О Кавказе, священниках, мучениках и о бескрайних горах корреспондент телеканала СПАС Александр Егорцев побеседовал с архиепископом Пятигорским и Черкесским Феофилактом.

— Владыка, расскажите, пожалуйста, насколько древние корни имеет христианство на Кавказе?

— Если взять древний Кавказ, IX-X век, то в это время уже на этой территории существовали целые епархии. Одна из них, например, Аланская епархия. И те храмы, которые сохранились по сей день (в которых мы имеем счастливую возможность совершать богослужения), об этом ярко свидетельствуют. И напоминают о том, что в кавказской земле живы корни, в том числе и христианской традиции.

— Что Вас связывает с Кавказом? Это ведь не просто регион, в который Вас назначили нести служение?

— Я там родился и вырос. Это мой дом. Что можно сказать о своем доме? Он самый лучший, самый красивый. Он единственный.

— А где Вы родились?

— Я родился в самом известном кавказском городе, даже не только в кавказском, а во всероссийском городе Грозном.

— Вспоминая Грозный, наверное, нельзя не упомянуть о подвиге наших пастырей в те тяжелейшие для всей страны и для всех народов годы. Это священник Анатолий Чистоусов, протоиерей Петр Сухоносов, протоиерей Петр Макаров, да и другие. Кого из них, из этих пастырей и исповедников, в те тяжелейшие годы военного конфликта в чеченской республике Вы лично знали, застали. О ком помните?

— Всех троих. Особенно я вспоминаю отца Петра Сухоносова. Когда я был студентом семинарии, и он приезжал всегда в Ставрополь на разные епархиальные мероприятия, на праздники. И всегда приезжал с автобусом людей. Из Ингушетии. Он был очень узнаваемый и любимый. Подходили люди за благословением, просили молитв. Подавали записочки, просили совета.

— Почему он и другие пастыри – это же Первая чеченская война – не ушли оттуда? Спасая свою жизнь, понимая, какому риску они подвергаются. Почему они там остались?

— На этот вопрос, чтобы ответить, нужно очень многое пережить. Я думаю, что это опыт любви людей. Когда ты любишь людей, ты это место никогда не покинешь по своей воле. Это как любовь предать. Как небо предать. Как веру свою предать. Как же ты оставишь их..? И отца Анатолия я хорошо знал.

— Чистоусова.

— Да. И я то же самое о нем могу рассказать, потому что, когда он стал священником, я был свидетелем его быстрого, как говорят – профессионального, роста, как человека, который начал изучать Устав…

— Бывший военный.

— Да, он бывший военный. У него замечательное образование. Господь открыл ему Себя, и он становится священником. Еще до того как стать священником, он приходил на клирос, кафедральный Андреевский собор, и я помню, как он учился читать, как друг другу делали замечания… Меня всегда в нем поражало глубокое внутреннее спокойствие. Это человек, который не боялся.

— Он понимал, что его может ожидать кошмар войны?

— Конечно. Во время Первой чеченской кампании я тоже был в городе Грозном, но на другой его стороне. То есть, на другой линии фронта. Бои шли в центре. Я туда поехал искать маму свою и… что еще делать священнику? Молиться да крестить, исповедовать. Служить не мог – не было возможности, а вот крестить, конечно, мог. Я помню, писал записочки отцу Анатолию, он в это время был как раз настоятелем в храме, что вот этого человека я крестил – пожалуйста, как будет возможность, когда он будет в храме, помажьте его святым миром. Я знаю, что он получал эти записки. Когда мы единожды увиделись и с улыбкой это вспоминали. Он ни для кого не закрывал двери храма и своего личного пространства.

— Говоря о пастырях, исповедниках, мучениках, наверное, нельзя обойти стороной имя еще одного священника. Уже конкретно ваша епархия. Проезжая в прошлом году по Кабардино-Балкарии, мы попали в селение Тырныауз в маленький храм и там встретились со вдовой священника Игоря Розина. Он тоже принял мученическую кончину прямо в храме. Расскажите немножко о нем.

— У него очень удивительная была жизнь. Или теперь уже, можно сказать, житие. Так вот вся его жизнь была посвящена служению людям. Он, действительно, был горным спасателем. И на его счету, действительно, бесчисленное количество людей, которых ему удалось спасти или предупредить от верной гибели. И люди верили ему. А когда он стал священником, то к нему приходили за советом люди разных национальностей, в том числе и коренной национальности. Конечно, это некоторым не нравилось, вызывало раздражение. Разгул террористов, экстремистов на этой территории. Там не раз вводили режим контртеррористической операции, и, кстати, я знаю, многие люди оставались там жить, несмотря на все угрозы, на все опасности, именно благодаря своему батюшке. Они говорили, что пока батюшка здесь, мы не оставим его. Не хватало смелости уехать. Детишек отправляли, а сами оставались. И так было до последнего года его жизни. Он ведь тоже принял мученическую жизнь в храме. Отец Игорь как-то промыслительно и пророчески говорил, что, скорее всего, скоро с ним это произойдет. Наверное, потому что в его адрес были неоднократные угрозы. Ну и потому что он внутренне чувствовал близость к Богу. Он же альпинист.

— Его память сегодня как-то увековечена?

— Конечно. В храме – его личные вещи. В том числе и окровавленные вещи после этого зверского убийства. А место зохоронения – это место тихой молитвы. Это не место страха. Здесь как раз страха больше нет. Когда ты стоишь около его могилы, ты понимаешь, что смерти нет.

— Меня что еще удивило в прошлом году, оказывается, группа альпинистов на склоне Эльбруса…

— Поставили крест в память об отце Игоре. Ну, это так… по-альпинистски.

— Владыка, раз мы уже заговорили про тему гор, я и сам к ней неравнодушен… Я знаю, что Вы каждый год совершаете вместе со своими прихожанами и священнослужителями восхождение на вершину Бештау, и совершаете литургию на вершине горы. Зачем?

— Вы посмотрите: все Священное Писание сплошь связано с вершинами. Где в этих горах Господь открывал себя человеку. И ведь вершина – это не образ, чтобы ты преодолел себя, испытал себя. Ведь обычно с этого начинается: испытать себя, преодолеть себя, свои физические силы. Но это немножко другое. Когда там совершается молитва, Вы себе не представляете, все стоят с такой необыкновенной сосредоточенной тишиной… Тихо улыбаются. И когда мы туда приходим, и начинается литургия, ты в себя очень глубоко заглядываешь.

— Ведь с Бештау иногда, в хорошую погоду можно увидеть двуглавый Эльбрус. Это самая высокая гора Европы находится тоже на территории Вашей епархии.

— Обе – вершины. Одна – в Кабардино-Балкарии, другая в Черкесии. У нас в монастыре в хорошую погоду – это как-то чаще, чем в не очень хорошую погоду, виден Эльбрус и хребты вершины главного кавказского хребта. Как кардиограмма. Сердце бьется. А две большие вершины как самые главные всплески этой кардиограммы. Когда смотришь на них, так и хочется произнести два главных слова: Христос Воскресе! И ответить: Воистину Воскресе! Часто спрашивают, как вот тут: христиане живут, мусульмане… Вы можете себе представить эту гору с одной вершиной? Это невозможно. И так же невозможно представить себе Кавказ без христиан… или без мусульман. Это то, что является запечатленным образом для нашего благословенного Кавказа.

— Ваши священнослужители как-то духовно окормляют альпинистов?

— Конечно, поддерживают. Самое важное в этом духовном окормлении то, о чем я уже начал говорить: исключить всякого рода стремления «Я». Люди, которые особенным образом хотят проявить себя, нередко одержимы неким списком: «Я должен покорить все вершины!». Да, и искупаться во всех источниках. Когда на жизненном пути такого человека встречается священник, он может сказать о такой Вершине, к Которой бы стоило стремиться. И, может быть, после Эльбруса пора бы подняться на другую гору? Вот начнется Великий Пост. Это – куда выше гора. А ну-ка взяться за нее? Может быть, еще ты не все горы покорил? Может быть, есть еще такие вершины, с которых ты увидишь еще больше и еще краше этот мир? И с которых ты увидишь Того, Кто есть Причина всей этой красоты?