Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Сегодня мы поговорим о детстве, очевидно, в разных аспектах. И в том смысле, в котором Евангелие говорит нам: «Будьте, как дети», — и в том смысле, что каждое последующее поколение почему-то хуже предыдущего, если мы не ошибаемся, конечно, и в том смысле, что есть проблема инфантилизма взрослых — некого такого пребывания в детстве, такого временного запаздывания, нежелания взрослеть.

В общем, посмотрим на этот интересный, невечный, кстати, феномен с разных точек зрения. Мы с вами с любопытством узнаем, что это не всегдашняя проблема, это проблема совершенно недавнего времени. Ну, здравствуйте!

Детство. Конечно, ассоциаций с этим словом очень много: какие-то фильмы, мультики, безоблачное небо, сильные папины руки, вечно красивая мама, безотчетность и безответственность, радость полного комфортного бытия, если у вас, конечно, были хорошие родители. В общем, детство.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Евгения. Я из Новосибирска. Занимаюсь преподаванием вокала. Мы с мужем воспитываем двух детей. Вопрос у меня такой: на мой взгляд, в современном мире очевидно, что детей перенасыщают всевозможными товарами производства.

Это одежда, игрушки, техника, гаджеты, информация, которая под вопросом — нужна она им или нет. Получается, на деле дети не могут даже по-настоящему радоваться, не могут получать радость от простых вещей.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, что ж, друзья, мы поднимаем сразу проблематичную сторону священного понятия — детство. Недавно я с удивлением для себя открыл, что детство как понятие, как феномен, как явление возникло только лишь в XVIII веке.

То есть что это значит? Детской одежды, детского питания, индустрии игрушек и развлечений, детской литературы и всего остального не было до XVIII-XIX века. Невозможно представить себе ребенка, стоящего в супермаркете игрушек, например, в XV-XVI веке. Отношение к ребенку было как к маленькому взрослому. Помните у Некрасова: «Сколько тебе лет?» Говорит: «Осьмой миновал». Он уже такой мужичок.

Я недавно прочел ритуальный текст, произносимый маленьким ребенком в Византийской империи VI века при достижении первой стадии совершеннолетия, когда он становился уголовно ответственным.

Он говорил: «С сегодняшнего дня мне уже нельзя играть. Вот мой обруч и глиняная свистулька. Забери их, Христос. Мне уже 7 лет». То есть одежда детей — это была взрослая одежда, просто маленького размера. А чуть они вырастали, они совали ноги в безразмерные папины сапоги, они ходили в ночнушках, в сорочечках, а подросшим уже что-то шили.

Детская литература как жанр возникает в XIX веке — «Алиса в стране чудес», уже такие взрослые книжки, в принципе, но для детей. Разные сказки братьев Гримм, Гекльберри Финн Марка Твена, у нас появляется Буратино, Алексей Толстой и прочее. Бурный расцвет детской литературы пришелся на XIX-ХХ века.

А до того детям рассказывали взрослые сказки — жития святых, какие-то кошмарные истории. Бабушки рассказывали детям сказки, но сказки необработанные, и это кошмар, на самом деле, это не братья Гримм, это какой-то трэш.

Дети слушали жития святых, страшные истории, ходили в церковь, помогали по хозяйству. Детства как такового у них не было. Этот маленький период, который длился всего-то 7-8 лет, характеризовался стремлением побыстрее пройти через него и стать взрослым.

Никто серьезно не относился к этому временному промежутку. Хотелось быстрее стать взрослым, быстрее вступить в социальную роль внутри семьи, помогая родителям и так далее.

Конечно, была страшная детская смертность. У Мандельштама есть такие строки:

О, как мы любим лицемерить

И забываем без труда

То, что мы в детстве ближе к смерти,

Чем в наши зрелые года.

Рожали по 10 детей, а до совершеннолетия доживало 3-5. То есть люди быстро прощались с жизнью. Детская смертность была действительно ужасающей во всех странах мира.

На Руси был обряд посвящения маленького князя. Вот маленький князь в 3 года садился на коня, его препоясывали ремешочком, одевали ему на бедро маленький меч, и он уже в 3 года понимал, что он князь. А какой-то 3-летний козопас или гусопас понимал, что он крестьянин, поэтому они женились уже к 14-15 годам.

То есть была совершенно другая картина, которая вдруг радикально поменялась, для детей началась другая жизнь. Детство было замечено, «ах-ах-ах, детство», «детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда», и вокруг него начались хороводы маршаков, чуковских, советского правительства, английской литературы, сказки матушки Гусыни.

И начались конфетки, шоколадки, танчики, машинки, аттракционы, потом гаджеты, мультики. И вот сегодня мы имеем такой вал разных коммерциализированных продуктов, виртуальных и реальных, направленных на детей, и мы должны понимать: за обозримую историю человечества люди, каждый из которых когда-то был ребенком, никогда не получали такого объема сладостей, яркости, тряпочек, внимания, любви, всяких хороводиков вокруг себя, какие получает современный ребенок.

Очевидно, мы стоим перед тем, что люди, воспитанные в этой среде, будут другими людьми. Какие-то параметры у них будут подняты, например, чувство собственного достоинства, собственной значимости, а какие-то параметры будут занижены, например, нежелание вступать во взрослую жизнь или привычка к непрестанной смене удовольствий.

У ребенка всю жизнь была одна или две игрушки. В советское время, помните, был такой педальный конь, и это стало мемом — конь с педалями. Игрушки были деревянными, и это тоже стало мемом: тяжелое детство обозначается как деревянные игрушки и няня в кедах.

У меня были деревянные игрушки, я их помню. Их было две или три. Так, чтобы их было сто, и чтобы они обновлялись каждые полгода, чтобы эти сто выносились на мусорник, а еще сто появлялось, и ребенок терял свой интерес к ним через два дня, такого не было.

Нам предстоит осознать свое время с учетом прошлых времен. Как сказал один духовный писатель, человеку очень важно читать книги, написанные в прошлых эпохах, не сейчас, для того чтобы проветривать мозги воздухом других времен.

Если человек знает только то, что существует сейчас, только какие-то современные вещи, то ему их не с чем сравнить, потому что он не знает того, что было раньше. Для того чтобы сравнить то, что есть сегодня, человеку нужно обязательно окунуться в прошлое и понять, как же жили тогда, для того чтобы сравнить наличие с отсутствием или наличие одного с отсутствием другого и наоборот.

Братья и сестры, мы решились говорить о детстве, но это красивое слово в нашей беседе обросло сложными ассоциациями, связанными с сегодняшним днем. Мы ничего не выдумываем, мы просто пытаемся смотреть на то, что есть, и говорим о современном детстве и о том, каким оно может быть, и что нам из-за этого будет.

Говорит мне один взрослый дядька, у которого довольно маленькие дети, потому что он поздно женился. Он видит, как его маленькая дочка смотрит через стекло на улицу, а на улице на ветке сидит снегирь. Такой зимний пейзаж — снег, засыпанные снегом деревья, красивый снегирь.

Девочка сидит на подоконнике и смотрит на снегиря. И вот она пальчиками на окошке делает так, как будто хочет увеличить изображение, думая, что оно на экране. Она хочет рассмотреть его в деталях.

Очевидно, что в моем детстве такого не могло быть, да и в вашем тоже. Вы вот так никого не увеличивали, потому что вы понимали, что это не увеличивается, у вас не было такого экранного отношения к действительности.

Сегодня возникают новые дети, которые хотят все увеличивать одним движением пальцев. Мы не можем говорить априори, что это плохо, но мы и не можем говорить, что это хорошо. Мы должны изучать этот вопрос, что он нам в комплексе дает.

Действительно, нужно оценить вал промышленных усилий человечества, направленных на обслуживание детского возраста в плане мультипликации, музыки, каруселей-качелей, одежки, пищи, отдельных супермаркетов для детского питания, кашки-малашки, всяких молочных смесей.

Чего только нет, Господи Иисусе! Это же все для детей. Нам предстоит подумать, это вообще очень хорошо, или в этом «очень хорошо» есть что-то не очень хорошее, потому что дети теряют целый ряд навыков — тактильного контакта с предметами.

Раньше говорили, что мелкая моторика нужна обязательно: лепить из пластилина, собирать из бисера, что-то складывать из камушков, нанизывать на палку с подставкой такие концентрические бублики разного размера, чтобы получилась пирамидка, вырезать ножницами из бумаги.

Все это может мягко куда-то уйти и оставить человека только с экраном, с приставкой, с чем-то еще. И тогда, я боюсь, на выходе мы получим какого-то дебила, потому что человек, не работающий пальчиками, оказывается, плохо разговаривает.

Вы слышали поразительную вещь, что, если нет мелкой моторики пальцев, у ребенка неразвита речь? Речь — это прямая связь с мышлением, то есть у человека неразвито мышление, он не может думать, у него нет мыслей, они не выстраиваются в ряд, они путаются, и из них ничего не получается.

Ребенок не говорит и не мыслит, у него есть только два работающих пальца — большой и указательный, и он привык к сладкому, он всех боится. Он ни с кем не дружит в песочнице, он никогда не строил с товарищами какой-нибудь замок на берегу озера или реки. Он одинок, он такой невольный аутист.

Тогда мы скажем, что мы не хотим такого детства. Мы хотим, чтобы были содранные коленки, замазанные зеленкой, чтобы он лазил по дереву, гонял на велосипеде, чтобы его домой было не зазвать, и так далее, и тому подобное. Сейчас его не выгонишь из дома, он сидит и юзает.

В общем-то, мы сразу начали с кошмарной стороны, но она настолько очевидна, что было бы ложью на ней не остановиться. Что будет дальше — посмотрим. Может быть, с такими детьми больше ничего уже не будет, потому что жизнь — это, на самом деле, очень взрослое занятие.

Какую серьезную отрасль ни перечисли, например, медицина, пассажирская авиация, грузовые перевозки, военная служба, авианавигация, геологическая разведка — серьезные профессии, от которых зависит страна, там нет ни малейшей доли какого-то детства и ребячества.

Человек, привыкший к удовольствиям, в принципе неспособен выполнять серьезную работу. То есть из детства нужно побыстрее выйти, чтобы стать взрослым и взяться за штурвал, за лопату, за какой-нибудь агрегат или механизм.

А если остаться с гаджетом и с чупа-чупсом во рту, хоть штанишки уже никакие не короткие, и человеку вообще много лет, получается, что служить некому, работать некому, наукой заниматься некому, лечить больных некому.

Такие выросшие люди настроены на получение удовольствия без конца, поскольку этот видеоряд обновляется каждые сутки, то есть появляются новые игрушки, новые удовольствия, и так далее, и тому подобное.

Я вижу в этом конец человечества, на самом деле. Это уже такое постчеловечество. Поскольку у Бога в арсенале есть много способов нас уцеломудрить, то все еще может продлиться очень интересно. У нас есть много сдерживающих факторов. Просто картина плясок взрослых перед детками нам очень пригодится.

Современные взрослые пляшут перед детками, а этого делать нельзя. Нужно Богу поклониться, а детей воспитывать в любви и определенной суровости. Детей в богов превращать нельзя, потому что это будут ложные боги, а ложные боги очень жестоки.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Я Ася из подмосковного Егорьевска. У меня такой вопрос: очень часто жизнь сталкивает нас с таким утверждением, что, если в детстве не заложили чувство любви, то человеку очень тяжело научиться любить. Вы согласны с этим, или Господь все-таки приведет, и научит, и все будет с Божией помощью?

Прот. Андрей Ткачев: Я думаю, что крыша духовного дома — это любовь, а стены духовного дома — это множественные добродетели. То есть фундамент — это вера, крыша — это любовь, а между фундаментом и крышей есть стены, окна, двери и вся начинка в доме.

Все это уже состоит из, скажем, терпения, взаимопомощи, смирения, воздержания, супружеской верности, молитвы, любви к Церкви. Эти стены нужно строить на вере, поднимать их из добродетелей, а уже потом заниматься крышей.

Я вижу большой соблазн для людей заниматься крышей на той стадии, когда еще не залит фундамент, только выложили какую-то опалубку, а уже про любовь говорят. Вера еще слабая, добродетелей еще нет, а уже говорят про любовь. Я думаю, это технологическая, методологическая ошибка.

Однажды, когда я был еще маленьким, взрослые люди мне сказали, что, если ребенок не будет видеть работающих родителей, он никогда не будет работать сам. Это еще никакая не любовь, это просто элементарное трудолюбие.

Ребенок не приучен работать, потому что в его глазах не работал никто. А если он всегда видел работающую мать, работающего отца, у него в сознании закладываются какие-то архетипы, например, любовь к природе, к книге, любознательность, путешествия.

Допустим, в доме бывали странники, или ночевали какие-то гости — закладывалось гостеприимство. Папа с мамой ходили в больницу к больным — закладывалось практическое милосердие. То есть, я думаю, что из таких лоскутков или камушков должна сложиться некая общая мозаика, но ребенок должен видеть родителей добродетельными.

Я не говорю про любовь, потому что любовь трудно идентифицировать, в проявленном виде она ощутима. Поэтому любят родители или не любят, они должны быть добродетельными. То есть папа работает, и я должен работать. Эта такая династичность — она, в принципе, хорошая.

Потом люди стали выбирать другие профессии, уже сын конюха не хотел быть конюхом, сын кузнеца не хотел быть кузнецом. Но они должны быть уверены, что их отец за работой. И вот это, мне кажется, нужно видеть.

Если ребенок этого не видит, то в нем совершаются некие психологически непоправимые утраты. Дело в том, что человек не всегда может исправить заложенные в него ошибки. Иногда эти ошибки так глубоки и фундаментальны, что они навсегда остаются для него крестом, который не сбросишь.

Самые нежные временные параметры человеческой жизни — от зачатия до 3 лет. В это время в человека впихивается очень много. То, что в это время ему не дали, потом уже дать не получится. Скажем, то, что вы не выучили в 12 лет, вам будет трудно выучить в 25. То, что вы не выучили в 17 лет, вам трудно будет выучить, например, в 40. То, что вы не выучите в 20 лет, в 79 вы уже никогда не выучите, то есть существуют какие-то необратимые процессы.

Есть интересная история про язык: на каком языке будет говорить человек, если он не будет слышать человеческую речь? Английские филологи, колониальные ученые в XIX веке брали за бесценок или даром из бедных семей детей и ставили на них разные опыты.

Они пытались выяснить вот что. Понятно, что, если я говорю с ребенком на английском, он будет англоязычным. Если я говорю с ним на французском, он будет франкофоном. Если я говорю на английском и французском — он будет таким франко-английским Набоковым. А если не говорить ни на каком языке, вдруг он заговорит на языке Адама и Евы?

И вот ученые решили попробовать. Они кормили, воспитывали в каких-то барокамерах детей, не давая им слышать человеческую речь. К какому-то возрасту они вдруг обнаружили, что дети не говорят ни на каком языке. Мало того, когда их начинают учить человеческой речи, они ее уже не воспринимают.

То есть, если человек вовремя не слышит человеческую речь, потом он ее не выучит. Если ты не станешь человеком до 2 лет, ты больше никогда не станешь им. То есть человеком нужно родиться и потом еще стать. Прошу заметить, что это единственное живое существо в мире, которому после рождения нужно еще стать собой.

Лошадь не становится лошадью в процессе внутренних перебарываний себя после рождения. Она родилась лошадью, лошадью и умрет. Такая же ситуация с собаками, гепардами, тиграми, канарейками. Кем они родились, тем и умирают.

А человек нет. Он родился вроде бы человеком, но он еще не стал им. Он еще не знает речи, не имеет опорных понятий об окружающем мире, в нем еще нет никакой нравственной начинки. Значит, он пока не человек.

И если он вырастет, как Маугли, до 3 лет, например, в семье волков или обезьян, он человеком никогда не станет. Он не прочтет ни одной книжки, он не выучит ни одного человеческого языка, он не будет человеком.

Как важны эти первые 3 года! А чревоношение? Одно дело, когда мама причащается, а другое дело, когда мама, например, пьет портвейн. Ведь ребенок это все потребляет вместе с мамой. И я боюсь, что из этого странного зачатия, дикого воспитания и впоследствии погруженности в удовольствия человека может не получиться.

Я говорю: «Нужно трудиться». Он говорит: «Зачем?» Говорю: «Вот там человеку плохо, нужно ему помочь». — «Зачем? Для этого есть специальные социальные службы». Или говоришь ему: «Бог есть». — «Я не верю, я не чувствую, я не знаю». — «Ты будешь жить после смерти». — «Это вообще непонятные для меня слова». Я боюсь, что у человека не получится.

Поэтому в детстве нужно видеть не любовь. Здесь нужно видеть практические житейские навыки. Необходимо через детское включение в ответственность начинать взросление по материнскому и отцовскому благословению пораньше, чтобы понимать слово «ответственность».

Например: «Ты должен застелить кровать, — ты элементарная зона ответственности, — ты должен поливать цветок у себя на подоконнике. Если мы тебе купим рыбку, ты должен ее кормить, а не я». — «Купи мне собаку». — «И потом я буду гулять с ней все время? А ты что будешь делать? Ты будешь с ней играться, только когда тебе захочется. Она тебе надоест через неделю, и у меня будут лишние проблемы».

То есть ты должен. Это слово «должен» должно сопутствовать человеческому воспитанию и возрастанию, иначе, я боюсь, он просто не будет человеком.

Вопрос: Михаил, студент 5 курса инженерной специальности. У нас с женой такой вопрос: как меняется принцип воспитания именно православного мировоззрения, взгляда ребенка в зависимости от пола, мальчика и девочки?

Могу пояснить, почему возник такой вопрос. Есть такое мнение, что мужское и женское восприятие веры — оно разнится. Женщина более чувственно воспринимает, а мужчине нужно больше разумной составляющей. И второй вопрос: как привить православие и в то же время не переборщить, чтобы потом не было некого отвращения?

Прот. Андрей Ткачев: Да. Почему, например, девочки в школе чаще отличницы? Им легче усидеть на месте. У них больше усидчивости, включенности в диалог, какого-то коллективного обсуждения чего-то, у них больше каких-то врожденных способностей к этому.

Пацанам надо двигаться, они не могут спокойно сидеть на месте. Они хотят вскочить, бежать, драться, ругаться, играть в футбол, неизвестно, чем, хоть портфелем или пиджаком друга. Поэтому они вытворяют все это, они гиперактивны.

Я думаю, что, исходя из этого, разговорное обучение более подходит девочке, а парню требуется какое-то активное обучение, обучение через игру, через военно-спортивную игру, через общее дело — стройку, работу, пеший поход, разжигание костра.

Жалко, если пацаны будут лишены этого. Собственно, это и есть нормальное детство: вкус печеной картошки на привале, утренние росы, звездное небо над головой. Именно это и есть детство, а не мелькание телевизионных картинок перед глазами.

Поэтому, видимо, правильно поступают те, кто пытается сначала пацанов сделать мужиками, а потом потихоньку дают им веру. Потому что, если мы подгрузим человека верой, теоретической верой, то мы можем получить очень странные результаты.

Я знаю много случаев, когда, например, ребенок ведет себя, ну, бесенок бесенком, да еще и не только потому, что у него энергии много, но и потому, что он уже хитрый, наглый, в нем уже проклевывается какая-то испорченность.

У него Заповеди блаженства отскакивают от зубов: «Блажени нищии духом, яко тех есть Царствие Небесное. Блажени плачущие, яко тии утешатся. Блажени кротцыи, яко тии наследят землю». «Отче наш», «Верую» отскакивают от зубов.

Тексты вылетают, как из пулемета, а душа, видимо, уже подпорченная, и видно, что он уже пошел не туда, интересуется уже не тем. Но на уровне знания текстов это абсолютно православный человек.

Чтобы не выращивать таких бесят, нужно, конечно, сначала испугаться, чтобы мы правильно их учили. Нет толку в теоретических знаниях, не сдобренных практикой. Мне кажется, практики нам очень не хватает.

Нужно же видеть, например, боль мира — старость, одиночество, раны, травмы, труд — какие-то опорные вещи, из которых будет состоять вся жизнь, чтобы он не падал в обморок, когда ему будут делать укол или брать из пальца кровь, чтобы он не устраивал истерики, этот православный ребенок.

То есть ему нужно проявить свое православие, когда мама ему скажет: «Сашка, мы должны терпеть. Что, мы будем бояться эту тетю-доктора, что ли? Все, тихо. Закрой глаза, сейчас все будет нормально». Ну, как-то так, иначе воспитать православных неженок, православных лодырей — это опасное занятие. В общем, можно православие ярлыком наклеить на совершенно испорченного ребенка.

Если православие — это только теория, рассказ о жизни Иисуса Христа, рассказ о чем-то еще, это очень хорошие вещи, которых мало. Это может быть просто ярлыком на совершенно испорченном ребенке.

Поэтому воспитание должно быть детским — более активным, более живым, жизненным, чтобы девчонка в 9 лет не боялась плиты, чтобы ее тянуло надеть фартук, взбить яйца в крем для матери, стать с ней рядом. Если в это время они будут Иисусову молитву читать вместе, то это будет, наверное, самое лучшее.

То есть надо добавлять к жизни нашу веру, как соль или закваску в тесто. Тесто — это же не сплошная закваска, это три саты муки, и в них положена закваска. Вера должна заквашивать все, а то может получиться, что у нас одна закваска, а муки-то, собственно, и нет.

Спрашивают у ребенка: «Кем ты хочешь быть?» — «Никем». — «А где ты хочешь работать?» — «Я не хочу работать». — «А ты хочешь быть взрослым?» — «Нет, не хочу». Я помню, мы из штанов выпрыгивали, так хотели быть взрослыми, и по разным мотивам.

Например, кто-то хотел пойти на работу, получить первую зарплату и купить, например, папе портсигар, а маме платочек. Это знак того, что человек уже взрослый — эти первые заработанные деньги. Ради этого мы хотели стать взрослыми.

Кто-то хотел быть взрослым, чтобы курить и не прятаться. «Надоело прятаться от учителей, от родителей. Мне уже можно, я могу курить». — «Ну, на здоровье, но можно не только курить, нужно еще что-то делать, кроме как курить». — «Ну, пить еще». — «Нет, еще что-то делать».

Фактором взросления было поступление на работу или призыв в армию. Вот парень прошел армию или вышел на работу, все, считается, что он уже взрослый человек.

Все хотели быть взрослыми, понимали, что тяжело и ответственно, но хотели. А сегодня, когда я спрашиваю: «А вы вообще хотите взрослеть?» — мне отвечают: «Нет». Причем так мне отвечают дети из разных семей.

Что-то поменялось в воздухе, что-то сломалось в голове, в сердечном механизме. Я думаю, что это грозит нам большими опасностями, потому что потом эти дети станут врачами, которые будут нас лечить, водителями, которые будут нас возить, политиками, которые будут избираться, требовать наших голосов и командовать страной.

Это криворукие лодыри, которые не хотят быть взрослыми, не хотят за что-либо отвечать. Потом они получат в наследство целую страну, и этот штурвал нужно будет удерживать, и нужно будет изучить лоцманскую карту, где проплыть, чтобы не разбиться.

Нужно по звездам находить путь в море, когда небо ясное, и нужно вообще много чего знать, чтобы этот корабль плыл дальше. А они ничего не хотят. Они хотят всю жизнь быть юнгами, да даже не юнгами, а какими-то пассажирами первого класса, и кувыркаться в детской комнате, и вошкаться всю жизнь, до старости, чтобы их звали звоночком на ланч. А им уже по 25, по 30.

Нашим женщинам не за кого выйти замуж. Их не берут замуж эти выросшие инфантилы, которые бреются уже лет 10-15, а все не готовы взять на себя ответственность. Хотя они могут знать Символ веры, например, или «Отче наш», но их это не спасает. У них расстроен душевный рояль, на нем ничего нельзя играть. Вот в чем я вижу сегодняшнюю проблематику.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Ксения. Я учитель начальных классов из Воронежа. Скажите, пожалуйста, счастливое детство — оно, по Вашему мнению, какое вообще? И что нужно делать, для того чтобы детство твоего ребенка было счастливым?

Прот. Андрей Ткачев: Я вспоминаю детство, которое соглашусь назвать счастливым. Это уверенность в завтрашнем дне при полном чувстве того, что от тебя ничего не зависит. Тебе будет хорошо, но не твоими руками, за тебя все сделают. Вот эту беззаботность, радость беззаботности, которая постепенно уходит, ты начинаешь ценить. Ты начинаешь дорожить ею, но ты понимаешь, что это должно закончиться.

То есть скоро ты будешь отвечать за себя. Этот момент утекания детства, его уход сопряжен, как мне кажется, с ростом личной ответственности. Допустим, в 14 лет все еще считают себя детьми.

К нам в школу, когда нам было 14 лет, пришел милиционер и рассказал статистику детских преступлений в нашем районе, совершенных подростками нашего возраста, и сколько лет получили малолетки в текущем году в нашем районе за детское насилие, мелкие кражи, групповое хулиганство.

Он рассказал нам: «86 пацанов вашего возраста в нашем районе в минувшем году сели, столько-то стали на учет. Я вам это рассказываю, потому что вы не такие уж маленькие, вы — уголовно ответственные». И мы тогда понимали, что детство уходит от нас очень быстро, уходит с появлением ответственности.

Оно осталось там, где день тянулся долго-долго, когда он был очень длинным, и когда до вечера было тяжело дожить. Вечер пятницы был самым счастливым днем, потому что в субботу не нужно идти в школу, а впереди еще целое воскресенье. Вот впереди длинная жизнь, не сулящая ничего страшного. Но для этого нужно, чтобы страна не воевала, чтобы папа не ушел на фронт, чтобы вас никто не украл.

Знаете, в моем детстве нас не боялись пускать на улицу, а сегодня это уже немножко сложнее, потому что мы боимся, что ребенка могут украсть. Слова «украсть ребенка», например, в моем детстве отсутствовали. Ребенок с утра ел бутерброд с маслом и уходил на улицу до позднего вечера.

Когда уже смеркалось, бабушки выходили на балконы и кричали «Саша! Коля!» — «Бабушка, ну, еще полчасика!» Где он был, что ел — непонятно. «Ты хоть пообедал?» — «Да я не хочу».

То есть это было какое-то другое время. Мне даже сложно наложить тот трафарет на сегодняшнее. На улице каждый незнакомый человек мог сделать нам замечание, и мы считали, что он вправе это сделать, и мы называли его дядей или тетей.

Это очень близкая степень родства — дядя, это брат отца или матери. Мы каждого незнакомого человека называли дядей, то есть мы были какой-то одной семьей. Например, если мы хотели закурить папиросу, которую кто-то украл у папы, допустим, три 10-летних щегла хотели где-нибудь под балконом ее раскурить впервые в жизни, то любой взрослый мужик мог сказать: «Что вы там делаете?» — «Ой, дяденька», — и врассыпную.

Я думаю, сейчас это не работает, потому что современному взрослому человеку уже небезопасно делать замечание чужим детям. Во-первых, может прибежать разъяренный папа, во-вторых, этот ребенок может сказать: «А ты кто такой вообще? Что ты мне делаешь замечания?» — и так далее.

То есть, я думаю, у меня нет никакого права давать описание счастливого детства современного человека, потому что я не знаю, что такое детство современного ребенка. Я только знаю, что он должен жить в семье с отцом и матерью, что психологический комфорт, конечно, наступает при полноте, а не в одиночестве.

Семья должна быть полной, и у него еще должны быть братья и сестры, он не должен быть один. Наверное, он должен быть с детства чем-то заинтересован, и его надо как-то раскрыть, чтобы он чем-то заинтересовался. Пусть это будут шахматы, или плавание, или книжки — чем-то он должен увлечься с детства, не экраном же телевизора, не компьютерной приставкой.

И, конечно, хочется, чтобы его никто не украл, чтобы его отец вернулся с работы живым, чтобы у мамы не было второго папы. Вот от таких вещей, наверное, и зависит счастье.

А в социуме изменилось так много всего, что я уже не знаю, что сказать современному маленькому человеку. Взрослому можно сказать: «Бойтесь Бога, поменьше грешите и стройте жизнь на прочных основаниях, если вы желаете счастья своим детям. Беритесь за голову, думайте о том, как эти быстро пролетающие годы насытить полезными занятиями, чтобы ребенок вошел в это взросление с каким-то багажом мыслей и знаний».

Ну, не знаю, по-моему, это очень караульные годы, их прямо нужно ловить. Толстой, знаете, как сказал? Все-таки гений — он и есть гений. Он сказал: «Между мною 70-летним и мною 3-летним почти нет никакой разницы. Но между мною, только что родившимся, и мною 3-летним разница космическая, громадная».

То есть потом мы уже очень мало меняемся. Конечно, лучше, чтобы имя Бога прошептали тебе на ухо в детстве, а не вбивали в твою твердую голову скорбями во взрослом возрасте. И чтобы это как-то было связано с родителями, и чтобы ты знал, где могила твоих бабушек и дедушек, если они уже умерли. А если они живы, дай Бог им счастья, чтобы тогда ты знал, где могилы прабабушек и прадедушек.

И нужно знать могилы своих родных, это, может быть, самое важное знание — где могилы твоих предков. Там целая вселенная, которая в последние десятилетия изменилась неузнаваемо.

И если вы почитаете мир Гекльберри Финна, то, по-моему, это мир настоящего детства. Малый симпатичный шкодник, непоседа — из него может вырасти что-то великое.

Он добрый, честный, он дружит, у него в кармане дохлая мышь и перламутровый шарик. Он красит забор, ходит на Закон Божий, убегает к своему другу, тайком носит ему еду. Они вплетаются в какие-то приключения, и перед ними целая вселенная.

Мне кажется, это и есть счастливое детство — детство Марка Твена. Надо просто перечитать эту хорошую литературу, там запечатлено это воздушное понятие беззаботного счастья, которое скоро закончится. А пока оно длится, оно как бы насыщено воздухом, травами, запахами, приключениями, криками взрослых, мечтами о будущем.

Я боюсь, что этого может не быть у многих современных людей. Если раньше у нас был только Микки Маус и волк с зайцем из «Ну, погоди!», нам даже этого было слишком много, а улица все равно была интереснее.

Я боюсь, что сегодня этот экран будет настолько хитро притягателен, что у детей не будет ничего, и Марк Твен им будет совершенно непонятен. Соответственно, Тому Сойеру, когда он повзрослеет, будут непонятны эти дети.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Дамир. Я учусь в медицинском вузе, я з Краснодара. У меня следующий вопрос: нужно ли детей ограждать от современной массовой культуры, то есть запрещать им что-то смотреть, много сидеть в интернете, либо же они должны, наоборот, как-то окунуться, почувствовать это и понять, что это плохо? Либо нужно воспитывать их вкус, давать слушать классическую музыку и так далее? То есть, как с этим быть вообще — ограждать их или нет?

Прот. Андрей Ткачев: К сожалению, как ни ограждай современного человека, все соблазны он носит в плоской коробочке под названием айфон. Если она у него есть, эта коробочка, а она у него есть уже с маленьких лет, то ограждать здесь уже очень сложно. Но лучше ограждать.

Лучше ограждать, имея в виду, что грех у апостола Павла называется удобообстоятельным. Его много, его искать не нужно. То есть, для того чтобы согрешить, не нужно далеко ходить или употреблять какие-то сверхусилия. Сделать это очень легко, нужно только желание и, может быть, иногда деньги. Как бы можно и без денег согрешить, лишь бы только было желание и соответствующая информация.

Исходя из того, что это и так стало очень легко и доступно, я считаю, что нужно все-таки ограждать, потому что, если все разрешить, дети и так будут искать эту информацию, просто из любопытства, не из греховных навыков. Потом она зацепится и начнет пускать корни, и там начнутся проблемы, поэтому лучше ограждать.

Я слышал, что американские амиши воспитывают своих детей очень строго, но потом они отпускают их в мир пожить какое-то время — полгода, год, и говорят: «Ну, выбирай, либо ты живешь там, либо возвращаешься к нам. Середины нет».

Многие еще гораздо раньше, побыв в большом городе один или два месяца, убегают в свои общины и дальше доят коров, пашут землю и говорят: «Лучше здесь, чем там, потому что там ад. Там реальный ад. Я был в аду, и больше я не хочу». Поэтому может быть так.

Но для того чтобы отпустить человека, развязать его: «Иди спокойно в мир», — нужно, чтобы он был привит. Говорят: «Едешь в Индокитай — сделай прививку. Едешь в Африку — сделай прививку». Пускаешь человека в мир — сделай ему прививку.

У него должна быть прививка совести, у него должен быть некий навык молитвы. Допустим, он зашел в какое-нибудь место, куда его позвали провести вечер, может быть, ночь. Вдруг он понял, что эта лесенка вниз — это не лесенка в ночной клуб, это лесенка в настоящую преисподнюю. Он привит, и он чувствует.

Он сказал: «Господи, помилуй. Я спешу, я сейчас не могу. Потом увидимся», — и уходит. То есть, если прививки нет, мы просто обрекаем его на блуждание по кругам ада и принуждаем Христа опять сходить в ад, чтобы из ада вытаскивать.

Лучше прививать человека, потому что упасть слишком легко. Я за такие оградительные меры. Вот смотришь совершенно нормальные фильмы, и хочется посмотреть их с детьми. Вроде бы фильмы нормальные, но нет-нет, да и появляется какая-то голая плоть, причем по сюжету она не нужна.

Ну, намекните, покажите два силуэта через задернутую занавеску, погасите свет в комнате и смените кадр. Понятно, что мы взрослые люди, нет, нужно показать бурно дышащих раздевающихся людей, кусающих, раздирающих друг друга.

Ну, сколько можно? Ну, понятно, все уже понятно, сюжет понятен, это совсем не влияет на сюжет. Зачем это показывать? Это же не порнографический фильм. И ты переключаешь канал, потому что стыдно смотреть, например, с 23-летней дочерью или 18-летним сыном, ну, стыдно мне смотреть.

И я переключаю и думаю, что правильно делаю. Не надо, чтобы мы спокойно смотрели эту жизнь. Не надо. Мы и так все понимаем, дети давно все понимают, поэтому лучше ограждать.

Это чувство стыда — оно святое, оно спасает человека. И у женщины, по идее, должно быть в два раза больше стыда, чем у мужчины, То есть стыд — это вообще спасительная вещь. Его нельзя растаптывать, преодолевать, пренебрегать. То есть ты будешь говорить: «Сынок, это стыдно, не надо этого». И это, мне кажется, тоже работает.

Вопрос: Спасибо. И вот еще добавочка. Нужно ли воспитывать вкус именно хорошими книгами, фильмами, музыкой? Этим же родители должны заниматься.

Прот. Андрей Ткачев: Да, я думаю, что вкус — воспитуемая вещь. Человеку нужна красота. Вы знаете, как-то мы были с сыновьями в Музее предпринимательства и меценатства, есть такой музей в Москве. Там нам рассказывали, что фабриканты, строившие огромные фабрики, на Трехгорке, скажем, дореволюционные, они строили для рабочих дома повышенного комфорта.

В этих домах было паровое отопление, ватерклозет, в коридорах стояли фикусы. Пол был паркетным, комнаты на 2-3 человека чистые, для семейных были отдельные комнаты и так далее. Когда крестьяне из соседних сел приходили наниматься на работу, они теряли дар речи.

Фабриканты совершенно справедливо считали, что рабочий должен работать как человек, а не как скотина, не в грязи по уши, рабски, как нам описывали советские пропагандисты.

Проблема была в другом — именно там, где были грамотные рабочие, потом работали пропагандисты, и вокруг этих богатых фабрик с богатыми рабочими вырастали питейные заведения. Спаивание народа происходило именно там, где были богатые рабочие. Они просто несли эту лишнюю копейку в кабак.

Так вот, когда крестьянин, проживший в хате с клопами, тараканами, где через стенку от него хрюкала свинка, а тут дети малые, бабка на печи, в этом пространстве избы он прожил всю свою жизнь, и он никогда не видел витража на окне, кафельного пола в ванной, вообще ванны не видел, не купался в ней никогда, он переставал ругаться матом.

Он не то, что боялся плюнуть, он начинал вести себя, как ведет себя человек, например, в музее. Это его облагораживало. Красота вообще облагораживает. Говорят, коровы дают молоко вкуснее, когда перед ними расстилаются альпийские пейзажи, а не покосившийся сарай. Красоту чувствует любое животное, не то, что человек.

Человеку красота нужна обязательно. Сейчас я перечислю несколько фраз, которые может сказать человек, который вдруг видит ослепительную красоту. Вот он шел, шел, шел и видел перед собой только склон, почти вертикальный.

И вдруг он взобрался на какое-то небольшое плато, поднял глаза, и перед ним открылась какая-то Нарния, чудесная страна. То ли там океан, то ли горы, то ли долина, то ли леса, то ли альпийский луг, то ли что-то еще. Это все с солнцем, с птицами, с воздухом, с запахами.

Что он может сказать? Если он не знает никаких слов, кроме нехороших, даже в этом случае он скажет: «Ох, мать честная! Хорошо-то как!» А, в принципе, любой нормальный человек скажет: «Боже! Господи, как хорошо!»

И он не скажет того, что он говорит, когда бьет себе молотком по пальцу. То есть невозможно заругаться в красоте. В красоте даже самое дикое существо облагораживается.

Человека воспитывает красота, поэтому ему нужно быть в музейных залах, нужно смотреть на природу в ее красоте, нужно быть в лесу, когда с деревьев осыпаются листья, когда он слышит только свои шаги. Он хрустит по опавшим листьям, а деревья уже почти голые. Эту скуку природы перед зимой описал Пушкин в «Евгении Онегине». Там описываются все четыре времени года.

Все это надо видеть, чувствовать через Чайковского в непосредственном созерцании. Я думаю, что это делает человека человеком, может быть, не очень хорошим, но это сохраняет его в качестве человека. И ведь можно быть не человеком, и я боюсь, что иногда мы живем уже среди нелюдей и только по привычке думаем, что это люди.

Может быть, иногда мы сами уже бываем нелюдьми, и вот в этом мире нелюдей, которые сохраняют форму человека, происходят какие-то странные вещи, почему-то мы живем не по Евангелию. Почему? Потому что мы неспособны к этому, мы уже иногда бываем не совсем людьми.

Вот стоят два человека, двое взрослых мужчин, и разговаривают. Ты идешь, ты уже их слышишь, потом ты проходишь мимо и уходишь, и уже их не слышишь. За эти 20 секунд они успели наговорить столько названий половых органов на каком-то непонятном языке, что ты удивляешься: Господи Иисусе, а сколько же будет таких слов за минуту? А за час? А за день? А за полгода?

А они так живут, это не то, что они вдруг договорились поматюкаться, они просто так разговаривают. Так разговаривать нельзя, невозможно. Это означает, что у них голова и пах поменялись местами, и таз стал на место головы, а голова опустилась в таз, и как бы таз оттуда разговаривает.

Вот что происходит с матерной речью. Это человек, или это не человек? А как ему потом молиться, если из миллиона слов, сказанных за месяц, например, 999 тысяч он сказал матерных? Какую молитву он Богу принесет, и как Бог ее будет слушать, эту молитву?

То есть можно достигать каких-то нечеловеческих состояний, и для этого не нужно быть палачом, каким-нибудь Сталиным или Пол Потом. Можно просто осатанеть в быту, и все. Поэтому красота нужна человеку, с детства она ему нужна, через рыбалку, через путешествия, через что-то еще. А как иначе?

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Надежда. Я из Украины, сейчас живу в Москве, обучаюсь журналистике. Среди сверстников я столкнулась с такой проблемой, что они не хотят иметь много детей, хотят хотя бы одного. Я спрашиваю: «Почему?» — «Я хочу дать ему прекрасное детство, дать ему все».

Говорю: «Но в таких условиях он вырастет эгоистом». Она мне говорит: «Для меня это даже комплимент». То есть у нас сейчас общество осознанно желает выращивать эгоистов. Скажите, это нормально? И что с этим делать, как переубедить людей? Я не смогла.

Прот. Андрей Ткачев: Оставим право человеку грешить, если он этого хочет. Оставим право человеку заблуждаться, если он не хочет исправляться, оставим ему это право. Но говорить об этом мы имеем право и должны.

Дело в том, что наказанием современного человека является тщеславие его родителей. То есть дети лишены детства и будущего, нормального человеческого будущего, из-за тщеславия своих родителей.

Родители продолжают свою неоконченную историю в своих детях, раздувают идеальный образ своего ребенка, превращают его в какого-то вундеркинда. А ведь все виды спорта требуют свежего возраста. На балет в 7 лет уже не берут, только в 3 года. На фигурное катание, на музыку от вас потребуют ребенка в 3-4 года.

Поэтому ребенок в 3 года со скрипочкой туда, с коньками туда, с 4 лет, как каторжник, он будет бегать, пока мы не убедимся, что наши эгоистические мечты как-то очень трудно отразились на нашем ребенке. Но это будет потом, это будет лет через 14-15.

Тогда они придут и скажут: «Батюшка, помолитесь, у меня очень плохие отношения с сыном». Батюшка по-честному скажет: «Я не могу помолиться. Здесь уже одна молитва не поможет. Здесь слишком запущенный процесс.

Это не Вы ли случайно 14 лет назад сказали, что, если сын будет эгоистом, это будет комплимент?» Отвечает: «Да, это была я». — «Тогда, простите, не просите моих молитв. Здесь они бесполезны. Все, уже поздно, ребенок уже испорчен, Ваша жизнь поломана. Дальше ничего счастливого не ждите».

Но дадим людям право быть несчастными. То есть, кто хочет быть эгоистом, кто хочет потратить жизнь на удовольствия, кто хочет ценой пота, крови, смертей, чужих и своих, добиться известности, славы своих в детях, в чем-то еще, дадим им право это делать.

В конце концов, мы же не стоим с автоматом у дверей абортариев, чтобы убивать всех, кто идет убивать ребенка в себе. Мы просто говорим о том, что это грех, и мы не прикасаемся к ним даже пальцем, потому что мы даем право человеку стать убийцей.

Мы даем человеку право испортить свою жизнь, мы даем ему право испортить жизнь своих детей, но не говорить об этом мы не можем. У нас остается единственное — слово, слово о том, что ваше тщеславие будет гробом жизни вашего ребенка, это будет сломанная его судьба. Потом будет его ненависть к вам и ваша непонятная жизнь до самой старости.

Ну, что ж, есть другие модели поведения, но вы их не хотите рассматривать. Вы хозяин своего счастья — на здоровье. Тут у нас другого выхода нет. Мы можем быть только словесными консультантами и Кассандрой.

Кассандра, как вы помните, в мифологии предупреждала о неминуемых бедствиях, но ее никто не слушал. Такой болезненный дар Кассандры — это когда ты говоришь о том, что будет беда, что беда неминуема, и она очень близко, но все считают, что ты идиот.

И тебе только нужно дождаться, когда это исполнится, но никакой радости ты не ощутишь, когда все это исполнится. Точно так же жил Иеремия. Он говорил, говорил, говорил. Его били, а он говорил, его гнали, он говорил, его в яму сажали, он говорил. Потом все наступило, и он сказал: «Ну, что же ты? Ай…»

Поэтому дар Иеремии — это дар Церкви. Мы обязаны говорить людям, что с ними будет, если Бог не будет для них на главном месте. Реакция людей уже не в нашей власти.

Друзья мои, мы так и не вышли на мягкие игрушки, свечи и хлопушки, на розовые щечки. Детство — оно сразу взяло у нас такое суровое направление в соответствии с временами, в соответствии с грядущим, которое нас ждет с нашими детьми.

Мы сегодня говорили о горьком. Есть такой закон — если слишком сладко, нужно добавить немножко горького. Разговор о детстве получился суровым, и это была правда, это была маленькая часть правды, того кошмара, который может случиться с человечеством, с отдельно взятой семьей или с нашей бедной страной, если дети будут нами упущены, да и взрослые тоже. До свидания.