Полный текст программы

Ведущая: Здравствуйте! Это программа «Слово» и я, Наталья Москвитина. Мой сегодняшний гость — это актер Борис Васильевич Щербаков. Борис Васильевич!

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Ну, двести работ, послужной список в Википедии просто без слов, без комментариев. Кажется, что за свою жизнь вообще невозможно успеть сыграть в таком сумасшедшем количестве работ. Есть ли какие-то любимые?

Борис Щербаков: Да у меня все любимые.

Ведущая: А как это? Вы все помните?

Борис Щербаков: Вот так. Все любимые. Нет, ну, конечно, я все… все не помню, но есть какие-то такие знаковые, значимые очень работы. И, конечно, ну, я имею в виду, там, даже не то, что, там, главная какая-то роль, да, а вот даже какой-то эпизод.

Мне очень нравится, я его очень люблю, например, «Барханов и его телохранитель» Валерия Лонского. С удовольствием я вспоминаю работу над этой картиной. Или, например, там, «Воры в законе», тоже эпизод, да, но там я впервые встретился с Аней Самохиной, Царство ей Небесное, вот, с Валентином Иосифовичем Гафтом, дай Бог ему здоровья. Это вообще просто очарование, гениальный человек.

И, конечно, какие-то главные роли, и «Берег», и «Десять лет без права переписки» — это вообще один из любимых моих фильмов, вот. И «Криминальный квартет», ну, и многие-многие другие.

А у Эйрамджана сколько я снялся! В общем-то, практически все главные роли, по-моему, 6 или 7 фильмов мы с ним сняли, причем в самые такие довольно сложные годы для нашего такого переходного советско-российского кинематографа. Он мог снять картину за 40 тысяч долларов, что практически невозможно.

Ведущая: Невозможно.

Борис Щербаков: Когда… Когда он называл эту сумму, все говорили: «Да Вы что? Как?» Причем он никогда не… не обделял артистов, надо вам сказать, вот. Всегда очень достойно он в этом смысле был и вел себя, вот, и, тем не менее, умудрялся снять вот за такое количество денег.

Ведущая: В Вас есть вот что-то неуловимое, какая-то внутренняя стать. Откуда это? Вот, может быть, это какие-то образы, на которых Вы воспитывались, что-то, что прививали родители?

Борис Щербаков: Ну, спасибо, Наташа, большое за эти слова, но я как-то над этим не задумывался. Не знаю, ну… ну, что есть, то и есть, что вложили папа с мамой, Царство им Небесное.

Ведущая: Ну, вот что они вложили? На каких они образах Вас воспитали?

Борис Щербаков: Ну, бабушка была у меня, Царство ей Небесное, очень набожный человек. Она же меня и крестила. И я помню, когда мы жили… Ну, каждое лето мы выезжали в Опочку из Ленинграда, это, ну, Псковская область, в общем, пушкинские места, вот. Там жила моя тетя, вот, и мы каждое воскресенье ходили в церковь. Это я помню, каждое воскресенье.

И потом, Вы знаете, вот так получилось, что я не сумел похоронить свою маму, то есть я не был на похоронах. Я в это время был на с… как всегда, на съемках. Причем даже не… не на суше, не на берегу, что называется, а в океане. И я узнал о том, что умерла мама, только когда мы при… приплыли… прибыли в Одессу — в порт назначения. Понимаете?

Ведущая: Ну, вот то, что маму Вы не смогли похоронить, она с…

Борис Щербаков: Ну, не… не я один. Еще несколько, я знаю, артистов, которые также не смогли похоронить. Ну, что? Всякое бывает, работа есть работа.

Ведущая: Ну, она как-то скоропостижно скончалась?

Борис Щербаков: Тем более, в таких обстоятельствах, когда я был где-то в океане, вообще неизвестно, где. Может быть, и пришла телеграмма, но мне ее не показали.

То же самое… То же самое, когда я был на съемках одного из самых первых своих фильмов, по-моему, «Тихие берега» он назывался, на Киевской киностудии. Мы были между Одессой и Киевом, снимались. Городок такой, Умань называется, вот.

И мне дали телеграмму о том, что отец умер. Ну, я знал, что он уже… он уже был… он был в больнице, я перед съемками заезжал к нему в больницу, навещал, вот. И мне эту телеграмму, которая пришла утром, мне показали после съемочного дня только.

Ну, правда, тут же мне дали машину, отвезли в аэропорт. Я сел в ближайший самолет и улетел в Ленинград, вот. Но все равно в конце съемочного дня дали, то есть не стали отменять съемку, съемочный процесс. Не судьба.

Ведущая: Но остались какие-то слова невысказанные к маме?

Борис Щербаков: Конечно, конечно.

Ведущая: А что бы Вы ей сказали?

Борис Щербаков: И у нее ко мне. Я не буду говорить. Я не буду говорить. Это мое личное, и не надо, чтоб кто-то еще это знал.

Ведущая: А вот Ваша бабушка, которая так много Вам дала, бабушка, которая, наверное, и вообще какие-то зачатки веры Вам привила, да, как она Вас водила в храм? Каждое воскресенье?

Борис Щербаков: Каждое воскресенье.

Ведущая: Что это были за походы в храм? Как Вы туда ходили?

Борис Щербаков: Ну, это я… я… я еще маленький был. А вот когда постарше, мы… тоже она старалась меня привести в храм. Но у меня уже были какие-то другие свои проблемы, своя, значит, компания в Опочке в этой. Было не до этого, но я помню, как она обязательно… Вот стояла метла, метла, она выдергивала оттуда прут вот такой вот, и за мной по… по всей улице.

Она была очень худая, очень худая, жилистая такая. Она дожила до 96 лет, вот, и причем умерла скоропостижно, вот. И никто не знал, что у нее катаракта, и она практически ничего не видела. Но никто даже не догадывался. У нее несколько лет была эта катаракта, она вообще практически не видела.

А я узнал о том, что она не видит, когда я привез ей, значит, уже правнука, моего сына Васю. Ему было семь лет, и она сидела… Она уже… уже плохо ходила, но еще вставала. И она поднялась с постели, и Вася подошел к ней, и она просто по запаху и по движению воздуха поняла, что мальчик подошел.

И она рукой вот так взяла и по лицу ему провела, и говорит: «Сколько ж тебе лет?» Он говорит: «Семь». Вот. И я вижу, как слеза потекла у нее. Она не видела его, вот, но, так сказать, ощутила рукой, вот. Ну, а следующий раз я уже приехал на похороны туда, в Опочку. Ну, давайте не будем о грустном.

Ведущая: Она была достаточно строгая?

Борис Щербаков: О, не то слово, не то слово.

Ведущая: Ну, неужели вот она выдергивала…

Борис Щербаков: И обязать… Нет, строгость строгостью — это да, это, так сказать, воспитание. Но обязательно, если ты что-то хорошее сделал, так сказать, послушался…

Ведущая: И пряник был.

Борис Щербаков: Или пряник, или конфетка, которая пахла нафталином обязательно, потому что она лежала где-нибудь в шкафу, в каком-нибудь ящике, в самой глубине, вот, и она лежала там уже лет пять, наверное, эта конфетка.

Но это неважно, сколько она лежала, главное — что она доставалась. И, если пряник, то пряник был абсолютно сухой, но, тем не менее, зубы молодые были, и даже на этот пряник мы смотрели как на пирожное свежайшее.

Ведущая: Но как же она Вас в храм звала — все-таки прутом или пряником?

Борис Щербаков: Нет, нет, нет, нет. Ни пряником, ни прутом. Это был просто такой обряд. Мы знали, что в воскресенье к 10 утра нужно быть. Причем храм был довольно далеко, и мы ехали туда на автобусе. Мы приходили на остановку, ждали автобус и ехали на автобусе. Он был… он был в центре Опочки.

Ведущая: В центре.

Борис Щербаков: Ну, не в самом… Ну, сейчас уже, наверное, не в самом центре, но, хотя может быть, не знаю. Недалеко от автобусной станции, вот. Кстати, в этом храме, по-моему, в 19… если я не ошибусь… в 1949 году, в году, когда я родился, по-моему, нашли икону Бориса и Глеба.

Ведущая: Ага, вот как.

Борис Щербаков: Вот у меня такое вот… Вот как-то я где-то читал так вот мельком, я сейчас просто вспомнил, вот самую известную эту, на конях. Борис и Глеб.

Ведущая: А как родители относились к тому, что бабушка водит Вас в храм?

Борис Щербаков: Абсолютно нормально. Ну, во-первых, родителей в Опочке практически не было тогда. Во всяком случае, я плохо их помню… помню в Опочке, потому что они, в общем-то, меня туда отправляли на лето, вот, а сами продолжали работать.

Ну, во время отпуска мамочка приезжала, я помню, а вот папа, нет, никогда не приезжал. У него… Хотя… хотя потом он несколько лет жил в Опочке, ловил кротов, как сейчас помню, пил «Портвейн», любил «Портвейн» очень, вот. Нет, они очень благосклонно абсолютно, потому что и мама была крещеная, и отец крещеный. Так что это в порядке вещей было.

Ведущая: Ну, вот со стороны мамы или папы дома было тоже какое-то ощущение, может быть, бытовое, но все-таки присутствия веры в семье со стороны мамы и папы?

Борис Щербаков: Со сторо… Ну, со стороны мамы больше было, да. Со стороны папы меньше. Но бабушка обязательно… Мы жили… Вот в Ленинграде мы жили в 16-метровой комнате, в общем-то, впятером мы жили: отец, значит, мама, папа, бабушка, Ольга — сестра, и я. Впятером в 16-метровой комнате.

И, тем не менее, у нас висела… Ну, то, что в красном углу висит икона, это никого, так сказать, не удивишь этим. У нас она тоже висела, и бабушка каждый вечер и каждое утро молилась, потом, значит, гасила свет.

Отец уже лежал, мама лежала, я на диване лежал, а она спала с Ольгой, вот. И после этого она гасила свет, и уже, так сказать, все засыпали, что называется. Но обязательно чтение молитв — это было, вот.

И однажды такой случай. У нее над… над кроватью висела аптечка, вот. И, ну, я-то чего — я засыпал моментально. Это сейчас я мучаюсь бессонницей, вот, а тогда… Ну, наверное, это от не очень чистой совести. А тогда моментально. Только-только до подушки — хоп! Все, готов. Ну, вот. И я это не видел, но это Ольга уже, по-моему, рассказала. Ну, а потом, я утром это увидел. У бабушки заболел локоть.

Ведущая: Так.

Борис Щербаков: Вот, локоть. Она знает, что в этой аптечке лежит какая-то мазь или как… ну, какая-то жидкость, которая помогает ей, вот. И она постеснялась зажигать свет, потому что уже…

Ведущая: Все спят.

Борис Щербаков: Все легли, да. Она отчитала молитву, погасила свет, все, все легки. И у нее заболел локоть, как она потом рассказывала, вот. И она тихонечко, значит, открыла эту аптечку, нашла эту жидкость в темноте, помазала, там, все, положила, вот. Утром она была вся в зеленке.

Ведущая: Перепутала.

Борис Щербаков: «Да, — говорит, — странно, а мне полегчало». Вот что значит психологически еще, психологический факт, да. Ей полегчало. Ну, она… конечно, в темноте она не увидела.

Ведущая: Да. Но вот, собственно, так очень часто в жизни, когда нас спасает просто вера.

Борис Щербаков: Именно она.

Ведущая: Да. Но Ваши родители — ведь они вообще познакомились на «дороге жизни», да?

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Это Ваш будущий папа, да…

Борис Щербаков: Да, и будущая мама, да.

Ведущая: …тогда познакомился с будущей мамой. Начинает тонуть машина, правильно, уходит под лед.

Борис Щербаков: Да, да, да, да,

Ведущая: И что делает мама? Она его вытаскивает из этой машины, или как?

Борис Щербаков: Ну, в общем, машина пошла под лед. Отец открыл дверцу, начал выкарабкиваться, она подала руку ему и вытащила его. Ну, в общем, как-то вытащила.

Ведущая: И дальше закрутился уже роман, да?

Борис Щербаков: Ну да, да. И в 1949 году появился я.

Ведущая: Да. А Ваша история любви — она тоже достаточно необычная. Вы…

Борис Щербаков: С Татьяной?

Ведущая: С Татьяной.

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: С Вашей единственной супругой. Вы открыли дверь и увидели будущую супругу, но…

Борис Щербаков: Нет, неправильно.

Ведущая: Неправильно? А расскажите.

Борис Щербаков: Она открыла дверь.

Ведущая: Так.

Борис Щербаков: Там получилось так, что, значит, в Школе-студии Художественного театра, куда я был принят в 1968 году, и я приехал… Ну, занятия начинаются, как везде, 1 сентября. Я 31 августа прилетел в Москву из Ленинграда, приехал в Школу-студию, взял талончик в общежитие.

Пришел в общежитие, показал этот талончик, а у нее уже список там был, этот, ну, у дежурной, не знаю, или коменданта общежития, не знаю, вот. И она так смотрит: «Щербаков, так, Ленинград. Ага, значит, 19-я комната».

Ну, я иду, там, поднимаюсь, по-моему, на второй этаж. Иду, так смотрю, там, 16, 17, 18. Ага, вот 19. Я стучу, открываю. Сидят два молодых человека, вот. А я просто поступал вне, так сказать, всего потока, так получилось у меня, вот.

И причем меня очень долго держали за блатного, потому что фамилия Щербаков. А тогда в «Современнике» работал Петр Иванович Щербаков, Царство ему Небесное, который потом перешел во МХАТ. И, кстати, мы друг друга называли… Я его называл папой, он меня сыном называл, вот. У нас были очень хорошие отношения, светлые. Ну, все думали, что я его сын.

Ведущая: Протеже.

Борис Щербаков: Никто же не задумывался, что я Борис Васильевич, а если б я был его сыном, я был бы Борисом Петровичем, правда? Ну, вот. И, значит, я захожу, сидят два молодых человека, и мы начинаем разговаривать. И  мы понимаем, что… я понимаю, что они тоже из Ленинграда.

И мы начинаем вспоминать Ленинград, кто где живет, там, что чего, там, все, пятое, десятое, вот. Они первый раз меня видят, и я их первый раз вижу, хотя мы однокурсники, вот, потому что, ну, так получилось, что я по… поступал без… один, вне потока.

Ну, вот, и мы сидим, разговариваем, вдруг вот стук в дверь. Стоит на пороге, ну, входит очаровательная девушка с чемоданчиком. Говорит: «Ой, — смотрит на нас троих, говорит, — ой, а я должна здесь жить». Ну, я по своей наглости говорю: «Ну, так давайте жить вместе. Что ж Вы, проходите». Вот. А просто комендантша, ну, всех ленинградцев в одну комнату, а кто там, мальчики, девочки — это неважно.

Ведущая: Борис Васильевич, но она-то не одна пришла.

Борис Щербаков: Да, она пришла с мужем, да, со своим.

Ведущая: Да. То есть стоит перед Вами красивая девушка, но с мужем, и Вы ей предлагаете вот так вот. Она не…

Борис Щербаков: Ну, я ж не знал, что это ее муж.

Ведущая: Она не обиделась? Что она потом говорила?

Борис Щербаков: Я ж не знал… Нет, она очень строго на меня посмотрела тогда. Ну, я не знаю, обиделась, не обиделась, но, во всяком случае, строгость была в ее взгляде такая, вот.

Ну, и эти слова оказались пророческими, мои слова. Потому что вот на третьем курсе, или даже на втором, я не помню, второй или третий курс, мы с ней репетировали отрывок, и как-то что-то нахлынуло на меня. Мы поцеловались, и с тех пор вот уже… скоро 50 лет, как мы вместе живем.

Ведущая: Ну, непростая история Вам досталась все-таки, не только супруга, но еще и с мужем действительным. Ну, а как же…

Борис Щербаков: Ну, она развелась потом, да, она развелась. И как бы как-то так получилось, что развелась, в общем, довольно безболезненно, вот. И она осталась в хороших отношениях и с мужем, и…

Ведущая: А Вы в хороших отношениях?

Борис Щербаков: И я общался с ним, и я общался, только вот ее отец, Татьянин отец, значит, мой тесть, я так понимаю, мой тесть — он очень волновался, когда приехал на свадьбу.

Во п… Во-первых, он уничтожил все фотографии Татьяны с мужем. Она ж была замужем, значит, были какие-то фотографии, где они в ЗАГСе, там, и еще где-то, там. Это он все уничтожил, все фотографии — это раз, и потом, очень волновался, что, значит, муж придет на свадьбу, что как бы, значит…

Ведущая: А чего он боялся?

Борис Щербаков: Ну, как бы драки не получилось как бы там, так сказать. Ну, наивный человек.

Ведущая: Ну, Вы все уладили.

Борис Щербаков: Да, я уладил все.

Ведущая: И сейчас общаетесь?

Борис Щербаков: С бывшим мужем, с первым?

Ведущая: Да.

Борис Щербаков: Нет. К сожалению, он умер, он умер, Веня. А его сын от следующей супруги, я не помню, как его зовут, но фамилия его та же — Свидлер. Он, по-моему, чуть ли не второй или третий человек в шахматах в мире, по шахматам, такой гроссмейстер, шахматный гроссмейстер, сын.

И вот Татьяна все время мне говорит: «Вот, видишь, у меня был бы сын гроссмейстер, а что…» А я говорю: «А что, что… У нас замечательный сын Вася, прекрасный». Закончил МГУ, юридический факультет, знает все про юриспруденцию, вот, и сейчас работает…

А потом он закончил еще режиссерский факультет ВГИКа, вот, как второе образование, вот. Но так получилось, что… что именно не получилось с кино, хотя мы снялись с ним, вот и «Сыщики» — он одну из серий, когда я уже снимал «Сыщики-5», или 4, я не помню… Ну, неважно, одну из серий ему засчитали как диплом. Он сам снимал я вообще не..

Ведущая: Не прикладывали руку

Борис Щербаков: Нет-нет-нет, вообще ничего. Я молчал на съемочной площадке, он полностью хозяйничал, вот, и ему засчитали это как дипломную работу.

Ведущая: Ну, мы поняли, что сын удался. А вот как же разворачивалась вообще семейная жизнь с Татьяной? Удалось ли вам венчаться, или вот планируете?

Борис Щербаков: Нет, не удалось. Все время идет разговор об этом. Все откладываем.

Ведущая: Откладываете. А почему?

Борис Щербаков: Вот, ну, не знаю, все никак не соберемся. Но надо обязательно, обязательно обвенчаемся. Это… Я считаю, что это непременно должно быть в семье.

Ведущая: Ну, я знаю, что Вы иконы вырезаете, и в свое время чеканили, а потом перешли на резку из дерева.

Борис Щербаков: Ну, я… Ну, чеканил — это громко слишком сказано.

Ведущая: Громко сказано?

Борис Щербаков: Это такие очень примитивные любительские работы, и мне даже, честно говоря, немножко стыдно, если у кого-то они висят. Я думаю, что уже и не висят, потому что уж слишком они были наивные и примитивные, и не…

Ну, конечно, ни… ни о каком профессионализме там речи быть не может вообще, вот. А потом я вот при рождении сына… Ну, чеканка, ну, если так громко называть это, она, в общем-то, предусматривает стук, в общем, шум большой. А когда Вася родился, уже здесь не постучишь, вот. И поэтому я перешел на резьбу, резьбу по дереву.

Ну, вот здесь я как-то считаю себя немножко более продвинутым в смысле резьбы. У меня как-то больше это получается, ну, мне так кажется. Я не знаю, не мне судить, вот, но какие… какие-то работы мне даже самому нравятся, вот. Это хорошо, даже до сих пор.

Ведущая: Но…

Борис Щербаков: И причем я… Извините. Вот у меня… однажды приходит ко мне Саша Муратов, вот, который снимал «Криминальный квартет», «По прозвищу «Зверь», там еще… Вот мы с ним в очень хороших отношениях.

Он очаровательный человек, очаровательный, просто замечательный, и режиссер талантливый, очень добрый, отзывчивый человек. И вот он приходит ко мне, и вдруг я вижу, ему понравилась какая-то одна работа. Просто, я вижу, он смотрит на нее. Ну, то есть мы общаемся, общаемся, он нет-нет, да и… и все время так глаз…

Ведущая: Не отходит и смотрит.

Борис Щербаков: Я говорю: «Я чувствую, тебе нравится». Он говорит: «Ты знаешь, Боря, очень». Я говорю: «Ну, и забирай».

Ведущая: Да. А что это была за работа?

Борис Щербаков: Это была копия Мештровича «Вознесение», вот. Был такой югославский скульптор, кстати, одна из скульптур его была даже на… Когда это была еще Югославия, у них были динары, по-моему, динары, да, вот. И на… на ку… на купюре, по-моему, 100 динар или что-то такое была именно скульптура Мештровича, Ивана Мештровича, вот.

А я совершенно случайно зашел в какой-то антикварный магазин, букинистический, и в букинистическом отделе увидел эту книгу, начал листать. Я не знал об этом скульпторе — Иване Мештровиче, вот. Начал листать и просто влюбился в него. Я ее тут же купил, эту книжку. И у него очень много вот именно резьбы по дереву, именно…

Ведущая: Но ведь именно его памятник стоит на Калемегдане? Это в Белграде.

Борис Щербаков: Да-да-да, да-да-да, да-да-да. Он… Он, в общем, национальный герой Югославии. Он, когда начинал, он, в общем… Он очень долго работал в Америке и продавал. Вот, например, в Чикаго, например, стоит его памятник индейца, вот. Очень много. Он национальный герой Югославии.

Ведущая: Но эта работа была…

Борис Щербаков: А потом он начал скупать все свои работы и открыл свой музей в Югославии.

Ведущая: Работа, которая понравилась Вашему другу, это «Вознесение».

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Да? А вообще, я так понимаю, что все работы, так или иначе, связаны с библейскими сюжетами. Правильно?

Борис Щербаков: Ну, да, да.

Ведущая: Но ведь Вы могли выбрать и другое поле деятельности, могли…

Борис Щербаков: Ну, мне нравится, ну… ну, вот… ну, вот нравится мне.

Ведущая: Да? Именно библейская направленность, да. А почему, как Вы…

Борис Щербаков: И у Наумова замечательная работа, тоже мне не стыдно за нее — «Омовение ног Иисуса Христа». Тоже, кстати, Мештровича, Я, извините, я не настолько талантлив, чтобы придумывать сюжеты, которые уже давным-давно придуманы до меня.

Ведущая: А вот именно какие… Борис Васильевич, а какие библейские сюжеты у Вас наиболее любимые?

Борис Щербаков: Ну, вот «Омовение ног» мне очень нравится, «Изгнание из храма» мне очень нравится, «…торгующих из храма». Причем так скупо это сделано у Мештровича, грандиозно, элементарно, вот, там, тремя, четырьмя линиями, но образ, образ создается.

И причем у него даже они… они не очень объемные. Они объемные, но не очень объемные, вот. Он безумно мне нравится. Что еще? А, Богоматерь «Знамение». Вот Ее я пис… вырезал лет 20, наверное.

Ведущая: 20 лет? Вы что-то видели…

Борис Щербаков: Да. Я не мог посадить Христа, не мог посадить. Он не сидел у меня, ну, никак. Ну, не могу, не могу посадить. И вот, хотя уже руки были сделанные, лик сделан, все, ангелы, которые вокруг…

У Мештровича это вообще грандиозно сделано. Я постарался это сделать именно как у него, ну, конечно, я всегда добавляю что-то свое, вот. Все было сделано, но вот Младенец не сидит, ну, не сидит, я вижу, что не сидит.

Я так посмотрю, возьму, ну, поковыряюсь, ну, не сидит. И я ее отки… отставлял, вот. И все-таки лет через 20 я посадил Его, посадил, Он сидит. И я подарил ее своему другу.

Ведущая: А как… Вот когда монахи пишут иконы, да, иконописцы, они, как правило, молятся.

Борис Щербаков: Ну, да.

Ведущая: А у Вас как?

Борис Щербаков: Они постятся, молятся, да, да, да, да.

Ведущая: Постятся, молятся, да.

Борис Щербаков: Ну, к сожалению, это… Понимаете, если бы я был монахом, может быть, я тоже, наверное, и молился бы, и постился, но, так как это, в общем-то, не моя профессия…

Ведущая: Ну, это… это, может быть, не профессия, но это… может быть это Ваше призвание?

Борис Щербаков: У меня другая профессия, и мне нужно… мне нужно заниматься, прежде всего, своей профессией, а это… это у меня как хобби, поэтому у меня нет на это времени просто.

Ведущая: Ну, может быть, это тоже как вид служения? Вы же эти работы отдаете друзьям.

Борис Щербаков: Ну, может быть, может быть. А в тоже время, вот я сказал — 20 лет, да, одну работу, а одну работу, просто «Распятие», просто «Распятие» и это не… не Мештровича, это рисунок моего одного очень хорошего знакомого, с которым мы очень хорошо дружили.

Он закончил вместе со мной Школу-студию, но постановочный факультет. Тогда было всего два факультета: постановочный — художники-постановщики театральные, и актерский факультет. И вот он закончил… Женя Гуревич, он сейчас живет в Америке.

И вот его этот рисунок у меня хранился лет 30, наверное, если не 35, вот. И я просто начал перебирать вот свои бумаги, и вдруг я увидел этот рисунок. Я увидел, я… я вспомнил о нем. А он довольно большой, причем он очень узкий, вот такой.

Вот «Распятие» вписать вот в такую узкую доску, вот как это можно? А он умудрился это сделать, и так это здорово он сделал! А у меня как раз… Это было на даче, и я нахожу этот рисунок, а он длинный, во весь рост Христос, во весь рост, и вот на такой доске, вот такой ширины. И оно, ну, где-то, ну, метр двадцать, наверное, вот так.

И я вдруг понимаю, что у меня доска стоит липовая, именно такая. Я думаю, дай-ка я приложу этот рисунок. Я прикладываю — ну, точно для этой доски, вот как будто создан, как будто вот этот рисунок ждал эту доску, а доска ждала этот рисунок.

За 4 дня я его вырезал, вот накатило так, что просто такой азарт меня взял. Просто я не пил, не ел, не спал, ничего — я резал. Я за 4 или 5… ну, вру, это я приукрасил — 4, ну, за неделю я ее вырезал. Причем она вот такой толщины, а фон у меня стал вот такой, все остальное — фигура.

Ведущая: Фигура Христа.

Борис Щербаков: Да.

Ведущая: Где сейчас эта работа?

Борис Щербаков: На даче у меня висит.

Ведущая: На даче.

Борис Щербаков: Да. Ждет, кому понравится, и я ему подарю.

Ведущая: Борис Васильевич, ну, вот все-таки очень необычная у Вас такая сфера деятельности для себя.

Борис Щербаков: Ну, почему? Я думаю, многие сейчас этим занимаются.

Ведущая: Ну, а что… что для Вас это значит?

Борис Щербаков: Знаете, это для меня… Я не открою Америку, если я скажу, что для меня это потрясающий отдых, колоссальный отдых. Я отключаюсь от всего, от… Меня уже ничем, так сказать, не отвлечешь, не проймешь. И если даже меня отвлекают, я не слышу, просто я не слышу, я занимаюсь своим делом.

И Татьяна уже знает, что, если я режу, ко мне бесполезно подходить. Она просто приносит мне, там, тарелку супа или еще что-то, и я просто: «А… а, ну, да, надо же поесть чего-то, ну, ладно». Я поел быстро, все, и я сижу в мастерской, режу.

Ведущая: Ну, это и своеобразное общение с Творцом?

Борис Щербаков: Ну, в общем, да, в общем, да. Причем, Вы же знаете, я же не профессиональный художник. Я не изучал анатомию, я не знаю, поэтому я просто, извините меня, раздевался, ну, не догола, конечно, но, например, там… Ну, вот…

Ну, если говорить об… об этом «Распятии», вот оно такое. И вот как можно было вписать вот такое «Распятие», да, вот в такую доску? Оно вот так вот расписано, вот так. И на первом плане вот рука, вот эта вот первая, вот она первой была. А задний план — вот именно та рука, и весь корпус — он как бы извернут весь вот так вот, искажен, вот. И поэтому…

Я же не знаю анатомию, и вот… вот здесь же вот эти мышцы, вот это все, это же очень все сложно, здесь столько мышц. И я вот у зеркала смотрел, как она идет, вот эта мышца, куда она потом. Потом, же здесь еще какие-то мелкие мышцы, потом вот… вот эта вот, все вот эти вот морщинки — это же все надо, вот, все надо. Вот я смотрю в зеркало и, значит, и режу.

Ведущая: Но, наверное, это не самое сложное — анатомия. Дух, душа и тело.

Борис Щербаков: Конечно, конечно, конечно.

Ведущая: Как передать дух и душу?

Борис Щербаков: Ну, это я не знаю, это я не знаю, как дух передать. Это все зависит от таланта художника.

Ведущая: Тем более, в работе над Христом, да, передать природу, человеческую, божественную.

Борис Щербаков: У меня даже есть «Тайная вечеря», но она чисто Мештровичская, Мештрович, «Тайная вечеря», вечеря.

Ведущая: Что… что самое сложное вообще в этих работах?

Борис Щербаков: Передать дух. Но вот как его передать?

Ведущая: Ну, так вот для этого и нужна молитва.

Борис Щербаков: И, Вы знаете, когда… когда режешь, ты не задаешься этим… этим вопросом — как передать дух? Нет, это… И, Боже упаси, никогда в жизни об этом не надо думать. И Вы напрасно вообще задали мне этот вопрос. Теперь я буду думать об этом. Не надо, не надо. Ну, я это отброшу. Нет, не надо. Надо достоверно это делать, так, как… и вносить вот с любовью. Если ты это делаешь, то эта любовь… эту любовь почувствуют люди обязательно.

Ведущая: А насколько важно…

Борис Щербаков: Вот это и будет дух.

Ведущая: Да?

Борис Щербаков: Если это с любовью делается, если это с азартом, если это увлеченно, если ты понимаешь, что только это, и больше ничто тебя не может отвлечь, вот только это. Ты любишь ее, эту работу, любишь, ты… ты жить без нее не можешь.

Ты засыпаешь и видишь, как ты, там… На следующий день, на следующее утро ты, не позавтракав, сразу идешь в мастерскую и режешь, там, пальцы ног, вырезаешь, или пальцы рук, или глаза, или бороду, это… Нет, об этом не надо думать, это нехорошо, нет.

Ведущая: Насколько важно вообще говорить с современным зрителем, с современным человеком о Христе современным языком?

Борис Щербаков: Это зависит от воспитания, от папы с мамой, прежде всего. Я уж не говорю про школу, о школе — это совсем другой разговор. Мне приходят иногда, это вообще кошмар, 9-й, 10-й, там, 11-й классы, они не знают, где… какой город на Неве, не знают.

Или у девочки спрашивают: «Кем ты хочешь быть?» Она говорит: «Я хочу… Вот, когда вырасту, я буду депутатом. Я буду заседать в Думе». — «Ну, хорошо. А ты знаешь, что такое парламент?» Она говорит: «Да, сигареты». Ну, нормальная школа?

Или, например: «Сколько материков?» Она говорит: «11». — «А сколько частей света, там, или сторон света?» Она говорит: «6». Ну, вот как это может быть? Что это за учитель географии? Уроки-то были географии. Чему их учили? Ну, ладно, не в этом дело. Так что это только… только семья, только… К сожалению, школа не может этого дать, но все зависит от учителя, конечно.

Ведущая: Последний мой вопрос в этой передаче. Что бы Вы сейчас хотели сказать своими работами, своей жизнью, своим опытом вот тем молодым людям, которые вот только-только становятся на путь, не знаю, поиска Бога, Творца, какой-то, не знаю, своей правды, в поиске любви?

Борис Щербаков: Ну, что… Единственное я Вам мог бы сказать, главное — это вера, вера и во Всевышнего, и в себя, в себя. Не… Это не то, что самоутверждение в себя, нет, это здесь гораздо все тоньше и сложнее.

Но вера в то, что ты, рано или поздно, это сделаешь — то, что ты задумал, то, что ты хочешь. И, только благодаря вере и в себя, и вере в то, что ты это сделаешь, это значит, ты уже веришь в себя, и вера в то, что твой ангел тебе это поможет сделать, обязательно.

Ведущая: Спасибо большое.

Борис Щербаков: Пожалуйста. Не за что.

Ведущая: Спасибо большое. Это, наверное, слова о том, чтобы Божественный промысел в каждом из нас был реализован. Это была программа «Слово», и наш сегодняшний гость Борис Васильевич Щербаков. На этом все. Храни Вас Бог.