Полный текст программы

Ведущий: Новый год, пожалуй, самый популярный праздник в нашей стране. Почему? Об истории праздника сегодня в нашем эфире.

— Было Пасхальное новолетие, было Рождественское новолетие, было Благовещенское новолетие.

— Создать идею вот этого чуда, волшебства, которое приходит в жизнь ребенка, и главная мысль о вот этом светлом будущем.

— А самое главное — это ожидание перемены к лучшему, ожидание такой мистической смены вех.

— Предыдущее счастье уже не устраивает, ну, ты к нему уже привык, а теперь надо чего-то более острого, более конкретного счастья.

— В себе самих понимать, что же больше в этом празднике для нас — поводов для беспокойства или же причин для радости.

Ведущий: Филипп, и, прежде всего, вообще откуда появилась эта традиция?

Филипп Смирнов: Ну, вообще-то Новый год справляли на Руси сначала в марте, а потом, когда стало понятно, что нужно уходить от неправославной традиции, стали справлять его в сентябре. Но, собственно говоря, это было такое очень условное празднование, скорее, просто, ну, какой-то… небольшая пауза в вечерние часы.

И как такового вот коловорота, вокруг которого происходил бы поворот, начало чего-то нового, учредил, собственно говоря, реформатор России — Петр Великий, который, во-первых, начал с изменения летоисчисления, то есть отказался от именно православного календаря, а перешел на общеевропейский, и у нас стал 1700 год.

И это его повеление было — в этот день нарядить елки или украсить ворота в свои дома при помощи еловых ветвей. Но при этом под елками он разумел не только елки, но и пихты, и всевозможные можжевельники, и прочее. И велел в этот же вечер выпустить несколько снарядов со стрельницы у Кремля, и, соответственно, праздновать в этот вечер в кругу друзей поднятием братины начало нового исчисления.

Ведущий: То есть все-таки Новый год — это, прежде всего, нововведение Петра I?

Евгений Пчёлов: Ну, это не совсем так. Понимаете, дело в том, что Новый год 1 сентября, который был до петровского времени, он не был, конечно, гражданским праздником в современном смысле этого слова. Это был церковный день, святого Симеона Столпника.

Но дело в том, что в этот день в XVIIвеке в Москве проходило торжественное богослужение и церемония, когда Патриарх поздравлял с Новолетием. И этот церемониал существовал, то есть это не было, конечно, в таком виде, как потом стало, но, тем не менее, Петр действительно ввел гражданское празднование Нового года, достаточно широкое.

Было три момента, которые он отмечал, как нужно праздновать. Это, во-первых, украшение домов, и частных домов, и публичных зданий, еловыми, сосновыми, можжевеловыми ветвями. О дереве еще не шла речь, елки как таковой еще не было на Руси в этот период, то есть это были вечнозеленые деревья.

Дальше нужно было поздравлять друг друга. И самое главное — нужно было приветствовать наступление Нового года оружейной пальбой из пушек, из мушкетов, из ружей, из всего того, что было, и устраивать иллюминации. Так что, если бы сейчас…

Ведущий: Иными словами, салют?

Евгений Пчёлов: Да, иными словами, салют. Если бы сейчас Петр оказался в современной Москве, он был бы счастлив на Новый год, потому что сейчас происходит все то же самое. Люди запускают фейерверки, слышится грохот на протяжении нескольких часов. Это прямое исполнение Петровского указа от 20 декабря 1699 года.

Ведущий: Но далее Петр, и все-таки его вклад в этот праздник ключевой?

Евгений Пчёлов: Да, конечно, безусловно. То есть он сделал его действительно гражданским праздником. И в таком качестве Новый год и продолжал существовать в Российской империи дальше.

Ведущий: А почему Петр пошел на это решение?

Евгений Пчёлов: Потому что Петр, конечно, приближал русскую культуру и Россию к европейским традициям. Он ввел новое летоисчисление от Рождества Христова, которое было принято в других странах, причем не только, надо сказать, католических и протестантских, но и православных. То есть, он как бы унифицировал календарь и ввел вот это Новолетие 1 января, которое к тому времени было уже практически общеевропейским.

Ведущий: А сразу ли приняли этот праздник или нет?

Евгений Пчёлов: Ну, Вы знаете, поскольку летоисчисление вводилось царским указом, то, естественно, его приняли сразу, ну, писали какой-то период времени еще «от сотворения мира», и одновременно и «от сотворения мира», и «от  Рождества Христова», но, в принципе, празднование Нового года было установлено Петром, и это действительно стало новой традицией.

Ведущий: То есть, получается, что народные традиции — они зародились много веков назад?

Екатерина Гранцева: Я хотела бы, да, другой немножко взгляд представить, потому что вот те два мнения, которые мы услышали, они представляют вот очень ярко как раз эту двойственность праздника Нового года.

Потому что все-таки, когда мы говорим о Новом годе, и даже применительно к XXвеку и к нашему сегодняшнему дню, мы все-таки понимаем вот эту двойственность, две составляющие. Это внутренняя культурная составляющая, касающаяся частного, человеческого, особенностей нашего формирования как личности, нашего понимания этого мира, и вторая составляющая — это составляющая как раз государственная, то есть внешняя составляющая.

И если мы посмотрим на именно внутреннюю составляющую, то взгляд наш должен обратиться на тысячелетия назад. Все-таки это ощущение цикличности мира, это то, что идет еще от язычества, и, собственно, петровские елки, идущие от германского язычества…

Евгений Пчёлов: Не было елок, не было елок при Петре, послушайте.

Екатерина Гранцева: Нет, не елки, а вот это священное дерево, идея священно… вечнозеленого дерева ели — в германской мифологии она присутствует. И, собственно, оно и идет, вот это вот обращение к хвойному дереву, которое было воспринято как часть праздника, оно идет как раз из германской мифологии.

Но и у нас, в нашей славянской мифологии, достаточно вот этого первоначала, которое и сегодня нам аукается, несмотря на вот эту традицию, идущую от государства, и очень важную часть, которая была связана с трансформацией религиозного сознания в советские годы, то есть вот это принятие некоторых компонентов, хотя понятно, что этот праздник совершенно всегда был отделен от религиозной традиции.

Мне кажется, вот надо все-таки рассуждать об этом празднике как о двух, как минимум, двух его ипостасях.

Ведущий: Вот что получается. Я-то думал, что Новый год — это просто история про мандарины и оливье, а оказалось, колоссальные культурные вообще слои мы поднимаем сегодня, начинаем это делать. Отец Александр.

Прот. Александр Абрамов: Я, честно говоря, применительно к решению Петра никаких там колоссальных культурных слоев не вижу, кроме того чтобы выровнять ситуацию с общеевропейской. Надо сказать, что речь идет о том, что индикт — начало церковного года, действительно 1 сентября или 14-го по новому стилю.

Евгений Пчёлов: Византийская традиция.

Прот. Александр Абрамов: Да, мы от нее… ну, мы возвращаемся, лето от сотворения мира, легендарная дата от сотворения мира плюс 5508 лет к современной дате. Так вот, например, на церковных платах — антиминсах до сих пор пишут «лето от сотворения мира такое-то, лето от Рождества Христова такое-то» И здесь ничего, кроме упорядочения, нет.

Но Петр, будучи человеком, таким предельно скрупулезным и тщательным, стремился регламентировать очень многие сферы частной жизни, полагая тем самым начало некоторому абсолютизму в значении не чисто политическом, а в значении такой предтечи будущего тоталитаризма. В том числе, например, брадобритие, форма одежды и так далее.

Но никаких переносов Рождества в связи с этим не происходило. Рождество приходило в свое время, 25 декабря.

Евгений Пчёлов: Конечно, потому что оставался юлианский календарь.

Прот. Александр Абрамов: Да-да-да, по юлианскому календарю. А затем приходил Новый год. Вот эта кардинальная перемена, вот эти вот качели — сначала Новый год, а затем Рождество — это уже в связи с переходом на гражданское летоисчисление XXвека.

Прот. Игорь Фомин: Ну, я, на самом деле, Александр, хотел бы присоединиться к Вашей партии, что это про мандарины и оливье, потому что вот с детства мне даже родители говорили: «Ты всегда удивлялся, — я это плохо помню, — когда был маленький, а почему мы 1 января празднуем Новый год? Ведь 2 января тоже другой Новый год».

Скажем так, тот, старый, закончился, который исчислялся от 2 января, и 2 января начался.  И я всегда задавал этот вопрос. И, кстати, хочу обратить ваше внимание, иногда в разговоре, в обыденном, мы и считаем год учебными годами, которые начинаются с сентября, с 1 сентября.

Прот. Александр Абрамов: Или с рабочими годами, которые тоже примерно начинаются.

Екатерина Гранцева: Иногда с дня рождения со своего, тоже бывает.

Прот. Игорь Фомин: Примерно начинаются после отпуска, то есть сентябрь — это как бы все-таки более логичная, более естественная дата…

Прот. Александр Абрамов: Делового года.

Прот. Игорь Фомин: Делового года. Ну, вот, хотим мы этого, не хотим, подсознательно у нас так и есть. Но я не хочу, конечно, сейчас взять и закрыть… телеканал «Спас» чтоб сейчас закрыл — Новый год теперь не празднуем. Все-таки отчасти это и хорошее время, отчасти это и странное время. Действительно, оно волшебное, волшебное в том плане, что ни к чему не привязано, а мы празднуем. Ну, вот, понимаете, вот волшебство…

Ведущий: Слушайте, ну, как ни к чему не привязано? Ну, это же совершенно верно, вот эта вот цикличность.

Прот. Игорь Фомин: К Петру Первому?

Евгений Пчёлов: Это привязано к Юлию Цезарю, простите меня, потому что вообще-то в юлианском календаре Новый год был 1 января установлен Юлием Цезарем, когда был создан юлианский календарь. Это древнеримская традиция 46 года до нашей эры, так что это исторически очень древняя традиция.

Ведущий: То есть, я думал, что мы копнем до XVвека нашей эры, а мы уже копнули до…

Евгений Пчёлов: А что касается Европы, например, той же самой христианской традиции, средневековой Европы, различных стран, существовало очень много вариантов Новолетия. Было Пасхальное новолетие, было Рождественское новолетие, было Благовещенское Новолетие, не только январское, не только сентябрьское, не только мартовское.

Было, по крайней мере, 6 или 7 различных Новолетий в разные страны в разные периоды по-разному. И каждое из них было связано с теми или иными религиозными или историко-культурными традициями.

Ведущий: Сейчас короткая пауза, после чего мы продолжим наш разговор. Не переключайтесь.

Екатерина Гранцева: Сильная государственная власть опять воспользовалась вот этими возможностями праздника для осуществления своих целей.

Прот. Александр Абрамов: Сделать Рождество картонным, то есть выхолостить из него религиозное содержание.

Евгений Пчёлов: Елка — это рождественская традиция, подарки — это рождественская традиция.

Ведущий: Итак, возвращаемся в петровские времена. Утвердил он Новый год. А как этот праздник вообще распространялся, получал… обретал популярность или нет?

Филипп Смирнов: Я хотел бы дополнить относительно Петра Великого и тех пластов, которые смещались или нет. Он все-таки глядел в будущее, свое в том числе, потому что он, собственно говоря, принял титул Императора всероссийского, это, собственно, первый император, и понимал, что империя — это всегда многосоставное государство.

То есть в него входит очень много и территорий, и, соответственно, народов, которые должны иметь некоторые основания для общности. То есть он… Для меня вот, например, этим своим смещением празднования Нового года на некоторую нейтральную дату — в канун Рождества или после сразу Рождества католического он некоторым образом уравнил или усреднил все те народы, которые ему подчинялись.

Им бы, для того чтобы все-таки испытать некоторого рода единение, необходимы какие-то там… что-то постулировать, единое для всех. И в этом смысле, конечно, это прецедент появления нового общегражданского праздника.

Ведущий: Но Вы же понимаете, что в нашей истории было огромное количество моментов, когда власть предлагала какие-то праздники, но они не приживались.

Филипп Смирнов: Ну, иногда и общество предлагало какие-нибудь праздники, и они тоже не приживались.

Ведущий: Почему Новый год стал вот таким важным?

Екатерина Гранцева: Нет, он не стал важным.

Филипп Смирнов: Он не стал важным вообще, он очень много лет не был важным.

Екатерина Гранцева: Он еще два века, ну, полтора века точно, он вообще не был важен.

Ведущий: То есть два века после этого решения Петра он не был…

Екатерина Гранцева: На самом деле, до 1935 года он не был особо важным.

Ведущий: До 1935 года?

Екатерина Гранцева: До 1935 года, когда сильная государственная власть опять воспользовалась вот этими возможностями праздника для осуществления своих целей.

Ведущий: А с петровских времен до 1935 года, Вы хотите сказать, что Новый год не был таким уж большим праздником, как…

Евгений Пчёлов: Он не был таким большим праздником, потому что большим праздником было Рождество.

Екатерина Гранцева: Конечно.

Евгений Пчёлов: А Новый год, который был введен с 1 января 1936 года, празднование, он, по сути дела, заместил Рождество. Елка — это рождественская традиция, подарки — это рождественская традиция, Дед Мороз — то же самое, преобразованный, так сказать, в русском варианте, тоже рождественская традиция.

Это традиции старого празднования Рождества. Потому что праздновалось, конечно, Рождество. Новый год отмечался просто, так сказать, как некий день начала года, а Рождество, конечно, было важнее в праздновании. И рождественские традиции просто были переформатированы в новогодние.

Ведущий: То есть Новому году меньше 90 лет, вот так получается?

Евгений Пчёлов: Ну, в современном смысле слова, если мы берем о возрождении этого праздника.

Екатерина Гранцева: Оливье и мандаринам точно меньше.

Евгений Пчёлов: Елка возродилась. Вот елка возродилась, да, с 1936 года.

Филипп Смирнов: Ну, вообще-то она в 1918 году была проведена.

Екатерина Гранцева: Елка все-таки была, елка была в рождественской традиции.

Евгений Пчёлов: Нет, елка была в рождественской традиции в России, само собой. Она была, начиная с эпохи Николая Павловича, потому что ее привезла в Россию императрица Александра Федоровна, жена Николая I, прусская принцесса урожденная.

В 1817 году, на Рождество 1817 года, она впервые нарядила елку в семье великого князя Николая Павловича, будущего императора. А потом, когда он стал императором, эта традиция распространилась в России.

Ведущий: Но вот Вы сказали очень важную фразу, что в 30-е годы произошло замещение Рождества Новым годом. Так получается, отец Александр?

Евгений Пчёлов: Да, по сути дела, в середине 30-х годов.

Прот. Александр Абрамов: Надо иметь в виду, например, что существовала антирелигиозная комиссия при Совете народных комиссаров, она довольно долго работала. У нее там были очень разные предложения, ну например, день Страстной пятницы переименовать в безбожную пятницу.

Ясно, что какие-то поиски такого антирелигиозного оружия все время шли, и одним из вариантов была борьба с праздником Рождества. Заставить людей не встречать его было невозможно, можно было заставить их не встречать его публично. И речь идет только, конечно, об этом.

И, естественно, речь идет в первую очередь о городах, потому что возможности социального контроля в сельской местности были значительно ниже. Тогда просто, по состоянию на 1934 год, читая сводки ОГПУ, а затем НКВД, вы просто можете с легкостью убедиться, что, если бы вы там запретили людям встретить Рождество молебном, если храма уже не было, то вы просто получили бы побиение камнями. Там отряд ОГПУ бы приехал разгонять этих людей, и там было бы просто социальное столкновение.

И пошли, мне кажется, на вполне такой ясный ход — сделать Рождество картонным, то есть выхолостить из него религиозное содержание. Остается антураж, остается взаимное поздравление, атмосфера теплоты.

А что именно празднуем? Ну, празднуем Новый год, потому что никуда не ушло самое главное. А самое главное — это ожидание перемены к лучшему, ожидание такой мистической смены вех, вот дальше будет лучше. И теперь «дальше будет лучше» становилось под кремлевские куранты, а со временем под обращение президента.

Ведущий: Ну, об этих традициях мы еще поговорим. Отец Игорь, получается такое все-таки вытеснение церковного праздника? Попытка?

Прот. Игорь Фомин: Ну, да, естественно. Человек — он ориентирован на какое-то счастье, на какую-то радость. Ему это очень свойственно, скажем так, переживать, ему это хочется иметь в своей жизни. И просто взять и запретить — ну, это нереально просто.

Нас сейчас смотрят миллионы людей, такой воспитательный момент — ребенку нельзя запрещать что-либо. Ему, если ты запрещаешь, надо заместить. Такая заместительная терапия должна быть.

Точно так же, в общем-то, пошли и здесь, в этом пути. Меняется, скажем так, с юлианского на григорианский, в общем-то, стиль летоисчисления. Новый год попадает перед Рождеством, его, в общем-то, масштабно отмечают.

Как его масштабно отметить? Ну, чтобы это было всенародно, какие-то поблажки, какие-то, в общем-то, выходные, и так далее и тому подобное. И он постепенно входит, ну, скажем так, в естество людей.

Прот. Александр Абрамов: Он не антирождество, он примыкает к Рождеству частично с перетеканием смыслов, одного в другое.

Ведущий: Но возвращаемся в 1935 год. Государство это предлагает, но общество это принимает.

Прот. Александр Абрамов: Не предлагает, насаждает, мне кажется.

Екатерина Гранцева: Там были довольно конкретные принципы, как и в других сферах культуры, когда праздник используется для внедрения идеологем. Вот, например, такая идеологема как вот общество как большая семья.

То есть, если Рождество — это был праздник семьи, близких друзей, родственников, которые собирались на елку, приглашали близких гостей, то тут как бы создаются… Они были и в XIXвеке — елки общественные, но их было гораздо меньше, а здесь идея того, что в общественных местах должны проводиться елки для детей, где именно общество как большая семья радует…

Евгений Пчёлов: Коллективизм, да.

Екатерина Гранцева: Да, вот этот феномен коллективности — он здесь очень хорошо заметен, именно в этом празднике. Этот праздник, прежде всего, праздник коллективный, он изначально позиционируется как не индивидуальный, не семейный, а праздник коллективный, когда… Правда, он чуть позднее входит именно в рабочие коллективы, то есть изначально это, скорее, для детей праздник.

Но тут вот важный момент — опять создать идею вот этого чуда, волшебства, которое приходит в жизнь ребенка. И главная мысль о вот этом светлом будущем, которая тоже является одной из центральных идеологем 30-х, идея светлого будущего, которое ждет после вот этого праздника.

Это очень важные компоненты, которые внедряются, но потребность есть в них и с другой стороны, со стороны реципиентов, а не только со стороны государства. Потому что ожидание чуда, как Вы правильно сказали, это наша неотъемлемая составляющая.

Ведущий: То есть в обществе была потребность, и поэтому праздник прижился?

Филипп Смирнов: Мало того, все-таки надо, про елки если рассказывать те же самые и про то, как постепенно советская власть отхватывала у Рождества, собственно, те позиции, которые у него возвращаются, нужно вспомнить о Владимире Ильиче Ленине и о Бонч-Бруевиче, который написал замечательные воспоминания о том, как Владимир Ильич побывал на елке в 1918 году.

То есть вот они только приехали, только столицу назначили столицей, только 1919 год к ним приходит, в разгаре гражданской войны, но они приезжают в лесную школу на 6-м Лучевом просеке в Сокольниках, водитель, охранник, Бонч-Бруевич и другие официальные лица, для того чтобы зафиксировать явление чуда на детской елке для детей с отставаниями.

Ну, потому что туда вот везли из Москвы беспризорников, которые остались без крова, обездоленные, и вот их там как-то на кремлевский паек пытались кормить. Затем… Ну, естественно, Владимир Ильич не был в состоянии присутствовать на всех прочих елках, но, тем не менее, все равно вот этот праздник — а у нас в Москве было, и давайте попытаемся это распространить.

Потом вообще отпустили вожжи в реальности. И, более того, было запрещено и празднование Нового года. Известно воспоминание Пастернака, который сначала собирался пойти в Гендриков переулок к Владимиру Владимировичу Маяковскому, который игнорировал предписание властей относительно празднования или непразднования любых праздников: хочу собраться с левым фронтом — соберусь, и будем мы встречать наступивший 1930 год, последний год, собственно говоря, его…

Но в этот момент было запрещение, они очень боялись, что на этот праздник, ну, вся творческая интеллигенция Москвы собралась, люди передовые. Они очень боялись, что им как бы придут и запретят все это.

А дальше уже стало понятно, что надо создать некоторого рода идеологему. И эта елочка, как и в случае с 1918 годом, так и в случае 1935-м, 1936 годом, — она…

Ну как? Есть прекрасный Кремль, в Кремле можно поставить на Соборной площади елку. Выйдут высшие власти страны, поприветствуют издалека, на дистанции, но, тем не менее, самых лучших, самых отборных. Все посмотрели, что они живые, они вот там где-то есть, тоже куда-то пошли.

А дальше случилась еще более интересная вещь — дворцы бракосочетаний появились именно как гражданское венчание, и, более того, были комсомольские крестины, это звездины, когда тебе октябрятскую звездочку кладут, прикалывают к пеленке. Ну, то есть это нонсенс, но это не нонсенс, это, на самом деле, попытка при помощи клина вышибить засевший давно клин.

И на волне богоборчества и вообще репрессий в отношении православия, случившихся, начиная с 1927 года, и все по нарастающей, и продлившееся почти до начала Великой Отечественной войны, вот это все как бы сложилось в некоторого рода такой специальный пул мер, которые были предприняты, для того чтобы заместить идеологию. Это не одна секунда, естественно.

Ведущий: Сейчас короткий перерыв, после чего мы продолжим наш разговор. Не переключайтесь.

Екатерина Гранцева: Вот этот самый насажденный сверху государственный праздник становится самым личным и самым любимым, самым семейным.

Филипп Смирнов: Четверг рыбным днем был назначен не потому, что что-то вспомнили вдруг, а просто не хватало мяса.

Прот. Игорь Фомин: Если ты идешь с этой табличкой — «Слава КПСС!» — ты самый счастливый человек.

Ведущий: А история Нового года после 1935 года?

Евгений Пчёлов: В 1936 году была разрешена елка.

Ведущий: После 1936 года?

Евгений Пчёлов: Да, была разрешена елка, и были проведены празднования такие, отмечания. Да, Вы правы совершенно, что это детское было первоначально. В 1937 году, 1 января 1937 года, появились впервые Дед Мороз и Снегурочка, новые персонажи, которые были совершенно, между прочим, неизвестны до революции, во всяком случае, малоизвестны, потому это были фольклорные…

Екатерина Гранцева: Дед Мороз немножко фигурировал тогда.

Евгений Пчёлов: Дед Мороз, ну, и Снегурочка чуть-чуть фигурировала, но это были фольклорные персонажи, которые были взяты из русского фольклора, из сказки «Морозко», из сказки «Снегурочка», объединились они впервые в 1937 году.

Дед Мороз, конечно, соответствовал Санта-Клаусу, только был свой, наш, в своем, так сказать, одеянии и родной. Снегурочка была новым персонажем практически. То есть стали постепенно складываться определенные ритуалы вокруг празднования Нового года.

Появились новогодние песни, довольно много, в конце 30-х годов. Потом возродилась знаменитая «В лесу родилась елочка», которая было написана еще в 1905 году Раисой Адамовной Кудашевой, и музыка 1906 года. Появилась на елке, новогодней теперь уже елке, пятиконечная звезда вместо рождественской Вифлеемской звезды.

Да, действительно, вот такое замещение и трансформация определенная, появились эти все вещи новые, новые старые, старые новые. Постепенно стал формироваться вот этот ритуал встречи Нового года.

Ведущий: Дальше война и послевоенное время.

Евгений Пчёлов: Дальше война и послевоенное время, да. Потом постепенно… Ну, это все, конечно, со временем происходит, Новый год становится таким общим праздником, общенародным праздником. Понимаете, почему он так был популярен вообще в советское время? Он не имел никакой идеологической окраски.

Екатерина Гранцева: Он преодолел идеологическую окраску постепенно.

Евгений Пчёлов: Да, он преодолел идеологическую окраску, он не воспринимался таким, может быть, образом, как это предполагалось в те годы, единственный среди, в общем-то, праздников советского периода.

Это вам не 1 Мая, не 8 Марта, не какие-то другие, а это действительно праздник, который был народным, семейным, народным и, в общем, радостным, с определенными надеждами, Вы правы абсолютно, и праздник, который потерял этот идеологический, четко привязанный идеологический смысл.

Екатерина Гранцева: Хотела еще добавить немножко про брежневскую эпоху. Вот мы именно в этом празднике фиксируем очень со всей очевидностью вот эти трансформации социокультурные с эпохи сталинской через хрущевскую в брежневскую эпоху.

Вся проблематика культурная — она высвечивается со всей очевидностью. То есть на смену тоталитарной идеологии приходит состояние авторитаризма и двукультурья, когда у нас есть официальная часть, и есть частная часть, и они живут, как бы не соприкасаясь друг с другом, то есть два мира, две культуры.

Ведущий: В чем это проявляется, например?

Екатерина Гранцева: И вот в Новом годе, как Вы совершенно верно сказали, это проявляется наиболее очевидно, потому что вот этот самый насажденный сверху государственный праздник становится самым личным и самым любимым, самым семейном, самым волшебным.

И вот, собственно, именно в брежневскую эпоху… Во-первых, он… с конца 40-х годов сначала один день был выходной, потом приросло еще два дня. В брежневскую эпоху мы обрели вот все те детали, о которых говорили вначале — оливье, мандарины.

А общество экономически, немножечко вступили в этот момент стабилизации, входит, появляется больше возможностей для праздников и больше потребностей для личного. И этот культовый фильм, который для нас… «Ирония судьбы»…

Ведущий: И сразу все поняли, я думаю, о каком фильме идет речь.

Екатерина Гранцева: Фиксирует, да, все эти составные части праздника. Он как раз фиксирует и ту проблематику, которая возникает, и то переключение с общественного на частное, с коллективного на персональное, которое происходит именно в эту эпоху.

И основной конфликт культурный, конфликт личности и государства, который именно в этот момент фиксируется, он отлично просвечивается в этом празднике.

Ведущий: Но именно поэтому в России Новый год все-таки такой масштабный характер носит. А вот на Западе, да и на Востоке — все-таки там главными являются другие праздники.

Прот. Александр Абрамов: Ну, я не знаю, какие на Востоке являются главными. Восток буддийский и Восток мусульманский — это все-таки очень разные…

Ведущий: Это два разных Востока, без сомнения.

Прот. Александр Абрамов: Да. Для христианской Европы, христианских Соединенных Штатов Рождество как было, так и остается ключевым праздником, а 1 января уже почти все почти везде работают. И это во многом еще связано — вот продолжительность этого празднования.

Мы здесь говорили о тех или иных построениях власти, они ясны — власть хочет заменить то… Но власть, помимо всего прочего, улавливает, и Вы об этом говорили, улавливает и настроения, которые относительно безопасны и могут быть поддержаны.

Надо иметь в виду, что к 30-м годам подавляющая… при мощно идущей индустриализации подавляющая часть населения — это аграрное население, это люди сельского происхождения. Они патерналистского сложения, то есть они общинного устроения. И в то же самое время это все не нужно идеализировать. Это люди, склонные к куркульству и к некой такой самочинности и так далее.

И вот этот праздник, очищенный от всякой идеологической опасности, он такой широкой поступью продолжает идти до 80-х годов, отнюдь как раз не обозначая какой-либо оппозиции, отнюдь не обозначая. И здесь, кстати, среди прочего, не только то ценно, что вам разрешают собраться вместе, но то, что вам дают некие косточки. Какие косточки? Более продолжительный период отдыха, значительно больше.

Екатерина Гранцева: Паек.

Прот. Александр Абрамов: Так называемые заказы в 70-80-е годы, где вы элементарные вещи, такие как гречку или зеленые бананы, которые привозились и потом под кроватью держались под Новый год, для того чтобы они там вызрели, вы могли купить, потому что в противном случае вы этого купить не могли. И это, опять, мы же говорим в данном случае о городах, в селах не было, конечно, этого и…

И вообще надо иметь в виду, что традиция сельского празднования Нового года поныне очень тесно связана со световым днем. Световой день закончился — закончилась жизнь на селе, световой день начался — началась жизнь на селе. А, надо сказать, между прочим, что Новый год, — вот Вы спросили о традициях празднования за рубежом, — он стал, конечно, частью очень значительного коммерческого культа.

Если, например, приехав в аэропорт в Нью-Йорке, вы по случаю Рождества не увидите поздравления, вы увидите: «Seasons greetings» — поздравление с праздниками, то, например, в Дубае вы увидите надпись в аэропорту: «Счастливого Рождества!», напрямую, потому что туда приезжают покупатели, которые не скрывают своей христианской идентичности.

Ведущий: И вокруг праздника огромное количество ритуалов, вещей, без которых сложно представить Новый год: оливье, мандарины и замечательные фильмы.

Прот. Игорь Фомин: Но это все вот этого порядка, о котором мы сейчас и говорим. На самом деле, какие были праздники в советское время? Их было 5, если я не ошибаюсь. 7 ноября, Новый год, 23 февраля…

Екатерина Гранцева: Ну, он не выходной был.

Прот. Александр Абрамов: День Победы.

Прот. Игорь Фомин: Да.

Прот. Александр Абрамов: И 1 Мая.

Евгений Пчёлов: 23 февраля не был выходным. День Конституции был советской, вот он был выходным. Разных конституций.

Прот. Игорь Фомин: Да, 5 декабря.

Евгений Пчёлов: Декабрьский, потом октябрьский.

Прот. Игорь Фомин: Потом октябрьский, да. Но это были праздники, которые… они к чему-то были привязаны. На 7 ноября сгоняли на демонстрации.

Прот. Александр Абрамов: Как и на 1 Мая.

Прот. Игорь Фомин: Как и на 1 Мая. И если ты идешь с этой табличкой — «Слава КПСС!» — ты самый счастливый человек, ты можешь скрываться в тени первого…

Евгений Пчёлов: И получить отгул.

Прот. Игорь Фомин: Да, получить отгул и так далее. А вот Новый год — он совершенно другого порядка, он того порядка, что, в общем-то, ты хочешь — празднуешь, хочешь — не празднуешь. В нашей семье никогда это…

Евгений Пчёлов: Обязаловки нет.

Прот. Игорь Фомин: Да, обязаловки нет. В нашей семье никогда не праздновали мы Новый год, ну, вот просто никогда. Я не помню, всегда просыпал весь этот Новый год. Утром вставали, мы куда-то шли, куда-то ехали с родителями.

Понимаете, празднование Нового года в советское время — оно ни с чем не было просто связано, вот вообще ни с чем, вот это семейный праздник. Ты должен обязательно был навестить своих родителей, поздравить. В другие праздники нет.

Ведущий: Мы проговорили про елку, говорили про кино. А я все-таки отдельно хотел спросить: а вот история с мандаринами и оливье как появилась? Это что, тоже государство, значит, в высоких кабинетах ЦК решили?

Филипп Смирнов: Это не государство в высоких кабинетах. По поводу оливье, так точно, здесь связано это с государственной политикой в области распределения продовольствия.

Сразу после войны в категорической форме было понятно, что и ряд продуктов, и мясо-молочная промышленность чувствуют себя не очень хорошо, и в силу этого нужно придумать определенного рода рецепты универсальные, которые смогли бы на всей территории применить, при этом с заменой разного рода ингредиентов.

Известно, что повар Оливье в ресторане «Эрмитаж» на Петровке разработал некоторый уникальный салат, который совершенно не похож на тот салат, который мы привыкли подавать на Новый год. Туда входят раковые шейки, каперсы, всевозможные редкие салаты, и все это, на самом деле, выглядит соусом, а не вот салат — порубленный картофель, еще что-то.

Ну, что, мы можем из раковой шейки заменить на морковку — приблизительно близкий гастрономический вкус. Если у нас не хватает каперсов, мы можем заменить на обычный горошек, а некоторые даже на кукурузу и так далее.

То есть, и когда вышла книжка, которая выдержала многомиллионные переиздания, мы все ее знаем, «Книга о вкусной и здоровой пище», она разрабатывалась в недрах экспериментальных лабораторий Московского института народного хозяйства имени Плеханова. Там были реально нормы отпуска, сколько надо на общественном предприятии, чтобы кормить людей, как…

И рыбный день тогда же появился приблизительно, то есть четверг рыбным днем был назначен не потому, что что-то вспомнили вдруг, а просто не хватало мяса банально, и поэтому по нормам отпуска нужно было поддерживать рыбную промышленность.

То есть это вот, что касается истории непосредственно с салатом оливье. Он не соответствует, но его ввели, и появился, и стали его как бы активно эксплуатировать именно вот в этот период.

А что касается мандаринов, то тут еще проще все. Во все времена мы получали помощь странам соцлагеря, которым мы оказывали поддержку в виде продовольствия. Продовольствие в обмен на оружие, например. И в какой-то момент марокканские товарищи наши, не абхазские, а именно марокканские, после как раз серьезных событий в этом регионе, связанных с деколонизацией и прочим, ну, им нечем было отдавать, но у них вот есть урожай мандаринов, они их прислали на сухогрузах.

Эти сухогрузы достали, ну, а что, надо витамины распределять? Надо, и вбросили этот товар на прилавки. Он был по цене дешевле картошки и как бы… но фрукты, и невиданные, необычные, и все. И тут у нас стал и мандариновый сок, и появились десерты — прослойки, мандариновый джем, прослойки во всякого рода кондитерских изделиях и прочее. То есть это какая-то, скажем, традиция, которая полюбилась, но появилась оказионально, то есть просто потому, что вот так случилось.

Ведущий: Еще одна традиция — это шампанское. Это откуда?

Филипп Смирнов? То же самое. То есть у нас была борьба, связанная с тем, что французы не разрешают называть шампанское, в смысле, некоторое игристое вино, сделанное за пределами Пти Шампань и Гран Шампань, называть шампанским. Исключение сделано только для России с важным ограничительным условием — добавлением эпитета «Советское шампанское». Оно не просто шампанское, оно именно «Советское шампанское».

Ведущий: Я теперь, глядя на новогодний стол в эти дни буквально, глядя на мандарины, понимаю, что это связано с военным конфликтом в Марокко, глядя на оливье, что это политтехнологическая история. Вообще Новый год — это все связано с историей страны, это политтехнологический конструкт 30-х годов. Так получается?

Евгений Пчёлов: Ну, в какой-то степени, да.

Екатерина Гранцева: Но при этом ритуал — он живет по своим законам. Наши родители, наши бабушки, еще смотря, о каком поколении мы говорим, допустим, поколение позднесоветских детей — это уже третье поколение активно празднующих Новый год.

Естественно, человек, который в детстве ощутил это прикосновение к волшебству и к празднику, каким оно было в советские годы, если мы вспоминаем наше детство, он, естественно, пытается передать это и своим детям. И, таким образом, есть преемственность, как у любой традиции, есть преемственность. А мы с одной стороны, рушим традиции, но с другой стороны, мы к ним тяготеем внутри.

И вот этот поворот, который произошел уже в 90-е годы, с возвращением Рождества в нашу жизнь, предоставив нам две возможности альтернативные — или же выбор, или же совмещение того и другого.

Это все преобразило, конечно, традиции, немного в 90-е и уже в 2000-е годы, поменялось многое и в жизни нашего общества, но, в целом, вот этот момент ритуала — он сохраняется. Вытеснить его еще очень долго не получится. Я думаю, что мы очень хорошо это осознаем. Это невозможно.

Евгений Пчёлов: И невозможно, да.

Ведущий: Продолжим наш разговор после короткой паузы. Никуда не уходите.

Филипп Смирнов: Серьезный след идеологического насаждения Нового года…

Прот. Александр Абрамов: Наверстать опыт разобщенности, преодолеть его.

Евгений Пчёлов: Новый год и 9 Мая — это два праздника, которые объединяют всех жителей страны.

Ведущий: Так что, отец Александр, сегодня есть выбор. Сегодня уже никто не ограничивает ничего.

Прот. Александр Абрамов: А я не знаю, выбор между чем и чем, собственно. Кто хочет праздновать Новый год — пусть празднует. Дело в том, что, если праздник, который не содержит в себе ничего отрицательного, приносит кому-то счастье, пусть приносит.

Другой вопрос — вы должны понимать разницу между шампанским и советским шампанским, вы должны понимать разницу между так называемым оливье и оливье Петровского бульвара, вы должны понимать между всем этим разницу, если желаете это понимать, для того чтобы просто понять, как многого, например, микояновская кухня лишила людей.

Ну, собственно, дело же ведь не в кухне, а в социальном строе, в тех возможностях, которые этот социальный строй предоставлял, и так далее. Я вот, например, уже много-много лет, хотя моя семья партийная, мы всегда праздновали Новый год. Ну, как вот, мы, дети, где-то в полпервого ложились спать, к утру мы получали подарки. Ну, это так вся советская страна праздновала Новый год.

Но я вот уже много лет на Новый год служу Литургию ночную, и я свидетельствую то, что… Я думал, что будут бабушки, которым нечего делать, кроме того, чтобы смотреть обращение президента. Ничего подобного. Приходит 250-300 человек, вполне которым есть чем заняться, куда пойти, семейные пары, и так далее и тому подобное.

И я счастлив тому, что мы первый день наступающего года, первую минуту наступающего года, который хотя бы символическое, но имеет значение, мы встречаем словами благословения Богу.

Ведущий: Ну, и важно отметить, что, действительно, праздник-то, безусловно, хороший, он не вызывает каких-то горячих дискуссий в отличие от почти что всех остальных.

Прот. Игорь Фомин: Ну, наверное, тот, кто ищет причину, он… или причину назовем поводом, он все равно и вне Нового года найдет повод, чтобы наутро чувствовать себя плохо. А тот, кто ищет, в общем-то, средство, чтобы как-то дальше жить…

Новый год, понимаете, если человеку приносит счастье не только вечером, но и утром, то, в общем-то, он хороший. Это дает возможность лучше работать, общаться с детьми и тому подобное.

Но если даже Рождество тебе наутро приносит головную боль, то здесь надо задуматься о празднестве именно таким образом. Потому что все-таки праздник — он должен оставаться счастьем, и счастье должно исходить изнутри, откуда-то из сердца должно выходить счастье, тогда будет приносить пользу.

Ведущий: И в завершение, получается, что у каждой традиции, у каждого элемента в праздновании Нового года есть какая-то очень прозаическая причина появления, но праздник, безусловно, хороший и прекрасный, светлый, и делает жизнь абсолютного большинства лучше. Так получается?

Филипп Смирнов: Я думаю, что да. Ну, опять-таки, я говорил сегодня за этим столом, каждый может в том или ином явлении увидеть что-то хорошее или что-то плохое и каким-то образом задаться целью именно это в себе поддерживать.

Сегодня произносились другие праздники, которые существуют, к примеру, 1 Мая. 1 Мая придумано тем же самым Петром Великим, ему очень понравилась голландская традиция встречаться с друзьями на шашлыках. И, собственно говоря, в тех же самых Сокольниках есть Майский просек, на котором он это в первый раз в своей собственной жизни отпраздновал.

А потом, дальше, эта маевка — она была лишь идеологически окрашена в советское время, но она от этого не испортилась, потому что она существовала уже 300 лет и до них и прекрасно себя чувствовала.

Та же самая селедка под шубой, которая, если говорить про кулинарные изыски, это тоже блюдо, которым наши голландские друзья угостили того же самого Петра Алексеевича. И ему так это приглянулось и понравилось, что с этого момента буряк, она же свекла, польский по факту овощ, стал сильнее и сильнее распространяться по России.

Важная сегодня поднята проблема, которую мы до сих пор, наверное, так… ну, вот след, серьезный след идеологического насаждения Нового года, и, собственно говоря, та трещина, которая проходит по социуму до сих пор, это то, что в течение очень продолжительного времени для горожанина, неизвестным образом, на селе праздновали его по-другому.

И поэтому Новый год на селе — вот интересно посмотреть на этот феномен и узнать, что, собственно говоря, почему там не получилось так, как в городе. Например, во времена сталинские на селе работали за трудодни. Собственно, там было некогда получать пайки и какие, там… не было ни отпусков, ни выходных, ничего, просто целый день страшная страда.

И поэтому, может быть, они безумно радуются тем каникулам, которые получают вот сейчас, в нынешней своей традиции, они получают некоторые каникулы, которые позволяют им просто отдохнуть от той беспросветной серости, которая есть вокруг, взглянуть по-другому на себя самих, на свою собственную жизнь.

И когда-то они это делали, переехав в города, или когда город сожрал их деревню, то есть Москва расширилась, она же забрала в себя всех жителей предместья. И они праздновали Новый год сначала по старинке, а потом все постепеннее становились горожанами, которым этот праздник значим.

Вот эти социальные феномены надо изучать сейчас, и надо как бы в себе самих понимать, что же больше в этом празднике для нас — поводов для беспокойства или же причин для радости.

Ведущий: По-моему, причин для радости больше.

Евгений Пчёлов: Безусловно, конечно. Нет, это…

Екатерина Гранцева: Надежда и вера в волшебство, то, что не отнять.

Евгений Пчёлов: Конечно, это прекрасный праздник. Потом, понимаете, даже в современной России, если мы посмотрим, это праздник, который объединяет всех граждан страны.

Религиозные праздники — Пасха или Рождество, это православные праздники, христианские праздники. А Новый год и 9 Мая — это два праздника, которые объединяют всех жителей страны, как бы то ни было. Это самый вообще народные праздники, и это очень важно.

Ведущий: А вера в чудо и вера в волшебство?

Екатерина Гранцева: Это то, что у нас не отнять, то, что идет из детства, и это возможность пересмотреть итоги прошедшего года, заглянуть в будущий год, опять же, с надеждой и верой на лучшее, на светлое. Это то, что есть у праздника, именно поэтому это то, что есть самое ценное в нем.

Ведущий: Отец Игорь, отец Александр, ваши итоги.

Прот. Игорь Фомин: Для меня очень важно, что я праздную, на самом деле. В Новом годе я не вижу повода для какого-то своего праздника. Для меня Новый год — это тоже… как и отец Александр, я праздную всегда богослужением.

Хотя, в общем-то, в нашей семье собираются, даже иногда фотографируются с президентом, правда, он по телевизору, пусть не обольщаются наши телезрители, личной встречи не происходит — с телевизором фотографируются.

Но для меня это не является таким поводом для чего-либо отмечания. Праздник все-таки должен как-то для меня быть окрашен событием. Хотя мне очень нравится тот слоган, который на Новый год есть: «С Новым годом, с новым счастьем!»

Вот «С новым счастьем!» мне очень нравится. Значит, предыдущее счастье уже не устраивает, ты к нему уже привык, а теперь надо чего-то более острого, более конкретного счастья или что-то такое. Это, наверное, единственный положительный момент, не считая выходных.

Ведущий: Отец Александр.

Прот. Александр Абрамов: У нас такой немножко московский разговор происходит. В столице всегда все по-другому. Столица всегда, и в советское время, больше, например, продовольственное изобилие и так далее.

Надо, конечно, понимать, что и в советское время далеко не везде завозили марокканские мандарины, и ингредиенты на оливье могли тоже быть абсолютно недоступны, абсолютно. Но, тем не менее, нечто было очень важное в стремлении наверстать опыт разобщенности, преодолеть его.

Поэтому я вот думаю, что, если искать то хорошее, что в этом празднике есть, как в предшествии Рождества, для меня это, конечно, только предшествие Рождества, и никак иначе я не могу на этот день смотреть, всегда есть какой-то очень… здесь неудобно употребить слово «искушение», есть очень хороший помысл: позвонить тем, кому ты не звонил весь год, перед кем ты как-то виноват, и постараться не переносить эту неприятность на год следующий.

Кого-то навестить, кого-то одарить, кому-то всегда тяжелее. И это праздник — он еще все-таки какой-то праздник помощи тем, кому ты больше нужен. И в этом смысле это очень какой-то добрый день.

Ведущий: Добрый день. Что к этому еще можно добавить? Разве что одно мое наблюдение: я теперь на мандарины, на оливье и на все остальное совершенно иными глазами буду смотреть, после этой программы. На этом все. До свидания! До новых встреч!