебе лет?» Он говорит: «Семь». Вот. И я вижу, как слеза потекла у нее. Она не видела его, вот, но, так сказать, ощутила рукой, вот. Ну, а следующий раз я уже приехал на похороны туда, в Опочку. Ну, давайте не будем о грустном.

Ведущая: Она была достаточно строгая?

Борис Щербаков: О, не то слово, не то слово.

Ведущая: Ну, неужели вот она выдергивала…

Борис Щербаков: И обязать… Нет, строгость строгостью — это да, это, так сказать, воспитание. Но обязательно, если ты что-то хорошее сделал, так сказать, послушался…

Ведущая: И пряник был.

Борис Щербаков: Или пряник, или конфетка, которая пахла нафталином обязательно, потому что она лежала где-нибудь в шкафу, в каком-нибудь ящике, в самой глубине, вот, и она лежала там уже лет пять, наверное, эта конфетка.

Но это неважно, сколько она лежала, главное — что она доставалась. И, если пряник, то пряник был абсолютно сухой, но, тем не менее, зубы молодые были, и даже на этот пряник мы смотрели как на пирожное свежайшее.

Ведущая: Но как же она Вас в храм звала — все-таки прутом или пряником?

Борис Щербаков: Нет, нет, нет, нет. Ни пряником, ни прутом. Это был просто такой обряд. Мы знали, что в воскресенье к 10 утра нужно быть. Причем храм был довольно далеко, и мы ехали туда на автобусе. Мы приходили на остановку, ждали автобус и ехали на автобусе. Он был… он был в центре Опочки.

Ведущая: В центре.

Борис Щербаков: Ну, не в самом… Ну, сейчас уже, наверное, не в самом центре, но, хотя может быть, не знаю. Недалеко от автобусной станции, вот. Кстати, в этом храме, по-моему, в 19… если я не ошибусь… в 1949 году, в году, когда я родился, по-моему, нашли икону Бориса и Глеба.

Ведущая: Ага, вот как.

Борис Щербаков: Вот у меня такое вот… Вот как-то я где-то читал так вот мельком, я сейчас просто вспомнил, вот самую известную эту, на конях. Борис и Глеб.

Ведущая: А как родители относились к тому, что бабушка водит Вас в храм?

Борис Щербаков: Абсолютно нормально. Ну, во-первых, родителей в Опочке практически не было тогда. Во всяком случае, я плохо их помню… помню в Опочке, потому что они, в общем-то, меня туда отправляли на лето, вот, а сами продолжали работать.

Ну, во время отпуска мамочка приезжала, я помню, а вот папа, нет, никогда не приезжал. У него… Хотя… хотя потом он несколько лет жил в Опочке, ловил кротов, как сейчас помню, пил «Портвейн», любил «Портвейн» очень, вот. Нет, они очень благосклонно абсолютно, потому что и мама была крещеная, и отец крещеный. Так что это в порядке вещей было.

Ведущая: Ну, вот со стороны мамы или папы дома было тоже какое-то ощущение, может быть, бытовое, но все-таки присутствия веры в семье со стороны мамы и папы?

Борис Щербаков: Со сторо… Ну, со стороны мамы больше было, да. Со стороны папы меньше. Но бабушка обязательно… Мы жили… Вот в Ленинграде мы жили в 16-метровой комнате, в общем-то, впятером мы жили: отец, значит, мама, папа, бабушка, Ольга — сестра, и я. Впятером в 16-метровой комнате.

И, тем не менее, у нас висела… Ну, то, что в красном углу висит икона, это никого, так сказать, не удивишь этим. У нас она тоже висела, и бабушка каждый вечер и каждое утро молилась, потом, значит, гасила свет.

Отец уже лежал, мама лежала, я на диване лежал, а она спала с Ольгой, вот. И после этого она гасила свет, и уже, так сказать, все засыпали, что называется. Но обязательно чтение молитв — это было, вот.

И однажды такой случай. У нее над… над кроватью висела аптечка, вот. И, ну, я-то чего — я засыпал моментально. Это сейчас я мучаюсь бессонницей, вот, а тогда… Ну, наверное, это от не очень чистой совести. А тогда моментально. Только-только до подушки — хоп! Все, готов. Ну, вот. И я это не видел, но это Ольга уже, по-моему, рассказала. Ну, а потом, я утром это увидел. У бабушки заболел локоть.

Ведущая: Так.

Борис Щербаков: Вот, локоть. Она знает, что в этой аптечке лежит какая-то мазь или как… ну, какая-то жидкость, которая помогает ей, вот. И она постеснялась зажигать свет, потому что уже…

Ведущая: Все спят.

Борис Щербаков: Все легли, да. Она отчитала молитву, погасила свет, все, все легки. И у нее заболел локоть, как она потом рассказывала, вот. И она тихонечко, значит, открыла эту аптечку, нашла эту жидкость в темноте, помазала, там, все, положила, вот. Утром она была вся в зеленке.

Ведущая: Перепутала.

Борис Щербаков: «Да, — говорит, — странно, а мне полегчало». Вот что значит психологически еще, психологический факт, да. Ей полегчало. Ну, она… конечно, в темноте она не увидела.

Ведущая: Да. Но вот, собственно, так очень часто в жизни, когда нас спасает просто вера.

Борис Щербаков: Именно она.

Ведущая: Да. Но Ваши родители — ведь они вообще познакомились на «дороге жизни», да?

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Это Ваш будущий папа, да…

Борис Щербаков: Да, и будущая мама, да.

Ведущая: …тогда познакомился с будущей мамой. Начинает тонуть машина, правильно, уходит под лед.

Борис Щербаков: Да, да, да, да,

Ведущая: И что делает мама? Она его вытаскивает из этой машины, или как?

Борис Щербаков: Ну, в общем, машина пошла под лед. Отец открыл дверцу, начал выкарабкиваться, она подала руку ему и вытащила его. Ну, в общем, как-то вытащила.

Ведущая: И дальше закрутился уже роман, да?

Борис Щербаков: Ну да, да. И в 1949 году появился я.

Ведущая: Да. А Ваша история любви — она тоже достаточно необычная. Вы…

Борис Щербаков: С Татьяной?

Ведущая: С Татьяной.

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: С Вашей единственной супругой. Вы открыли дверь и увидели будущую супругу, но…

Борис Щербаков: Нет, неправильно.

Ведущая: Неправильно? А расскажите.

Борис Щербаков: Она открыла дверь.

Ведущая: Так.

Борис Щербаков: Там получилось так, что, значит, в Школе-студии Художественного театра, куда я был принят в 1968 году, и я приехал… Ну, занятия начинаются, как везде, 1 сентября. Я 31 августа прилетел в Москву из Ленинграда, приехал в Школу-студию, взял талончик в общежитие.

Пришел в общежитие, показал этот талончик, а у нее уже список там был, этот, ну, у дежурной, не знаю, или коменданта общежития, не знаю, вот. И она так смотрит: «Щербаков, так, Ленинград. Ага, значит, 19-я комната».

Ну, я иду, там, поднимаюсь, по-моему, на второй этаж. Иду, так смотрю, там, 16, 17, 18. Ага, вот 19. Я стучу, открываю. Сидят два молодых человека, вот. А я просто поступал вне, так сказать, всего потока, так получилось у меня, вот.

И причем меня очень долго держали за блатного, потому что фамилия Щербаков. А тогда в «Современнике» работал Петр Иванович Щербаков, Царство ему Небесное, который потом перешел во МХАТ. И, кстати, мы друг друга называли… Я его называл папой, он меня сыном называл, вот. У нас были очень хорошие отношения, светлые. Ну, все думали, что я его сын.

Ведущая: Протеже.

Борис Щербаков: Никто же не задумывался, что я Борис Васильевич, а если б я был его сыном, я был бы Борисом Петровичем, правда? Ну, вот. И, значит, я захожу, сидят два молодых человека, и мы начинаем разговаривать. И  мы понимаем, что… я понимаю, что они тоже из Ленинграда.

И мы начинаем вспоминать Ленинград, кто где живет, там, что чего, там, все, пятое, десятое, вот. Они первый раз меня видят, и я их первый раз вижу, хотя мы однокурсники, вот, потому что, ну, так получилось, что я по… поступал без… один, вне потока.

Ну, вот, и мы сидим, разговариваем, вдруг вот стук в дверь. Стоит на пороге, ну, входит очаровательная девушка с чемоданчиком. Говорит: «Ой, — смотрит на нас троих, говорит, — ой, а я должна здесь жить». Ну, я по своей наглости говорю: «Ну, так давайте жить вместе. Что ж Вы, проходите». Вот. А просто комендантша, ну, всех ленинградцев в одну комнату, а кто там, мальчики, девочки — это неважно.

Ведущая: Борис Васильевич, но она-то не одна пришла.

Борис Щербаков: Да, она пришла с мужем, да, со своим.

Ведущая: Да. То есть стоит перед Вами красивая девушка, но с мужем, и Вы ей предлагаете вот так вот. Она не…

Борис Щербаков: Ну, я ж не знал, что это ее муж.

Ведущая: Она не обиделась? Что она потом говорила?

Борис Щербаков: Я ж не знал… Нет, она очень строго на меня посмотрела тогда. Ну, я не знаю, обиделась, не обиделась, но, во всяком случае, строгость была в ее взгляде такая, вот.

Ну, и эти слова оказались пророческими, мои слова. Потому что вот на третьем курсе, или даже на втором, я не помню, второй или третий курс, мы с ней репетировали отрывок, и как-то что-то нахлынуло на меня. Мы поцеловались, и с тех пор вот уже… скоро 50 лет, как мы вместе живем.

Ведущая: Ну, непростая история Вам досталась все-таки, не только супруга, но еще и с мужем действительным. Ну, а как же…

Борис Щербаков: Ну, она развелась потом, да, она развелась. И как бы как-то так получилось, что развелась, в общем, довольно безболезненно, вот. И она осталась в хороших отношениях и с мужем, и…

Ведущая: А Вы в хороших отношениях?

Борис Щербаков: И я общался с ним, и я общался, только вот ее отец, Татьянин отец, значит, мой тесть, я так понимаю, мой тесть — он очень волновался, когда приехал на свадьбу.

Во п… Во-первых, он уничтожил все фотографии Татьяны с мужем. Она ж была замужем, значит, были какие-то фотографии, где они в ЗАГСе, там, и еще где-то, там. Это он все уничтожил, все фотографии — это раз, и потом, очень волновался, что, значит, муж придет на свадьбу, что как бы, значит…

Ведущая: А чего он боялся?

Борис Щербаков: Ну, как бы драки не получилось как бы там, так сказать. Ну, наивный человек.

Ведущая: Ну, Вы все уладили.

Борис Щербаков: Да, я уладил все.

Ведущая: И сейчас общаетесь?

Борис Щербаков: С бывшим мужем, с первым?

Ведущая: Да.

Борис Щербаков: Нет. К сожалению, он умер, он умер, Веня. А его сын от следующей супруги, я не помню, как его зовут, но фамилия его та же — Свидлер. Он, по-моему, чуть ли не второй или третий человек в шахматах в мире, по шахматам, такой гроссмейстер, шахматный гроссмейстер, сын.

И вот Татьяна все время мне говорит: «Вот, видишь, у меня был бы сын гроссмейстер, а что…» А я говорю: «А что, что… У нас замечательный сын Вася, прекрасный». Закончил МГУ, юридический факультет, знает все про юриспруденцию, вот, и сейчас работает…

А потом он закончил еще режиссерский факультет ВГИКа, вот, как второе образование, вот. Но так получилось, что… что именно не получилось с кино, хотя мы снялись с ним, вот и «Сыщики» — он одну из серий, когда я уже снимал «Сыщики-5», или 4, я не помню… Ну, неважно, одну из серий ему засчитали как диплом. Он сам снимал я вообще не..

Ведущая: Не прикладывали руку

Борис Щербаков: Нет-нет-нет, вообще ничего. Я молчал на съемочной площадке, он полностью хозяйничал, вот, и ему засчитали это как дипломную работу.

Ведущая: Ну, мы поняли, что сын удался. А вот как же разворачивалась вообще семейная жизнь с Татьяной? Удалось ли вам венчаться, или вот планируете?

Борис Щербаков: Нет, не удалось. Все время идет разговор об этом. Все откладываем.

Ведущая: Откладываете. А почему?

Борис Щербаков: Вот, ну, не знаю, все никак не соберемся. Но надо обязательно, обязательно обвенчаемся. Это… Я считаю, что это непременно должно быть в семье.

Ведущая: Ну, я знаю, что Вы иконы вырезаете, и в свое время чеканили, а потом перешли на резку из дерева.

Борис Щербаков: Ну, я… Ну, чеканил — это громко слишком сказано.

Ведущая: Громко сказано?

Борис Щербаков: Это такие очень примитивные любительские работы, и мне даже, честно говоря, немножко стыдно, если у кого-то они висят. Я думаю, что уже и не висят, потому что уж слишком они были наивные и примитивные, и не…

Ну, конечно, ни… ни о каком профессионализме там речи быть не может вообще, вот. А потом я вот при рождении сына… Ну, чеканка, ну, если так громко называть это, она, в общем-то, предусматривает стук, в общем, шум большой. А когда Вася родился, уже здесь не постучишь, вот. И поэтому я перешел на резьбу, резьбу по дереву.

Ну, вот здесь я как-то считаю себя немножко более продвинутым в смысле резьбы. У меня как-то больше это получается, ну, мне так кажется. Я не знаю, не мне судить, вот, но какие… какие-то работы мне даже самому нравятся, вот. Это хорошо, даже до сих пор.

Ведущая: Но…

Борис Щербаков: И причем я… Извините. Вот у меня… однажды приходит ко мне Саша Муратов, вот, который снимал «Криминальный квартет», «По прозвищу «Зверь», там еще… Вот мы с ним в очень хороших отношениях.

Он очаровательный человек, очаровательный, просто замечательный, и режиссер талантливый, очень добрый, отзывчивый человек. И вот он приходит ко мне, и вдруг я вижу, ему понравилась какая-то одна работа. Просто, я вижу, он смотрит на нее. Ну, то есть мы общаемся, общаемся, он нет-нет, да и… и все время так глаз…

Ведущая: Не отходит и смотрит.

Борис Щербаков: Я говорю: «Я чувствую, тебе нравится». Он говорит: «Ты знаешь, Боря, очень». Я говорю: «Ну, и забирай».

Ведущая: Да. А что это была за работа?

Борис Щербаков: Это была копия Мештровича «Вознесение», вот. Был такой югославский скульптор, кстати, одна из скульптур его была даже на… Когда это была еще Югославия, у них были динары, по-моему, динары, да, вот. И на… на ку… на купюре, по-моему, 100 динар или что-то такое была именно скульптура Мештровича, Ивана Мештровича, вот.

А я совершенно случайно зашел в какой-то антикварный магазин, букинистический, и в букинистическом отделе увидел эту книгу, начал листать. Я не знал об этом скульпторе — Иване Мештровиче, вот. Начал листать и просто влюбился в него. Я ее тут же купил, эту книжку. И у него очень много вот именно резьбы по дереву, именно…

Ведущая: Но ведь именно его памятник стоит на Калемегдане? Это в Белграде.

Борис Щербаков: Да-да-да, да-да-да, да-да-да. Он… Он, в общем, национальный герой Югославии. Он, когда начинал, он, в общем… Он очень долго работал в Америке и продавал. Вот, например, в Чикаго, например, стоит его памятник индейца, вот. Очень много. Он национальный герой Югославии.

Ведущая: Но эта работа была…

Борис Щербаков: А потом он начал скупать все свои работы и открыл свой музей в Югославии.

Ведущая: Работа, которая понравилась Вашему другу, это «Вознесение».

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Да? А вообще, я так понимаю, что все работы, так или иначе, связаны с библейскими сюжетами. Правильно?

Борис Щербаков: Ну, да, да.

Ведущая: Но ведь Вы могли выбрать и другое поле деятельности, могли…

Борис Щербаков: Ну, мне нравится, ну… ну, вот… ну, вот нравится мне.

Ведущая: Да? Именно библейская направленность, да. А почему, как Вы…

Борис Щербаков: И у Наумова замечательная работа, тоже мне не стыдно за нее — «Омовение ног Иисуса Христа». Тоже, кстати, Мештровича, Я, извините, я не настолько талантлив, чтобы придумывать сюжеты, которые уже давным-давно придуманы до меня.

Ведущая: А вот именно какие… Борис Васильевич, а какие библейские сюжеты у Вас наиболее любимые?

Борис Щербаков: Ну, вот «Омовение ног» мне очень нравится, «Изгнание из храма» мне очень нравится, «…торгующих из храма». Причем так скупо это сделано у Мештровича, грандиозно, элементарно, вот, там, тремя, четырьмя линиями, но образ, образ создается.

И причем у него даже они… они не очень объемные. Они объемные, но не очень объемные, вот. Он безумно мне нравится. Что еще? А, Богоматерь «Знамение». Вот Ее я пис… вырезал лет 20, наверное.

Ведущая: 20 лет? Вы что-то видели…

Борис Щербаков: Да. Я не мог посадить Христа, не мог посадить. Он не сидел у меня, ну, никак. Ну, не могу, не могу посадить. И вот, хотя уже руки были сделанные, лик сделан, все, ангелы, которые вокруг…

У Мештровича это вообще грандиозно сделано. Я постарался это сделать именно как у него, ну, конечно, я всегда добавляю что-то свое, вот. Все было сделано, но вот Младенец не сидит, ну, не сидит, я вижу, что не сидит.

Я так посмотрю, возьму, ну, поковыряюсь, ну, не сидит. И я ее отки… отставлял, вот. И все-таки лет через 20 я посадил Его, посадил, Он сидит. И я подарил ее своему другу.

Ведущая: А как… Вот когда монахи пишут иконы, да, иконописцы, они, как правило, молятся.

Борис Щербаков: Ну, да.

Ведущая: А у Вас как?

Борис Щербаков: Они постятся, молятся, да, да, да, да.

Ведущая: Постятся, молятся, да.

Борис Щербаков: Ну, к сожалению, это… Понимаете, если бы я был монахом, может быть, я тоже, наверное, и молился бы, и постился, но, так как это, в общем-то, не моя профессия…

Ведущая: Ну, это… это, может быть, не профессия, но это… может быть это Ваше призвание?

Борис Щербаков: У меня другая профессия, и мне нужно… мне нужно заниматься, прежде всего, своей профессией, а это… это у меня как хобби, поэтому у меня нет на это времени просто.

Ведущая: Ну, может быть, это тоже как вид служения? Вы же эти работы отдаете друзьям.

Борис Щербаков: Ну, может быть, может быть. А в тоже время, вот я сказал — 20 лет, да, одну работу, а одну работу, просто «Распятие», просто «Распятие» и это не… не Мештровича, это рисунок моего одного очень хорошего знакомого, с которым мы очень хорошо дружили.

Он закончил вместе со мной Школу-студию, но постановочный факультет. Тогда было всего два факультета: постановочный — художники-постановщики театральные, и актерский факультет. И вот он закончил… Женя Гуревич, он сейчас живет в Америке.

И вот его этот рисунок у меня хранился лет 30, наверное, если не 35, вот. И я просто начал перебирать вот свои бумаги, и вдруг я увидел этот рисунок. Я увидел, я… я вспомнил о нем. А он довольно большой, причем он очень узкий, вот такой.

Вот «Распятие» вписать вот в такую узкую доску, вот как это можно? А он умудрился это сделать, и так это здорово он сделал! А у меня как раз… Это было на даче, и я нахожу этот рисунок, а он длинный, во весь рост Христос, во весь рост, и вот на такой доске, вот такой ширины. И оно, ну, где-то, ну, метр двадцать, наверное, вот так.

И я вдруг понимаю, что у меня доска стоит липовая, именно такая. Я думаю, дай-ка я приложу этот рисунок. Я прикладываю — ну, точно для этой доски, вот как будто создан, как будто вот этот рисунок ждал эту доску, а доска ждала этот рисунок.

За 4 дня я его вырезал, вот накатило так, что просто такой азарт меня взял. Просто я не пил, не ел, не спал, ничего — я резал. Я за 4 или 5… ну, вру, это я приукрасил — 4, ну, за неделю я ее вырезал. Причем она вот такой толщины, а фон у меня стал вот такой, все остальное — фигура.

Ведущая: Фигура Христа.

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Где сейчас эта работа?

Борис Щербаков: На даче у меня висит.

Ведущая: На даче.

Борис Щербаков: Да. Ждет, кому понравится, и я ему подарю.

Ведущая: Борис Васильевич, ну, вот все-таки очень необычная у Вас такая сфера деятельности для себя.

Борис Щербаков: Ну, почему? Я думаю, многие сейчас этим занимаются.

Ведущая: Ну, а что… что для Вас это значит?

Борис Щербаков: Знаете, это для меня… Я не открою Америку, если я скажу, что для меня это потрясающий отдых, колоссальный отдых. Я отключаюсь от всего, от… Меня уже ничем, так сказать, не отвлечешь, не проймешь. И если даже меня отвлекают, я не слышу, просто я не слышу, я занимаюсь своим делом.

И Татьяна уже знает, что, если я режу, ко мне бесполезно подходить. Она просто приносит мне, там, тарелку супа или еще что-то, и я просто: «А… а, ну, да, надо же поесть чего-то, ну, ладно». Я поел быстро, все, и я сижу в мастерской, режу.

Ведущая: Ну, это и своеобразное общение с Творцом?

Борис Щербаков: Ну, в общем, да, в общем, да. Причем, Вы же знаете, я же не профессиональный художник. Я не изучал анатомию, я не знаю, поэтому я просто, извините меня, раздевался, ну, не догола, конечно, но, например, там… Ну, вот…

Ну, если говорить об… об этом «Распятии», вот оно такое. И вот как можно было вписать вот такое «Распятие», да, вот в такую доску? Оно вот так вот расписано, вот так. И на первом плане вот рука, вот эта вот первая, вот она первой была. А задний план — вот именно та рука, и весь корпус — он как бы извернут весь вот так вот, искажен, вот. И поэтому…

Я же не знаю анатомию, и вот… вот здесь же вот эти мышцы, вот это все, это же очень все сложно, здесь столько мышц. И я вот у зеркала смотрел, как она идет, вот эта мышца, куда она потом. Потом, же здесь еще какие-то мелкие мышцы, потом вот… вот эта вот, все вот эти вот морщинки — это же все надо, вот, все надо. Вот я смотрю в зеркало и, значит, и режу.

Ведущая: Но, наверное, это не самое сложное — анатомия. Дух, душа и тело.

Борис Щербаков: Конечно, конечно, конечно.

Ведущая: Как передать дух и душу?

Борис Щербаков: Ну, это я не знаю, это я не знаю, как дух передать. Это все зависит от таланта художника.

Ведущая: Тем более, в работе над Христом, да, передать природу, человеческую, божественную.

Борис Щербаков: У меня даже есть «Тайная вечеря», но она чисто Мештровичская, Мештрович, «Тайная вечеря», вечеря.

Ведущая: Что… что самое сложное вообще в этих работах?

Борис Щербаков: Передать дух. Но вот как его передать?

Ведущая: Ну, так вот для этого и нужна молитва.

Борис Щербаков: И, Вы знаете, когда… когда режешь, ты не задаешься этим… этим вопросом — как передать дух? Нет, это… И, Боже упаси, никогда в жизни об этом не надо думать. И Вы напрасно вообще задали мне этот вопрос. Теперь я буду думать об этом. Не надо, не надо. Ну, я это отброшу. Нет, не надо. Надо достоверно это делать, так, как… и вносить вот с любовью. Если ты это делаешь, то эта любовь… эту любовь почувствуют люди обязательно.

Ведущая: А насколько важно…

Борис Щербаков: Вот это и будет дух.

Ведущая: Да?

Борис Щербаков: Если это с любовью делается, если это с азартом, если это увлеченно, если ты понимаешь, что только это, и больше ничто тебя не может отвлечь, вот только это. Ты любишь ее, эту работу, любишь, ты… ты жить без нее не можешь.

Ты засыпаешь и видишь, как ты, там… На следующий день, на следующее утро ты, не позавтракав, сразу идешь в мастерскую и режешь, там, пальцы ног, вырезаешь, или пальцы рук, или глаза, или бороду, это… Нет, об этом не надо думать, это нехорошо, нет.

Ведущая: Насколько важно вообще говорить с современным зрителем, с современным человеком о Христе современным языком?

Борис Щербаков: Это зависит от воспитания, от папы с мамой, прежде всего. Я уж не говорю про школу, о школе — это совсем другой разговор. Мне приходят иногда, это вообще кошмар, 9-й, 10-й, там, 11-й классы, они не знают, где… какой город на Неве, не знают.

Или у девочки спрашивают: «Кем ты хочешь быть?» Она говорит: «Я хочу… Вот, когда вырасту, я буду депутатом. Я буду заседать в Думе». — «Ну, хорошо. А ты знаешь, что такое парламент?» Она говорит: «Да, сигареты». Ну, нормальная школа?

Или, например: «Сколько материков?» Она говорит: «11». — «А сколько частей света, там, или сторон света?» Она говорит: «6». Ну, вот как это может быть? Что это за учитель географии? Уроки-то были географии. Чему их учили? Ну, ладно, не в этом дело. Так что это только… только семья, только… К сожалению, школа не может этого дать, но все зависит от учителя, конечно.

Ведущая: Последний мой вопрос в этой передаче. Что бы Вы сейчас хотели сказать своими работами, своей жизнью, своим опытом вот тем молодым людям, которые вот только-только становятся на путь, не знаю, поиска Бога, Творца, какой-то, не знаю, своей правды, в поиске любви?

Борис Щербаков: Ну, что… Единственное я Вам мог бы сказать, главное — это вера, вера и во Всевышнего, и в себя, в себя. Не… Это не то, что самоутверждение в себя, нет, это здесь гораздо все тоньше и сложнее.

Но вера в то, что ты, рано или поздно, это сделаешь — то, что ты задумал, то, что ты хочешь. И, только благодаря вере и в себя, и вере в то, что ты это сделаешь, это значит, ты уже веришь в себя, и вера в то, что твой ангел тебе это поможет сделать, обязательно.

Ведущая: Спасибо большое.

Борис Щербаков: Пожалуйста. Не за что.

Ведущая: Спасибо большое. Это, наверное, слова о том, чтобы Божественный промысел в каждом из нас был реализован. Это была программа «Слово», и наш сегодняшний гость Борис Васильевич Щербаков. На этом все. Храни Вас Бог.

Юбилейный год Валентина Пикуля

Щипков №43. «Как Собчак про Бога рассказывал».

О киборгах

Протезы становятся все сложнее. Как сейчас с каждым годом умнеют и ускоряются смартфоны. А это значит, внешний вид искусственных конечностей постепенно станет для всех нас привычным. И, что гораздо важнее, неминуемо изменится представление об инвалидах и инвалидности.
Чтобы быть такими как все, они стали непохожими на всех. Они сами себя в шутку называют «киборгами» и от души могут смеяться над особенностями, которые других заставляют смущённо отводить глаза. Но им было нечего терять. А теперь они всем нам показывают, что будущее уже наступило.
Никто не мечтает стать киборгом. Это всегда результат тяжелых обстоятельств и человеческого гения, пришедшего на помощь. Но уже сейчас своей жизнью простые российские киборги доказывают: сила и красота могут выглядеть и так.

Ираклий Пирцхалава. Попса или искусство. Надо ли быть святым. Радость веры и проект Metamorfosi

В гостях — певец Ираклий Пирцхалава. Ираклий расскажет про свой новый стиль музыки и песню, записанную вместе с архимандритом Серафимом. Что его заставило пересмотреть взгляды на творчество? «Этот контент приводит людей к Богу, которые еще не знают, как это сделать. Важно доносить это до людей на бытовом языке». Ираклий признается, что с поп-музыкой хочет завязать. Потому что это не приносит то, что на сегодняшний день лежит у него на сердце. А ведь недавно Пирцхалава был членом отборочного жюри от России на Евровидении. По словам Ираклия, там все пластмассовое: «Для меня важен определенный посыл в песни, который проходит через сердце, душу». А вы знали, что именно мама учила петь маленького Ираклия? Вспомним первое выступление в 5 лет по классу скрипки на экзамене в музыкальной школе. Хотя сам Ираклий мечтал стать футболистом. Про воспитание Пирцхалава говорит так: «Ребенка любить сложнее, чем взрослого, потому что его нужно только любить и не уходить в воспитание и нравоучение, чтобы не мешать ему». Христианскую жизнь Ираклий ведет уже 17 лет. Его духовный отец благословлял петь про Бога. Но долгое время Пирцхалава не мог найти форму. Может ли песня привести в храм? Если да, то как? Готовы ли люди к ответам, которые им открываются? Об этом в сегодняшнем выпуске.

Игорь Угольников

Здравствуйте уважаемые друзья! Мы продолжаем цикл программ «Парсуна». Это совместный проект телеканала «Спас» и радио «Комсомольская правда». Сегодня у нас в гостях Игорь Станиславович Угольников. Добрый вечер!

Добрый вечер!

Игорь, могу попросить тебя представиться нашим зрителям, не потому, что кто-то не знает, а вот что бы ты сказал о себе?

(Смеется). Хороший вопрос. Ну действительно, не будем путать нашего телезрителя. Обращаясь на «вы», мы можем друг другу говорить «ты». Благо товарищеские отношения у нас много лет, и так будет проще. А как себя представить? Вот раньше, когда меня кто-то представлял, это была проблема для представляющего. Он читал и говорил: актер, режиссер сценарист, продюсер, еще телечиновник — и что только не называлось.

Много всего.

Надо на чем-то, пожалуй, остановиться. Поэтому я представлюсь следующим образом: я актер и продюсер.

У нас пять тем основных в программе: вера, надежда, терпение, прощение и любовь. И вот вокруг этих тем мы беседу и выстраиваем. Хорошо?

Хорошо.


ВЕРА

Вот как ты думаешь, для современного человека, если есть такая универсалия «современный человек», в вере что самое сложное? Или, может, для тебя что самое сложное?

Наверное, искренность по отношению к самому себе. Просто себе не врать — это крайне тяжело. Или подменять понятия, одно другим. Вера для каждого человека, мне кажется, — это совсем интимная вещь. Только сам человек, сам с собой, может разговаривать на эту тему. А уж тем более говорить с Всевышним вообще тяжело. Тут врать не получится. Лукавить невозможно. Мне кажется, вот предельная искренность и понимание, во что ты веришь, а самое главное потом — еще и ответственность за свои поступки и за свою веру. Понятно, что с нас спросится. Так вот, мы, каждый из нас пишет свою автобиографию, и у большинства людей такое ощущение, что автобиография написана как черновик, как будто как прожил — так и прожил. А ведь это очень, как выясняется, крайне важно, автобиография: что бы ты сам написал о себе применительно и к вере, и к своей семье, к своей работе. А вот человеку много дано, а он это не использует, — почти грех, я думаю, поскольку человек искренне не может сам с собой поговорить. Я мало вижу людей, которые искренне могут себе задать вопросы и попытаться на них ответить. Мне кажется, вера — это и есть искренний вопрос, прежде всего к самому себе: кто ты.

Ну еще и вера, мне кажется, — это реальные поступки и, самое главное — искренность в просьбе. Я сталкивался с этим в своей жизни очень серьезно дважды. Кстати, один раз благодаря тебе, Володь. Это когда просил благословение на фильм «Брестская крепость» и получил его. Прежде всего от людей, чьи поступки геройские собственно и послужили тому, что Брестская крепость стала мемориалом и там действительно русское воинство первый раз остановило врага. А самое главное, о чем я говорю: я получил искреннее благословение и отца Илия, и…

Патриарха.

… Патриарха я получил благословение на «Батальон».

На «Батальон».

Это уже, кстати, благодаря и твоим усилиям. И я понимал, что тебе не просто помогают, раз тебе разрешили. С тебя большой ответ. Как будто в спину толкают: мы же тебе разрешили про нас делать фильм (а разрешение просил именно на могилах защитников Брестской крепости). Мы же тебе разрешили — и ответственность еще больше. С другой стороны — помощь. Она приходит даже оттуда, откуда ты не ждешь ее. Иногда как подарок — за стойкость и за искренность. И я понимаю, что вот вера —это еще запомнить то, что тебе дали. Подчас человек попросил, может быть искренне, ему дали. А он забыл об этом и воспринимает это как должное. И, не помня об этом, он себе, мне кажется, перечеркивает возможность попросить еще раз, искренне и по-настоящему. С другой стороны, просить, я думаю, что каждый день чего-то такого ежедневного не стоит. Надо просить только тогда, когда вот это дело твоей жизни или дело многих людей. И вот тогда надо искренне просить. Искренне.

А ты знаешь, понимаю, что это такие моменты очень личные и, в общем, не хотел бы тут какую-то грань переступать. Я просто помню, когда ты пришел и сказал: «Можно ли получить благословение Патриарха на фильм «Батальон»?» А я тогда, ну я уже немножко был в такой шкуре чиновника…

Ну да.

…церковного чиновника. Я говорю: «А вот вы что хотели бы?» — я ждал: то, то, то. Ты говоришь: «Нет-нет, просто благословения». Я говорю: «Ну а вы хотите где-то об этом сказать?» — «Нет, нет, для себя». И вот для меня это было тогда… у меня это тогда, во-первых, эта шкура слетела чиновничья. А во-вторых, ну это для меня такой поступок чистой веры. Чистой в том смысле, что действительно это было важно тебе — получить эту поддержку.

Да.


НАДЕЖДА

Вот мы подошли так плавно ко второй нашей теме, теме надежды. И я хотел бы тему кино пока продолжить. Я помню, как мы вместе были на одной премьере… тоже не буду называть. И мы выходим, я к тебе подхожу, говорю: «Как Игорь Станиславович, как фильм то, как премьера?» Ты гениально совершенно сказал: «Работа проделана большая». Но это вот о тех фильмах, на которых ты теряешь надежду и зритель теряет доверие. А все-таки — что дает надежду? Вот есть что-то, какой-то якорь, который ты видишь в современном российском кино и говоришь: вот это хорошо, вот это возвращает доверие зрителя, это дает нам надежду, вот это правильно?

Ну ответить хорошо бы на твой вопрос каким-то примером, было бы правильно. Но однако же я не могу его прямо сейчас привести. Я могу лишь сказать тенденции, к которой стремятся и которая существует. И те сценарии, которые мне попадаются, которые изобилуют ненужными вещами, нов то же время идея-то в них верная. И сценарии, и режиссеры, и даже некоторые готовые картины, которые я с удовольствием бы перемонтировал немножко, для того чтобы та идея, которая вложена режиссером, сценаристом, продюсером все-таки прозвучала бы. Но не будем об этом. Я далек от пессимизма, однако же пока таких ярких примеров, когда можно было сказать: «Вот картина! Вот режиссер, который чувствует это правильно и подает верно. Вот это у нас уже есть, это хорошо». Хотя это есть, безусловно. Может быть, я мало вижу таких картин. Я просто настолько повернут сейчас в свою работу, и для меня пока другого не существует. Иногда… я вот ходил на премьеру вместе с тобой, понимая, что эту картину надо посмотреть в любом случае, чтобы увидеть для начала хорошую, большую работу. Ну да, я бы ее тоже перемонтировал, а может быть, даже переснял.

Ну это было бы правильней.

Мне кажется, люди приходят в кино и театр сопереживать, причем даже иногда — отрицательным героям, если у них есть своя мотивация, я ее чувствую. Почему этот человек так плохо поступает, ведь это же ужасно? А у него своя мотивация. Тогда я начинаю понимать и начинаю сопереживать. Мне кажется, в кино именно вот это надо делать. И арсенал для этого у нас огромный. Сейчас современное производство настолько широко! «Салют-7» — как сделано кино? мы через общее вглядываемся в мелочь и сопереживаем герою. А и с батальными сценами можно так же делать. Но при этом мы смотрим за кем-то: какое он сейчас решение примет, что он сейчас сделает, чтобы повернуть не только ситуацию, но и ход истории там, предположим. Я хочу, чтобы в кино, опираясь на старые традиции отечественного кино, советского кино и нынешнего российского, я приходил как зритель в кинотеатр и сопереживал. Вот я сопереживать хочу. Если как бы помнить об этом и так делать фильмы, то неважно, по каким лекалам мы делаем: американским или нынешним российским, которые, в общем, ориентированы на американские лекала. Главное, чтобы мы могли сопереживать.

А вот зритель за границей, который видел, которому ты показывал свои фильмы, он сопереживает? Он также сопереживает, как наш, или чему-то другому, какие вопросы задает?

Удивительнейшим образом, казалось бы, ну не могут там, предположим, итальянцы, которым показывал «Брестскую крепость» и «Батальон», понимать всех тонкостей взаимоотношения людей образца там семнадцатого года. Они смотрят как просто историю. Если ты им задаешь правила игры и они понимают, что происходит, начинают сопереживать, уже неважно, итальянец это или китаец, или американец. Сопереживают и так же плачут на сценах в «Батальоне», когда…

В «Батальоне».

…Маша Аронова в финальной сцене. Так же плачут и в Китае. Так же плачут и в Индии, и в Америке, и во всех странах, где бы я ни показывал этот фильм. Получается, что… С Китаем, правда, комично немножко было, потому что…

Что, не в тех местах плакали?

Ну выяснилось, что я так и не понял, почему они задают такие вопросы. Они говорят: «Вы, европейцы, и так для нас все на одно лицо. А женщины без волос — мы вообще не можем никаким образом их идентифицировать. Поэтому их путаем, кто есть кто».

Героинь, да.

Думаю: во как бывает. Но в любом случае, когда искренне сделано кино, оно воспринимается в любой стране. Люди сопереживают.

А вопросы задают другие все-таки, за границей зрители? Или все-таки это сопереживание, оно определяет…?

Вопросы задают не о фильмах, которые ты уже сделал — обычно зрители смотрят и воспринимают, —а что ты собираешься дальше делать и зачем. Вот эти вопросы существуют. И этот фильм о подольских курсантах, который я сейчас готовлю к съемкам, и следующая картина, которую я буду снимать, по названием «Учености плоды», Пушкиногорье в 43-м году, когда немцы были там, — я нашел уникальную историю, вообще, отдельная совершенно история, которую я пока не буду говорить.

Секрет пока.

Ну она не секретная. Эта картина уже поддержана Министерством культуры, а мы сейчас готовимся. Так вот, во всех этих картинах задается вопрос, в том числе и, как говорят, коллегами из Германии: а зачем ты сейчас хочешь опять эту тему поднимать? А там она есть. И она серьезная, и она глубокая: почему мы никогда с немцами до конца не сможем понять друг друга. Никогда, сколько бы мы ни протягивали друг другу рук, прощали бы то, что невозможно простить. Там все намного глубже. Это разные… мы — разные миры, если можно так сказать.

А вот в современных таких сложных отношениях в мире, вот то, о чем ты говоришь, когда люди разных культур могут сопереживать, это мягкая сила получается, мягкая сила кино. Вот если только честно, честно, честно, вот честно, честно: может это помогать нам сохранять какое-то отношение человеческое, ну вот с точки зрения и масштабов того, сколько людей могут посмотреть эти картины, вот это что-то реальное, что действительно помогает нам в сложной политической ситуации сохранить человеческие отношения друг к другу? Я имею в виду даже не конкретный фильм, а вообще кино.

Я могу сказать. Если делать искренне и достоверно, то, безусловно, язык кино — это язык общения и даже воспитания. Понимаешь, когда я вижу собственными глазами, как мальчик выходит с картины с дедушкой, с «Брестской крепости», и тихонечко спрашивает, говорит: «Слушай, как так получилось, что мы тогда победили в той войне, когда все умерли?» Мальчик, задающий такой вопрос, — это дорогого стоит.


ТЕРПЕНИЕ

А вот ты делал, вложил душу, не спал ночами, снял фильм, или, не знаю, не обязательно фильм, сделал то, что для тебя очень-очень дорого. И вот начинается критика. Тяжело терпеть вот это все? Ну обычно, знаешь, как говорят, я вот сразу, ты подумай пока — я потяну время, говорят: «Ну вот если это серьезная критика, если это вот благожелательно, если это по делу, тогда это всегда хорошо. А вот если критика…» — все так говорят. А вот границу как провести между тем, что ты с благодарностью принимаешь, даже если неприятно, ты понимаешь, что вот не получилось, и тем, что «ребята, ну извините, это вы не про кино сейчас»?

Ну я бы ответил так. Критику, конечно, надо воспринимать спокойно, если понимать, почему она, кто критикует тебя и для чего он это делает. Если ты это понимаешь и знаешь, для чего это сделано — повторюсь, то можно это воспринимать спокойно. Но если тебя критикуют просто так, абы как, чтобы отгулять, говоря сленгом, на твоем творчестве, — это неприятно. Но бывает еще критика такая, когда человек снял кино, и вот сейчас тоже не буду говорить, мне кажется, очень достойное, и при этом, ну скажем, авторское очень кино, а прокатчики говорят: «Нет, неформат. Не возьмем в прокат». Как же так, человек делал, старался, всю душу вложил, деньги вложил в этот фильм, а его никто не хочет смотреть. Это чудовищно. Потому что, когда тебя меряют по какому-то формату, это воспринимать крайне тяжело. И поэтому и критикуют, что вот ты должен былснимать такое кино, а ты делаешь такой фильм. Я когда делал «Брестскую крепость», возвращаясь к этой картине, вообще был крик: как это так, вы позволили этому телевизионному клоуну (так меня тогда считали, снимать такую важную тему и такой фильм. И дальше была критика тоже в эту же сторону.

Ну задевало это? Это же глупость какая-то. Ну почему человека воткнули в какое-то…

Клише.

Да и вот…

Задевает, это тяжело пережить. Некоторые и не могут этого пережить, и не могут снимать следующую картину, потому что боятся…

Боятся.

…этой критики. Меня это бодрит. Сейчас особенно. Понятно, что надо, наверное, снимать и какие-то светлые, веселые фильмы. Думаю, что руки дойдут и до этого. Однако же говорить о себе могу следующим образом: достойная критика мне будет интересна, а проворная хула заказных кляузников мне не интересна, даже читать не буду. Я сразу понимаю откуда чего, и просто отметаю от себя. Хотя поначалу собирал …

Да-да, как же.

…о, как меня распластали! А потом просто перестал на это дело внимание обращать.

Скажи, пожалуйста, а когда вот сам понимаешь, каково это…

Когда сам понимаешь?

Когда сам понимаешь, каково…

Что действительно эта критика?

Не-не-не, я имею в виду, когда ты сам понимаешь, каково это услышать, сказать другу — про его картину, где ты понимаешь…

Это самое сложное.

Можешь сказать? Вот как?

Я бы отшутился, конечно. У меня есть…

Работа проделана большая.

Нет, у меня есть как бы… такой шутливый ответ на эту тему. Были моменты, когда я выхожу с картины моего коллеги и он ждет моей реакции.

Смотрит: ну как, как?

Смотрит: ну как? Я отвечаю: «Нет слов. Ты знаешь, прямо нету слов». Но нельзя так говорить. И я стараюсь тогда, в этом случае, как бы уходить от ответа.

То есть не высказываешь?

Я знаю, что есть люди жесткие, которые просто могут сказать: «Ты знаешь, ты больше кино не снимай». Это чудовищно. Так можно убить человека.

Угу. Это неправильно, да?

Он сделал эту работу сейчас не так. А следующий он может сделать гениальный фильм, если он поймет, почему так сейчас произошло и эта картина не получилась. Большей частью люди ломаются, когда много критики, особенно от своих коллег-профессионалов они получают такой жесткий ответ. Я думаю, что в нашей сфере злословия и так предостаточно. Поэтому лучше промолчать.

Промолчать или подержать, да.

Или поддержать. А лучше всего, самое лучшее, что можно было бы сделать, — это протянуть руку человеку и сказать: «Давай сделаем, попробуем вместе следующий фильм». Это было бы самое правильное.

Скажи, пожалуйста, если говорить вот о терпении, мы про терпение сейчас, вот тебе лично тяжелее терпеть других или себя?

С самим собой разговор самый тяжелый. «Ленив до самозабвения, трудолюбив по необходимости», — так, по-моему, говорил Фигаро о себе. У Бомарше. Я могу себе сказать жесткие слова, и терпеть себя иногда просто очень трудно. Терпеть других людей возможно. Нетерпим я к непрофессионализму. Вот это меня раздражает, я стараюсь сразу это от себя отодвигать. Рядом со мной должен быть профи — человек, умеющий делать свою работу лучше, чем я, и понимать ее лучше, чем я. Тогда я смогу с ним что-то вместе сделать. Я нетерпим к предательству. Особенно прямо такому явному, видному, когда человек, искренне смотря тебе в глаза якобы, уже настроен на предательство. Я здесь нетерпим.

А если он прощения потом так же искренне попросит? Ну в смысле не так же, а действительно искренне?

Простить необходимо, и даже, может быть, попытаться что-то сделать. Я бы мог простить своих коллег, опять же не буду называть фамилии, которые серьезно ранили меня в душу много-много лет назад, попытавшись отнять у меня мою собственную телепрограмму. Предали меня. Я их взрастил, грубо говоря. Да, я заботился о них больше, чем о самом себе, отдавая все самое лучшее в программе и пытаясь вместе с ними ее создавать. А они предали меня. Я думаю, что сейчас я готов был бы их не просто простить, а с ними сделать что-то новое. Но уже, наверное, не то, что мы делали когда-то тогда, а что-то новое. В этом я вижу, наверное, прощение — попытаться что-то сделать заново. И тогда, может быть, человек раскроется в полной своей красе. Но, наверное, вот предательство — должно пройти время для того, чтобы ты оценил степень этого предательства по отношению к тебе и понял, почему оно было сделано. Вот это предательство было, может быть, от того, что я не давал и возможности лучше проявить себя, от своей любви и преданности.

То есть ты, может быть, тоже был виноват.

Да. Может быть, и я был виноват. И надо было дать им возможность пойти до конца в этом предательстве. А потом сказать: «Идите сюда, дети мои».

Ну вот, мы немножко забежали в тему прощения. Можно мы еще в терпение вернемся. Меня очень один вопрос интересует. Есть замечательная история, это когда на съемках нужен был снег. «Брестская крепость», да?

Да.

Нужен был снег. Снега не было и быть не могло. Но вот, ты просил, да, все ждали, и вот это маленькое чудо произошло: снег выпал. Это был ответ на ожидание, на труды и на молитву. Замечательная история, прекрасная. Но вопрос у меня вот какой. А вот представь себе, что ты выходишь на Покров после всех этих ожиданий, и сидят эти два каскадера. И ты говоришь: «Ну что там, ребята? Что вы смотрите?» Они говорят: «Не выпал снег». Вот как ты думаешь, ты бы смог вот это стерпеть, когда, ну вот сейчас, когда ты рассказываешь, это замечательно, вот вы ждали и по-другому кажется, слушая тебя, я понимаю, что по-другому быть не могло. Этот снег выпал. А вот не выпал. Вот ты смог бы сказать: «Да будет воля Твоя. Ну, значит, не выпал»?

Безусловно, скажу так. Значит, этот снег выпадет потом, тогда, когда это будет тебе необходимо. Или ты даже этого не поймешь, когда тебе будет дан этот подарок и за что. Это все потом, все спросится и подарится.

Ну тебе же надо было так, чтобы он выпал тогда.

А было надо только мне. Все остальные понимали, что снег мы нарисуем. Но снег был подарен мне — за то, что я искренне трудился и хотел получить. Я даже не надеялся же на него. И 14 октября, на Покров, с утра он выпал. Именно тогда, когда не ждешь. Это тебе в конце как подарок — на, за то, что ты искренне и честно трудился. А вот когда ты ждешь, а тебе не дают, то, конечно, душа некрепкая может покачнуться и свои претензии высказать: «Почему же Ты мне не дал того, что так мне нужно? Где Ты? Ты же видишь, понимаешь, как мне это нужно, и не даешь мне этого». Это испытание, которое нам приходится проходить.

Тяжело?

Он же любит нас, но и испытывает. И испытания — чем ты больше можешь, умеешь и тебе больше дано, — испытаний больше. Но в этом, наверное, и состоит вообще суть творчества, работы, проникновения, скажем так.

Но тяжело вот это, когда не получаешь?

Тяжело. Тяжело. Мало того, ведь с возрастом уже становятся некоторые вещи более понятны: как их сделать, для того чтобы добиться зрительского интереса или снять фильм, сделать спектакль. Понимаешь не только, как это сделать, но и как это преподнести. А там много всяких хитростей и тонкостей. И вдруг — и все рассыпается, и даже простые вещи, которые должны случиться, не случаются. Испытание: иди дальше и делай дальше. Может, потом подарок тебе будет. А потом, может быть, дело не в подарках, а в человеческих устремлениях и в тех самых вопросах, с которых мы с тобой начали: для чего родился. И эти умения, желания, которые у тебя есть, как претворить в жизнь. И, значит, может быть, делать действительно что-то одно, но как следует А у меня не получается. Мне хочется сделать и это, и это: и музыка, и рисовать хочется, и спектакли, и кино, и продюсировать, и самому играть. Мне все это хочется. Мало того, я это умею. Так чем же мне заняться так, чтобы делать только одно. А может быть, и в этом смысл роста моей души, для того чтобы все оценить и попробовать.


ПРОЩЕНИЕ

А вот про прощение еще поговорим. Хотя уже ты сказал вот об этом — о том, что трудно простить предательство. А скажи пожалуйста, а есть такие качества, которые ты в людях не прощаешь или не терпишь, и вдруг в какой-то момент ты понимаешь: стой, а ведь я сам в этом тоже грешен. Бывают такие моменты?

Мне вообще интересно за людьми наблюдать. И прежде чем полюбить человека или, наоборот, испытать к нему неприятные чувства, или там, скажем, сказать себе, нужен он тебе или нет для общения, я вглядываюсь в людей. Самое главное — я пытаюсь понять, а что это за человек, что у него там, внутри, и большей частью вижу, что все напускное. То есть внутри-то человек совсем другой. И вот попытаться раскрыть его, а иногда бывает это очень случайно получается, а вдруг оказывается: он совсем иной. Тут он сейчас сидел за столом, ругался матом, выпивал, хамил, а потом я понимаю, что это все совсем не он. Внутри-то это обиженный ребенок, которого серьезно обидели, и он хотел бы быть другим, но не может. А вот как сделать так, чтобы ему в этом деле помочь. Я тоже такой же. Я надеваю на себя разные маски и считаю, что это удобней во взаимоотношении с людьми, в своем деле. Я не смогу рядом с хамом долго существовать, даже если он хамит мне по чьему-то наущению. Ну не смогу. Я отойду.

А я имел в виду, знаешь, какое наблюдение, что называется, самообличающее. Вот бывает, когда ты смотришь, ты наблюдаешь, ты видишь, думаешь: вот что-то не то. И вдруг ты понимаешь, что ты тоже сам мог так же выглядеть или кому-то могло показаться, что ты так же сам себя ведешь. Вот бывает ли это? И если бывает, то ты как-то, так сказать, корректируешь свой жизненный курс?

Очень с собой бывает трудно, да. И применительно к окружающим — тем более. Мне бывает стыдно и за самого себя, за свои поступки или за молчание свое, когда нужно было принять решение и сказать, я промолчал. Я струсил. А почему я струсил? Чего я такого бы не получил или чего такого бы я лишился, если бы сейчас поступил бы вот так. Но все это потом. Ты мыслишь, лежа на подушке, прокручиваешь еще раз и еще раз эту ситуацию: как бы я сейчас поступил в ней, наверное, надо было не так, а вот так надо было сделать. И вот тут как раз вот возникает некая такая душевная боль: нехорошо, неправильно я сделал. Это разговор с самим собой. Видя, как поступают люди, повторюсь, я лучше так — отойду в сторону.

А вот если не про разговор с самим собой. А если ты понимаешь, что надо прощения попросить, тяжело просить? Особенно когда ты понимаешь, что надо, а так не хочется.

Нет, я прошу прощения легко.

Да?

Да. Именно тогда, когда понимаю, что я виноват.

А человек неприятный. А он…

Все равно я могу сказать: «Прости меня. Я был не прав». Или: «Прости меня, ну нам…»

А подумают, что слабость, нет?

Ну почему. Ну если ты говоришь: «Прости меня, но я с тобой больше никогда не буду работать и с тобой никаких не иметь взаимоотношений», то почему нет. Прощать, конечно, тяжело. И тем более просить прощения еще тяжелее.

Тяжелее просить?

Ну да. Но я стараюсь это делать, если надо. Если надо. Очень трудно быть искренним человеком, каждому из нас, по-настоящему. Мы все равно нет-нет да и обманываем и себя, и окружающих. И делаем это очень часто. И у нас есть для этого мотивация: я обманываю человека, чтобы ему не навредить, чтоб не навредить себе, лучше не скажу и скрою это, и так далее. Все сложнее и сложнее с самим собой быть искренним. Это большой человеческий труд. Ежедневный наш труд, я думаю, каждого из нас.

Вообще, интересно мы с тобой связали веру с искренностью. То есть фактически получается, что стремящийся быть верующим человек — это человек, который стремится быть искренним. Это вещи…

Он может даже заблуждаться. А в глазах окружающих его поступки могут выглядеть совсем не поступками верующего человека.

Да-да.

Да. Но он искренне верит, что он прав и так необходимо сделать. И это путь к Богу даже в заблуждении, мне кажется.

Мне тоже так кажется. Это такая евангельская тема. Потому что недаром нам Библия говорит, что дьявол — отец лжи. И, соответственно… У меня есть один вопрос. Я до сих пор не понимаю: имею ли я право его задать или нет. Но просто ты об этом говорил. И ты говорил о том, что когда убили Влада Листьева, то это было такое перечеркивание надежд и как выстрел в тебя. А скажи, пожалуйста, вот это можно простить? Вот ты как живешь с этим все эти годы? Можно такое простить?

Я бы застрелил того человека, который это сделал. Это был бы мой грех. Это был выстрел в меня, повторюсь. Я очень сильно переживал и рыдал долго. Потому что мы, мне казалось, что с Владом — ведь не только с ним, это было сообщество многих людей, — мне казалось, мы делаем новое телевидение, что-то такое совершенно искреннее, такое, может быть, опять-таки заблуждаясь или что-то делая не так, но в тоже время это был светлый такой, очень такой эмоциональный ежедневный порыв. И вот тут — бах, этого не будет. Понятно, что телевидение стало иным, стали все другими, и теперь деньги решают все. Рейтинг, деньги, деньги, деньги. Деньги все решают. А тогда для нас это было, собственно, не так важно. Влада и убили из-за денег, как мы сейчас это понимаем. Но, повторюсь, если бы я вот точно знал, что виноват в этом вот этот человек, —да, наверное, бы взял грех на душу. Потому, что тогда выстрелили не во Влада — в меня. И я бы ответил.


ЛЮБОВЬ

О патриотизме, любовь к Родине. Вот семь лет назад один мне известный журнал «Фома» брал у тебя интервью. И там корреспондент в вопросе употребил такую фразу: «Патриотизм, который сейчас не в моде». Это было семь лет назад. Сейчас наверное мы бы, скорее, сказали о том, что есть некая мода на патриотизм. Вот, во-первых, согласен ли ты с этим, что есть мода на патриотизм? И хорошо это или плохо? Вот на эту тему если?

Я бы не называл это модой на патриотизм.

То, что сейчас?

Для меня все просто. Патриотизм — это любовь к отеческим гробам. Я понимаю, почему я так живу сейчас. Я понимаю, и самое главное — даже чувствую, как чувствовали мои предки всю ситуацию тогда, в семнадцатом году или в сорок первом. У меня есть даже какое-то внутреннее ощущение. Для меня все просто, да. Я не могу видеть, как разрушаются памятники защитникам Отечества в Великой Отечественной войне. Вот в этом для меня патриотизм. Я не могу видеть, как, унижают стариков, в память о них тоже. Вот в этом я вижу свой патриотизм. Другое дело, каким образом используется этот патриотизм и кто, основываясь на этом патриотизме, чего добивается. Больше хорошего, чем плохого, я думаю в этом. Но здесь надо быть крайне аккуратными. Это человеческое верование — патриотизм — к собственной стране. Иногда говорят, знаешь: «А что вот ты гордишься этим, там гордиться-то нечем. Ну вот посмотри на историю страны. Чем там гордиться-то?» Я говорю: «Как?!», а потом задумываешься: нет, надо действительно расставить все. А потом я сам про себя говорю: а вот мы такие, вот мы такие, в драке не поможем, в войне победим. Вот такие мы люди. И пожалуй, этим можно гордиться. Ну еще и гордиться тем, что люди обладают огромной стойкостью. Конечно, было бы замечательно, если бы история нашего государства Российского была иной, историей постоянного созидания, постоянного, постоянного созидания. Когда враг, который хотел бы заполучить наши земли, наши полезные ископаемые и даже нашу рабочую силу, не стал бы этого делать хотя бы потому, что нельзя бросаться на огромного медведя с вилкой.

Не стоит.

Да, не стоит этого делать. Просто настолько сильное государство, настолько сильные люди, что лучше к ним не подходить. Вот они там, в своей России, живут, строят созидают, друг друга уважают, в Бога веруют и у них все хорошо. Так вот именно и это раздражало тогда. И понимали, что Россия, пойдя по такому пути, будет самой крепкой державой в мире. Именно поэтому и случился, ну чуть раньше, а потом, значит, Первая мировая война и октябрьский переворот. Это было нужно как раз тем силам, которые понимали, что русского этого медведя если сейчас не расчленить, не растащить, не убить, то потом он станет самым сильным.

Но правильно я тебя понял, что то, что сейчас у нас происходит, — это конечно сильно глубже, чем мода?

Ну конечно.

Потому, что мода, все таки под модой мы что-то поверхностное, да, понимаем.

Да.

Ну при всем при этом, а почему мы так боимся этого: мода на…? Вот я, например, часто мне задают вопрос про моду на православие. Я всегда говорю, что мода на православие лучше, чем мода на пиво. Ну лучше. Ну она потом же может и прорасти, да, если мода — что-то поверхностное, может и прорасти, и у кого-то прорастет. У меня есть просто личный пример: два друга моих пошли креститься в свое время. Один — потому что он думал, готовился, читал. А второй — за компанию, можно сказать, что по моде. Но первый лет через пять из Церкви ушел, а второй стал священником. Но для него первое это движение, оно было абсолютно внутри моды. Мне кажется, даже мода, если она особенно связана с тем, о чем ты говоришь, с чем-то глубинным, в ней нет ничего плохого. Или я не прав?

Безусловно, нет ничего плохого. Да и я тоже крестился не в детском возрасте и пришел к этому если не осознанно, то во всяком случае понимая, что это необходимо совершить. И я практически сразу почувствовал во многом, что сделал верно. Я не могу себя отнести, например, к человеку, который жестко соблюдает пост, достаточно часто и правильно ходит в церковь, исповедуется и так далее. Я не могу себя причислить вот к таким людям. Хотя понимаю, что это, наверное, необходимо. У меня внутреннее мое ощущение лишь сходится к тому, что происходит со мной, с моим делом, с моей семьей, с окружающими меня людьми. И в этом я вижу свое верование или веру, если можно так сказать, и понимаю, что с тебя спросится. Это я тоже понимаю. И мне этого достаточно. Может быть для других людей этого недостаточно. Мне достаточно. Мода ходить в церковь, быть воцерковленным, как сейчас, человеком, может, и выглядит модой, но я не думаю, что люди, которые даже смотрят сейчас нас с тобой и слушают нашу беседу, воспринимают нас как людей модных.

Модных, да-да.

Я думаю, что это очень личное дело каждого из нас. И лучше, как ты правильно говоришь, мода на православие, чем мода на пиво.

Вот чтобы тему с патриотизмом как-то завершить в нашей беседе сегодняшней, вот есть такое выражение «патриотический штамп». Ну понятно, о чем идет речь, да? А вот как избегать этого, когда ты снимаешь патриотическое кино, делаешь, не знаю, концерт, как избежать вот этих штампов? Есть какой-то универсальный рецепт?

Ну там, мне кажется, просто излишнего пафоса надо избегать, как и в любом другом деле. Ты делаешь и делай. Не надо при этом кричать во все горло…

«Я — патриот».

… да, я это сделал, я это сделал! Я делаю свое дело, и вам предстоит оценить его: хорошо ли это, плохо, но, я стараюсь делать искренне. В этом весь патриотизм, который только может быть. Но еще, конечно, не давать возможности оскорблять и тебя, и твою страну, и людей, граждан. Особенно тех, которых уже нет в живых. Вот в этом надо быть достаточно жесткими нам всем.


ЛЮБОВЬ

У нас вот тема любви. И у Высоцкого, помнишь, такая песня: «Я не люблю» есть.

Угу.

А вот каким бы был твой список вот этот?

Не люблю?

Не люблю, да. Ну, может, не полный, но…

Ты хочешь спросить меня конкретно, что я не люблю и кого я не люблю?

Нет, кого — это пусть останется, так сказать, между…

Ну, можно согласиться со словами, которые были в песне Владимира Семеновича: не люблю, когда плюют в душу.

Стреляют в спину.

Стреляют в спину. Можно с этим со всем согласиться. Что не люблю, кого не люблю. Знаешь, у меня нет такого жесткого понимания. Вот точно.

Не твоя лексика.

Я думаю, что даже вообще не моя лексика и не моя практика.

Слушай, ну это здорово. Это очень хороший ответ, Игорь Станиславович.

Ну я не могу сейчас тебе сказать, вот что я не люблю.

Ну, мне кажется, это прекрасно. Вот если сходу не можешь сказать, что ты не любишь — это прекрасно. Это лучший ответ из всех, которые я…

Я не люблю когда грязно на улице. Ну это все не любят.

Это все не любят.

Да, не люблю, когда долгая зима, хочется солнышка. Но тоже не люблю. Но, действительно, не моя лексика. Спасибо, хорошо за то, что ты мне сейчас подсказал, значит, формулировку. Не моя. Я могу сказать что я люблю. Вот это я могу сказать.

Скажи, скажи, пожалуйста.

Я люблю, когда я вижу удивительную работу большого мастера, сделанную с сердцем, со знанием природы, хотя бы ощущение природы человека, когда… это будет любое произведение искусства. Или я люблю, когда совсем молодой человек забивает гол тогда, когда нужно. И мы были в 55 секундах от самого страшного кошмара в истории отечественного хоккея. И этот мальчик двадцати лет забивает этот гол тогда, когда нужно. Я вот это люблю. Мы смотрели этот матч, я помню, все вместе, большим коллективом и переживали так, что аж руки тряслись: ну нельзя проиграть в финале Олимпийских игр — кому. Ну вот я это люблю. Я люблю, когда светит солнце, когда собака лижет тебе руку. Я это люблю и понимаю, и готов ее сам поцеловать и облизать, эту собаку. Я могу сказать, что я люблю. Я люблю, когда ярко, талантливо проявляют себя люди. Я это очень люблю.

Я хочу задать тебе еще один вопрос. Мы, как сказать, идем на финал. Можно?

Да пожалуйста, конечно.

Я говорил, по-моему, что у нас в финале это блиц, не блиц — такой вопрос, где надо поставить точку, из серии «Казнить нельзя помиловать». Причем это вообще никак не связано напрямую с тем, о чем мы говорили до сих пор. Оно связано со многими вещами, которые нас сегодня волнуют. Сейчас говорят, с одной стороны говорят, что есть вещи, над которыми нельзя смеяться и даже шутить, тем более высмеивать. Это может быть любовь к Родине, любовь к каким-то близким людям, это вопросы веры. А есть люди, которые говорят: «Юмор — вещь целительная, и даже сатира — вещь такая… помогающая. Поэтому нет таких тем, над которыми нельзя смеяться и тем более шутить». Вот я хочу тебя попросить поставить точку в предложении, связанном с этим. Если мы говорим о вопросах веры, вот здесь: «Смеяться нельзя сдержаться».

Где ты поставишь точку? «Смеяться нельзя сдержаться».

Надо поставить запятую или точку?

Это как угодно.

В вопросах веры человека — и это было у нас тогда, когда даже делал сатирические и юмористические программы, — у нас это было табу: нельзя смеяться над человеческими недугами. Нельзя смеяться над человеческой верой. Нельзя смеяться над страной, Родиной. Я делал жесткие сюжеты, очень жесткие. Но, во-первых, я это делал, любя свою страну и понимая ситуацию, и для меня это было больно. Поэтому были сделаны так сюжеты эти. Но это делал молодой человек достаточно. И многие эпизоды те я бы сейчас бы точно не делал.

Вообще не делал?

Вообще бы не делал. Хотя бы просто из-за того, что мне стыдно на эту тему говорить, мне не хотелось бы так оскорблять человеческие чувства. Так вот, если говорить: смеяться нельзя, вот над чем я говорил сейчас, нельзя смеяться над человеческой верой, нельзя смеяться над человеческими недугами, нельзя смеяться, потешаться, скажем, на костях. Этого делать нельзя. Лучше сдержаться.

Спасибо! У нас в гостях был Игорь Станиславович Угольников.

Две сестры #25

Наталья Гундарева

В день памяти святого равноапостольного князя Владимира Предстоятели Александрийской и Русской Православных Церквей совершили Литургию на Соборной площади Московского Кремля

28 июля 2018 года, в день памяти святого равноапостольного великого князя Владимира, во всех епархиях Русской Православной Церкви проходят торжества по случаю 1030-летия Крещения Руси.

Архиерейский Собор Русской Православной Церкви, состоявшийся 24-29 июня 2008 года в Москве, в память о Крещении Руси постановил в день святого равноапостольного князя Владимира 15/28 июля «совершать богослужение по уставу великого праздника, воздавая должную честь крестителю Руси». В России, Украине и Белоруссии день святого князя Владимира был включен в число государственных памятных дат, отмечаемых общественными празднованиями.

На заседании 14 мая 2018 года Священный Синод принял решение (журнал № 16) провести в митрополиях и епархиях праздничные и памятные мероприятия — конференции, концерты и выставки, посвященные 1030-летию Крещения Руси.

Для участия в торжествах по случаю 1030-летия Крещения Руси в Москву прибыли Блаженнейший Папа и Патриарх Александрийский и всей Африки Феодор ΙΙ и делегации Поместных Православных Церквей.

Торжества в российской столице начались с Божественной литургии на Соборной площади Кремля, которую совершили Блаженнейший Патриарх Александрийский Феодор II и Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл.

Богослужение на Соборной площади совершалось впервые. Престол был установлен на помосте у южной паперти Патриаршего Успенского собора.

В богослужении участвовали главы и члены делегаций Поместных Православных Церквей:

от Александрийской Православной Церкви — представитель Патриарха Александрийского при Московском Патриаршем престоле митрополит Киринский Афанасий, митрополит Йоханнесбургский и Преторийский Дамаскин, генеральный секретарь Священного Синода архимандрит Даниил (Биазис);
от Иерусалимской Православной Церкви — представитель Патриарха Иерусалимского при Патриархе Московском и всея Руси архимандрит Стефан (Диспиракис);
от Грузинской Православной Церкви — епископ Никорцминдский Вахтанг;
от Сербской Православной Церкви — епископ Бачский Ириней, епископ Ремезиянский Стефан;
от Болгарской Православной Церкви — митрополит Ловчанский Гавриил, генеральный секретарь Священного Синода епископ Мелнишский Герасим, представитель Патриарха Болгарского при Патриархе Московском и всея Руси архимандрит Феоктист (Димитров);
от Кипрской Православной Церкви — митрополит Пафский Георгий, архимандрит Стилиан (Стелеу);
от Албанской Православной Церкви — митрополит Аполлонийский и Фиерийский Николай;
от Польской Православной Церкви — архиепископ Вроцлавский и Щетинский Георгий, иеромонах Спиридон (Кузяк);
от Православной Церкви Чешских земель и Словакии — представитель Православной Церкви Чешских земель и Словакии при Патриархе Московском и всея Руси архимандрит Серафим (Шемятовский), помощник представителя иеромонах Александр (Галушка).
Предстоятелям Александрийской и Русской Церквей также сослужили: митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий, Патриарший наместник Московской епархии; митрополит Волоколамский Иларион, председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата; митрополит Валентин (Мищук); митрополит Истринский Арсений, первый викарий Патриарха Московского и всея Руси по г. Москве; архиепископ Сергиево-Посадский Феогност, наместник Свято-Троицкой Сергиевой лавры, председатель Синодального отдела по монастырям и монашеству; архиепископ Верейский Амвросий, ректор Московской духовной академии; архиепископ Солнечногорский Сергий, руководитель Административного секретариата Московской Патриархии; архиепископ Венский и Будапештский Антоний, руководитель Управления Московской Патриархии по зарубежным учреждениям; архиепископ Егорьевский Матфей; епископ Гурий (Шалимов); епископ Видновский Тихон; епископ Дмитровский Феофилакт, наместник Андреевского ставропигиального монастыря; епископ Серпуховской Роман; епископ Иероним (Чернышов); епископ Орехово-Зуевский Пантелеимон, председатель Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению; епископ Балашихинский Николай; епископ Зарайский Константин; епископ Можайский Леонид, наместник Введенского ставропигиального монастыря Оптина пустынь; епископ Бронницкий Парамон, наместник Донского ставропигиального монастыря; епископ Домодедовский Иоанн, наместник Новоспасского ставропигиального монастыря; епископ Луховицкий Петр; протопресвитер Владимир Диваков, секретарь Патриарха Московского и всея Руси по г. Москве; протоиерей Михаил Рязанцев, ключарь кафедрального соборного Храма Христа Спасителя г. Москвы; протоиерей Николай Балашов, заместитель председателя ОВЦС МП; протоиерей Максим Козлов, председатель Учебного комитета Русской Православной Церкви; архимандрит Вассиан (Змеев), настоятель подворья Русской Православной Церкви в Софии (Болгария); благочинные и священнослужители Московских городской и областной епархий.

За Литургией молился представитель Патриарха Антиохийского и всего Востока при Патриархе Московском и всея Руси митрополит Филиппопольский Нифон.

На богослужении присутствовали министр культуры РФ В.Р. Мединский, полномочный представитель Президента РФ в Центральном федеральном округе И.О. Щеголев, мэр Москвы С.С. Собянин, председатель Комитета Государственной Думы ФС РФ по развитию гражданского общества, вопросам общественных и религиозных объединений С.А. Гаврилов, руководитель Департамента региональной безопасности и противодействия коррупции г. Москвы В.В. Черников, руководитель Департамента национальной политики и межрегиональных связей г. Москвы В.И. Сучков.

Среди собравшихся на Соборной площади были заместитель председателя Синодального отдела по монастырям и монашеству, настоятельница Зачатьевского ставропигиального монастыря игумения Иулиания (Каледа), настоятельницы женских монастырей и монашествующие, прихожане московских храмов.

Богослужение транслировалось в прямом эфире на телеканалах «Россия-24», «Спас» и «Союз».

На Соборной площади Кремля были установлены икона и ковчег с частицей мощей святого равноапостольного великого князя Владимира, принесенный из кафедрального соборного Храма Христа Спасителя.

Богослужебные песнопения исполнил сводный хор Московской городской епархии под управлением заслуженного артиста России А.А. Пузакова.

За Литургией исполнялись праздничные антифоны Дня Крещения Руси, написанные в 1988 году к 1000-летию этого исторического события.

По малом входе прозвучали тропари Живоначальной Троице, Всем святым, в земле Русской просиявшим, Крещения Руси, святому равноапостольному великому князю Владимиру.

На сугубой ектенией были вознесены особые прошения, составленные к 1030-летию Крещения Руси:

«Благодаряще со страхом и трепетом, яко раби непотребнии, Твоему благоутробию, Спасе и Владыко наш, Господи, о Твоих благодаяниих, яже излиял еси на Землю нашу от Крещения ея и до ныне, и припадаем, и славословие Тебе, яко Богу, приносим, и умиленно вопием: избави от всех бед люди Твоя и всегда, яко Милостив, исполни во благих прошения наша, прилежно молимся Тебе, услыши и помилуй.

Еще молимся Тебе, Спасителю нашему, чрез благовернаго князя Владимира благоволившему избрати род наш в наследие Свое и в купели Крещения даровати Духа Святаго, о еже Церковь нашу Святую от расколов и нестроений соблюсти, и в единомыслии веры ея утвердити, и миром оградити, услыши и помилуй.

Еще молимся Тебе, Господи Вседержителю, о еже благосердием и милостию призрети на виноград сей, егоже насади и сохрани от всех наветов вражиих Десница Твоя; о еже и в предняя лета даровати наследию Твоему мир и безмятежие, да не умалится и не поколеблется Русь Святая, и да славится в ней Трисвятое Имя Твое, рцем вси Господи услыши и милостивно помилуй».

Святейший Патриарх Кирилл прочитал молитву:

«Всесильный и Превечный Боже наш, Отче Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, Сам Сый всему миру Творец, и всея твари промысление и благословение. Иже и владыку Земли Русския, князя Владимира, к свету истинныя веры наставивый, и тем вся страны наши на земле сей сущия, святым Крещением просветивый и сонмом святых, яко пресветлыми звездами, небо Церкви нашея украсивый. Призри ныне милосердым оком Своим на нас смиренных и недостойных рабов Твоих в сие тысяще тридцатое лето по святем Крещении Руси, благодарное моление совершающих за вся благодеяния, бывшая в Отечестве нашем от лет древних и до ныне и на ниву Твою, Церковь Русскую, приносящую Тебе, якоже плод спасительнаго сеяния Слова Твоего, лики святых. Сподоби убо и нас в их вере, любви и единении пребывати, пагубныя разделения и расколы преодолевати, да Дух Твой Благий почиет на нас.

Пробави Премилосердный Господи, милость Твою ведущим Тя и не познавшим Тебе явлен буди, да от восток солнца до запад вси народи единеми усты и единем сердцем воскликнут Тебе гласом радования:

Слава Тебе Богу, Благодателю, Русь крещением просветившему, во веки веков».

Затем Святейший Патриарх Кирилл вознес молитву о мире на Украине.

На заупокойной ектении были вознесены молитвы «о упокоении душ усопших рабов Божиих, приснопамятных Предстоятелей Российския Церкви, Святейших Патриархов, Преосвященных митрополитов, архиепископов и епископов православных, строителей и правителей святыя Руси и всех во власти бывших, попечение имевших о непорочной вере и с прилежанием, в вере христианского закона, управлявших страною нашею, всех в Земли нашей от лет древних во благочестии поживших и в истинней вере скончавшихся праотец, отец, матерей, братий и сестер наших, всех за Церковь и Русь Святую подвизавшихся, и о еже проститися им всякому прегрешению, вольному же и невольному».

Перед причастием архиепископ Солнечногорский Сергий огласил Послание Святейшего Патриарха Кирилла и Священного Синода Русской Православной Церкви архипастырям, клиру, монашествующим и мирянам в связи с 1030-летием Крещения Руси.

По окончании Литургии Святейший Патриарх Кирилл приветствовал Блаженнейшего Патриарха Александрийского Феодора:

«Ваше Блаженство, Папа и Патриарх Александрийский и всей Африки Феодор! Ваши Высокопреосвященства и Преосвященства! Дорогие отцы, братья и сестры!

Сегодня совершенно особый день для всего нашего православного народа, предки которого приняли Крещение в Киевской купели. 1030 лет истории, которая исполнена была радостями и скорбями, победами и поражениями, но, несмотря на тяжелейший исторический путь, народ наш сохранил веру свою, свою национальную идентичность, сохранил свою культуру. И не просто сохранил, но многократно усилил.

И сегодня Русь, русская культура… Когда говорю «русская», имею в виду и Украину, и Беларусь, и Россию, потому что все это и есть Святая Русь, и народ наш византийцы во времена святого князя Владимира называли «россами» — русскими. В этом смысле мы употребляем это слово. И потому хотел бы сказать, что сегодня эта наша общая культура и наша вера являются не только решающим фактором в сохранении нашей национальной духовной подлинности, но и фактором, обеспечивающим влияние народа, вышедшего из Киевской купели Крещения, на весь мир.

Мы радуемся тому, что сегодня Божественную литургию вместе с нами совершил Святейший Блаженнейший Патриарх и Папа Александрийский и всей Африки. Александрийская кафедра — вторая по чести среди всех Патриарших кафедр. И мы особо сердечно приветствуем Вас, Ваше Блаженство, потому что Вы говорите по-русски, понимаете по-русски, любите Русь Святую, потому что прожили в Одессе многие годы как представитель Александрийского Патриарха при Патриархе Московском и всея Руси, а именно в Одессе было это историческое Представительство Александрийской Церкви. И я радуюсь, что именно Вы сегодня вместе со своим московским собратом, с сонмом духовенства и верующего народа в самом сердце страны нашей, здесь, на Соборной площади в Кремле совершили Божественную литургию. Я сердечно Вас приветствую.

Мы знаем о Ваших замечательных миссионерских трудах по просвещению светом Христовым истины народов Африки. Мы знаем о Вашей любви к Отечеству нашему и к Русской Церкви, и потому сегодня с особым чувством возносили молитвы о Вас и о Церкви Александрийской, чтобы Господь даровал Вам силы достойно совершать свое высокое служение. Еще раз сердечно благодарю Вас за это историческое событие — нашу совместную Божественную литургию в Кремле, на площади в день памяти 1030-летия Крещения Руси.

Молитвами святого равноапостольного великого князя Владимира да хранит Господь Русь Святую, все земли и народы, связанные единой Киевской купелью Крещения, Отечество наше и Церковь нашу в мире, единстве, благоденствии и духовной силе. С праздником всех вас поздравляю!»

Предстоятель Александрийской Православной Церкви произнес ответное слово:

«Ваше Святейшество, Патриарх Московский и всея Руси, возлюбленный Собрат Кирилл!

Окиньте взглядом свою паству, которая верует во Христа. Солнце отражается в куполах этих соборов и напоминает, что Русь всегда была и будет Святой Русью, а напротив нас сияет двуглавый орел — символ Византии. О великих руководителях напоминает нам история — о Константине Великом и о великом князе Владимире.

От лица всех Церквей благодарим Вас. Мы любим Вас и надеемся на Вас. Вся православная семья молится о Вас, Ваше Святейшество, молится о тех людях, которые хотят, чтобы Россия была сильной, но Вы хотели бы, чтобы Россия была также святой.

Мы благодарим Вас, Ваше Святейшество, за любовь, которую Вы питаете к нашей древней Александрийской Церкви. Благодарим Ваших собратьев-архипастырей, клириков и народ за поддержку. Хочу, чтобы Вы были счастливы, Ваше Святейшество, потому что Вы трудитесь ради Христа. Вы держите свой жезл для того, чтобы пасти святую Русскую Церковь. Мы молимся о Вас.

Мы молимся, чтобы мир пришел к украинскому народу, потому что вы — единый народ, который вышел из единой купели, откуда пришло на Русь Православие.

Желаю, чтобы Господь подал Вам всех благ, а прежде всего — многая и благая лета!»

Затем Святейший Патриарх Кирилл во внимание к помощи Московской городской епархии и в связи с 60-летием со дня рождения наградил мэра Москвы С.С. Собянина орденом святого благоверного князя Даниила Московского III степени.

Принимая награду, мэр Москвы сказал: «Ваше Святейшество! Дорогие друзья! Считаю эту большую награду признанием нашей совместной работы Москвы и Патриархии по восстановлению памятников истории и культуры — древнейших храмов Москвы, сложной, долгой, кропотливой работы, которая возвращает нам историческую память и справедливость, работы по строительству новых храмов Москвы. Ваше Святейшество, спасибо Вам большое за то, что Вы уделяете столько внимания Москве и москвичам! Поздравляю всех с праздником — годовщиной Крещения Руси, великим событием, во многом определившим историю нашей страны. Спасибо! С праздником всех!»

«Со своей стороны я также хотел бы поблагодарить Сергея Семеновича за соработничество, за помощь, которую оказывает город в реставрации храмов и в строительстве новых храмов, — сказал, в свою очередь, Святейший Патриарх Кирилл. — Наш мэр отличается от всех других тем, что ни в одном городе мира сегодня не строится 200 новых храмов. В Москве — строится! Так мы и встречаем 1030-летие Крещения Руси. Молитвами святого князя Владимира да укрепляется вера православная в нашем народе! Благословение Божие да пребывает над градом Москвой!»

Затем состоялся крестный ход через Боровицкие ворота Кремля к памятнику святому равноапостольному великому князю Владимиру.

Пресс-служба Патриарха Московского и всея Руси

Прямой эфир
  • 02:15 "Белые ночи на СПАСЕ". (12+)
  • 02:45 "Простые чудеса". (12+)
  • 03:30 "Святые целители". (0+)
  • 04:00 "Украина, которую мы любим". (12+)

Программы