Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Дорогие братья и сестры, здравствуйте! Я сегодня хотел бы говорить с вами о Европе, о том, что лично я люблю избирательно. Я не люблю в Европе все, но нечто люблю в ней, а нечто в ней терпеть не могу.

И вот мне бы хотелось, чтобы мы для себя поставили такой важный вопрос — насколько мы европейцы вообще, и в чем мы европейцы, а в чем азиаты, а в чем мы ни то, ни другое.

Есть Моцарт, вот, а есть ЛГБТ, есть Кельнский собор, а есть Страсбург и Евросоюз как бы — это все разные Европы. Мне вот хотелось бы поговорить об этом, и, к нашему общему торжеству, в XXIвеке с молодежью. Здравствуйте, друзья мои!

Ну, Россия — это позднее дите европейской цивилизации. То есть можете представить себе, как долго греки жили до принятия христианства. Там же у них были и Гомер, и Гесиод, и Плутарх, и Эсхил, и Софокл, то есть там все, что хочешь, было.

А потом Христос воссиял, и они уверовали. Там был Василий Великий, все остальные. И вот это все шло тысячелетия целые, а нас не было еще. Потом мы появились. То есть мы — поздний народ. Соответственно, когда мы начали после Петра, например, там, эти все парики одевать, на скрипках играть, всякие строить разные дворцы по западному образцу, то это тоже были поздние упражнения, то есть у них все это было очень давно.

Тут возникает вопрос — где мы перестали обезьянничать, и где мы начали делать уже свое, свой продукт, достойный, узнаваемый и маркируемый такой, то есть, о, это Мусоргский, о, а это Чайковский. Это уже не подражание, это уже свой мастер, да?

Вот на каком-то этапе мы вошли в эту семью, но до сих пор остается вопрос вообще, мы кто — полноценные европейцы, или мы недоевропейцы, или мы европейцы плюс что-то еще? Потому что надо забрать у Европы как можно больше хорошего, пока она еще жива, пока она еще может нам это отдать. Вот такое мое мнение.

В живописи, музыке, философии, литературе, истории, богословии — везде. То, что у нее есть, но ей уже не надо. Кто из вас был в европейских странах и заходил в европейские храмы? Ну, вот, если чем поговорить.

Вопрос: Батюшка, здравствуйте! Меня зовут Анна. Я работаю в паломнической и туристической сфере, поэтому по воле судьбы была в разных, многих местах, в том числе и в Европе.

Заметила вот что. Буквально на третий день ты уже начинаешь скучать по Родине, по нашим лесам, да, может быть, не таким идеальным и шикарным. Я заходила в базилики, где люди также молятся, была на католической мессе. Мне было просто интересно, как это и что это.

Знаете, мне абсолютно не хватало такой вот духотворенности, наверное. То есть я могу так заключить: Европа воодушевляет, Европа вдохновляет, но она не духотворит. Может быть, это чисто мое субъективное мнение.

Почему Европа является эталоном? Только потому, что мы — поздний ребенок? То есть всегда акцент идет на внешность, на обертку. Базилики убраны превосходно. Ты заходишь и понимаешь, что здесь пусто. Ты не чувствуешь там Бога, нет молитвы, которая, допустим, может быть, есть в наших церквушках деревянных. Буквально, может быть, будет три-четыре иконы, но там будет дух.

Прот. Андрей Ткачев:Ну, Вы знаете, многое объясняется именно тем, что мы поздний ребенок. Вы стариков-подвижников видели часто? Нет. Вот старик, который, например, там, на слабых ногах поклоны бьет. То есть Европа — это старый человек, который устал бить поклоны, и устал он их бить уже, наверное, лет 250, а то и больше. То есть они устали верить уже очень давно.

Я тоже так думал, что западные храмы пусты, что они холодны, они, так сказать, не наполнены народом. На каком-то этапе я перестал так думать, и я рад этому. Я думаю, что они не пусты, просто это вот эти старые храмы уставшего народа. Единственное, что хорошо там, это, что ты начинаешь любить сильнее свою собственную страну.

Европа — там надо побывать, и там, и там, и там, и там, и там. Она большая? Она вообще маленькая, видели вообще карту мира, да? Она же вообще такая… такая скромная. Она еще и одинаковая, что Чехия, что, допустим, Кельн, что Мюнхен — они как-то вот… как-то похожи.

То есть это, в принципе, один и тот же мир, это бывший католический мир. Сегодня это цивилизационный мир такой, чопорный такой, там все есть. Коррупция есть? Есть, конечно. А где же ее нету? А воровство есть? Есть. А тюрьмы там есть? Есть. А убийства есть в хронике криминальной, есть там? Есть. А измены, там? Жены мужьям изменяют? Да. А мужья женам? Да.

Там все есть. Что есть у нас, то есть у них. То есть качество жизни там не отличается от нашего. Поэтому, когда наш человек идолопоклонствует, говорит: «Ох, там, ох, там вот… Вот там вот — а… Что, что там — а? Ну, что — а? Ну, что, ну, что? Там есть смерть, болезни, воровство, обман, наглость, хамство, убийство — все там есть.

Я помню, в юности я хотел весь мир объехать. А потом меня посетила мысль такая: вы мне покажите страну, в которой мужья не изменяют женам, а женщины не делают абортов, где тюрем нет. Вот покажите мне ту страну, я туда поеду.

Но нет такой страны, ее нет. На земном шаре такой страны нет, следовательно, и ахать нечего. Но, тем не менее, мы как молодые дети, можем очень многое у них узнать. Например, Гоголь писал же «Мертвые души» в Риме, тот же Чайковский, например, — они же много путешествовали, они же там вдохновлялись, в том числе.

Я бы хотел, чтобы и мы с вами, новое поколение русских людей, чтобы мы сформировали правильное отношение к Европе, которая может нас обогатить, может дать нам эту некую такую инъекцию творчества, знания, истории, того, сего. Чтоб мы не кланялись в прах перед ней, просто потому что они, там, древнее нас, но чтоб мы взяли у них вот то, что у них есть. Вот я об этом бы и хотел с вами поговорить.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Алексей, я из Берлина, и с 10-ти лет вырос в Европе — в Германии, и с тех пор не жил в России.

Прот. Андрей Ткачев:Сколько Вам сейчас, Алексей?

Вопрос: 31 год.

Прот. Андрей Ткачев: То естьвы 21 год прожили в Берлине?

Вопрос: За рубежом, в том числе в Сингапуре, Лондоне, в Америке.

Прот. Андрей Ткачев: Вы православный человек?

Вопрос: Да.

Прот. Андрей Ткачев:Да. И образование, род занятий?

Вопрос: Образован я в Англии, в университете, и работаю в сфере IT.

Прот. Андрей Ткачев: Слушаем Вас.

Вопрос:Я часто задумывался насчет… Ну, свое личное мнение о Европе, о России и разнице между двумя странами. Например…

Прот. Андрей Ткачев: Да, кто я, кто они, что мы здесь делаем, да.

Вопрос: Ну, вообще кто я, и где больше всего принадлежу. И вот что позитивное я вижу про Европу, и это, может, я не вижу в России, это, может быть, ценность человека со стороны государства и со стороны защиты человеческих прав и человеческой жизни.

В Европе это более развито, и тем самым люди себя чувствует там более защищены, может быть, в повседневной жизни.

Прот. Андрей Ткачев:Принимается. Все правильно. На каком-то этапе Европа боролась за права человека, она и сохраняет до сих пор этот пафос борьбы за права человека. Она пытается защитить человека в той части, чтобы его никто не заставлял молиться вот так, а не иначе, или вообще молиться, если он не хочет молиться, чтобы никто не трогал его свободу, неприкосновенность, и так далее и тому подобное.

Но вот какая вещь существует в широких скобках. Слово «права» связано с понятием «обязанность». И, если мы говорим о правах человека, мы должны тут же говорить об обязанностях человека. И вот это вторая часть европейского дискурса. Я это говорю, потому что нас касается.

Мы часто здесь говорим о правах: есть право то, право се. А когда вы слышали разговор об обязанностях? А что вы обязаны, например? Никто даже… даже не… А что я обязан, кому я что обязан? Вроде мы ничего не обязаны. Права вроде есть, а обязанностей вроде нету.

Это неправда, потому что права и обязанности — это диалектически связанные вещи. Вот мы от Европы научились, что нужно бороться за права, но у нас есть обязанности с вами. Давайте мы каждому праву противопоставим обязанность, это уже мысленный труд.

Ведь хорошо, что у них там все так, но борьба за права человека возникла тогда, когда все люди молились Богу, когда в воскресенье все храмы были полны, когда аборт не сделал бы никакой врач, когда люди трудились руками, рожали по 7-8, 15 детей. И они жили внутри классического христианского мировоззрения и за океаном, и в европейском континенте. И тогда они имели право говорить о правах.

У меня есть совесть, у меня есть сердце, у меня есть душа, у меня есть семья, у меня есть работа, у меня все есть. Не трогайте меня, дайте мне право быть свободным. Потому что обязанности у них были как бы само собой разумеющимися.

Сегодняшний человек очень любит говорить о правах, но не любит говорить об обязанностях. Да, современная Европа — она все еще возится, как в песочнице, с правами всякими. Но, если люди потеряют чувство обязанности, разговоры о правах будут совершенно бесполезны. Какие права могут быть у человека, который никому ничего не обязан? То есть, я обязан, и у меня есть право, это все вместе.

Да, Европа прошла многовековой путь борьбы именно за это. Это был континент войны. Вы знаете, что до окончания Второй мировой войны, и с тех пор до сегодняшнего дня, ну, там, за исключением бомбардировки Югославии и развала Югославского государства, она всю свою тысячелетнюю, там, или полуторатысячелетнюю историю было континентом войны?

Ни одного дня в истории Европы не было, чтобы там не воевали. Или в Италии, или в Испании, или в Англии, или в Швейцарии, или в Скандинавии, или там, или там ни одного дня не было без войны в Европе. И так они прожили 2 тысячи лет.

А нам кажется, что они все такие добрые и пушистые, и хорошие такие, прекрасные, как будто они всю жизнь такие были. Да они только вчера такими стали. Еще живы старики, отцы которых погибли во Второй мировой войне, на Восточном или Западном фронте.

Дети войны, то есть те, которые пайком питались после войны, которым советские солдаты из полевой кухни наливали баланду всякую — они очень сильно отличаются от современных немцев, от тех, которым, так, как вам сейчас, 20-25 лет, сильно отличаются. Глазами, умом, языком, поведением. Они знают жизнь по-другому, они не привыкли жить в комфорте. Они помнят беду, помнят карточки, помнят сухой хлеб, помнят галеты, помнят оккупацию.

То есть Европа никогда не была комфортной территорией. А мы сегодня привыкли с вами, что Европа — это сплошная территория комфорта. Но это ложь — Европа всегда была территорией бесконечной войны, и только последние 45 лет или 50 лет она не воевала. Но, когда начали бомбить Югославию, закончилась территория мирной Европы. В Европе опять стали рваться бомбы.

Вопрос: Меня зовут Юлия. Ну, я хочу сказать, что Дух Божий я почувствовала и в соборе Святого Петра в Риме, и в Домском соборе Берлина. Потому что вот именно я как музыкант, и вот эта вот месса, музыка — меня это вот потрясло, произведения искусства. То есть я вот этим всем прониклась, несмотря на то, что там свечки зажигаются, бросаешь монетку, и да, вот это, конечно, коробит. Но в целом эта вот грандиозность скульптур, эта вот история искусств, которая там, меня это все потрясло, и вид Рима.

Прот. Андрей Ткачев: Это христианская цивилизация.

Вопрос: Да. То есть там много всего хорошего. Немцы меня потрясли, потому что ты идешь в метро, просто смотришь, как проехать, а к тебе обязательно подойдут, и там начинают по-английски, как подсказать, или в музее.

То есть вот совершенно такое человеческое отношение вот это, христианский дух все-таки есть. И пунктуальность немецкая, то есть, если он сказал, что он в час придет, вот он ровно в час приходит.

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, когда бомбардировали Берлин в последние дни перед капитуляцией Германии, немецкие дневники там были опубликованы в части, значит, дневников наших. Говорит, бежит мужик через простреливающуюся улицу, бомбежки там, все там рушится. Говорит: «Куда бежишь?» — «К зубному врачу». Говорит: «Надо же, припекло бедолагу. Тут такое творится!» Он говорит: «Что, так болит?» Он говорит: «Да нет, договорился, — говорит, — надо вовремя успеть». То есть он бежит тут, понимаете, кругом вот это все.

Но, вы знаете, в этом году я был в Мюнхене. И мы, когда ехали из аэропорта в городок, в который, там, надо было добраться, то женщина включила карту электронную. И там, я смотрю, там Дахау. Говорю: «Дахау, это то самое Дахау?» Говорит: «Да». — «А можно съездить?» — «Можно». И поехали в Дахау. Все, картина Германии мне изменилась.

Понимаете, то есть человек — такое страшное существо, что вся его пунктуальность, педантичность, исполнительность, механистичность всех процессов, требовательность — она может иметь такие адские черты, что, слушай, потом уже как бы, ну, разговаривать даже не о чем, потом, после этого.

Говорит: «Какие хорошие дороги!» Я говорю: «Слушай, перестань мне про эти дороги говорить». Вы видели, как… как методично сжигали людей, вот-вот. А, сначала кожу снимали, чтобы абажуры делать, там, или перчатки дамские, а потом уже сжигали то, что осталось.

То есть не просто сожгли, как падаль, а сначала еще и использовали что-то. Это же тоже сторона. Я, когда увидел съезд с дороги такой, мне сразу такой… Говорю: «Halt!» Он такой…

Цивилизация человеческая — она такова, что она может тебя испугать самыми лучшими чертами человеческого характера. То есть ты педантичный, дисциплинированный, непримирим к врагам Рейха, и вдруг — раз как бы, и у тебя, там, у жены перчатки из живого человека. А тебе как бы и не больно, и не страшно как бы, а нормально как бы.

А у тебя абажур такой же, из живого человека, прямо даже с наколкой «Умру, но мать родную не забуду», на абажуре. И все. А ты включил как бы и читаешь книжку, Гете читаешь, такой… Было такое? Было. Было. У нас такое могло бы быть? Не-не-не-не, не потому, что мы хорошие. Мы малодисциплинированные, нас такая сатанинская дисциплина никогда бы не прельстила. Нас бы стошнило по дороге, мы бы не смогли закрыть глаза на эти вещи.

Вопрос: Святой услышал как-то разговор двух мужчин, и один другого…

Прот. Андрей Ткачев: Про машины?

Вопрос: …спрашивал, почему, говорит, немецкие машины такие шикарные, замечательные, а вот наши как бы российские…

Прот. Андрей Ткачев: Ну, машины имелись в виду как бы, там, деревообрабатывающие?

Вопрос: Станки. Ну, и когда спросили святого: «Что, отче, думаешь?»  — то он сказал просто: «Западные люди — они полностью себя отдают делу, а наш человек вначале отдает Богу, а потом берется за дело, поэтому он себя не всего отдает».

Прот. Андрей Ткачев: Так говорил святой Силуан Афонский. Я был бы только за, чтоб так и было, но я знаю, что современный русский человек себя молитве не отдает. Это одно дело, когда ты молишься Богу, а потом остаток своих сил отдаешь делу, это ладно, хорошо. Но когда ты вообще не молишься, еще и не работаешь, то это, собственно, и есть русский человек.

То есть такая ленивая дрянь, завистливая, завистливая ленивая дрянь, которая, значит, смотрит на всех с расширенными глазами по пять копеек, таким, значит, где, что, там, еще у кого лучше, чем у меня. Есть такие, есть, завистливые лентяи, которые никогда не молятся Богу.

Вы знаете русских людей, которые никогда не молятся Богу? Я знаю. Множество этих Ивановых, Петровых, Сидоровых, Козловых, конечно, Барановых, конечно же, которые никогда не молятся Богу, никогда. Это что, русские люди, что ли? Они и работать не хотят, потому что они не русские люди.

Русский человек — это человек, который больше молится, меньше работает, согласен. Но, если он не молится вообще, то какой он русский человек? Поэтому в нашем порыве критиковать Европу за то, что они просто работают и не молятся, нам нужно сдерживать себя все-таки. Они все-таки просто работают. А ведь мы тоже не молимся, но мы еще и не работаем. А они просто работают, но уже не молятся.

Поэтому здесь нужно, так сказать, успокоить себя. Некоторые из них молятся. Молятся много ирландцы, молятся много поляки, молятся много итальянцы. Северные народы вообще мало молятся, Господь Бог им просто не нужен, их не интересует, есть Бог или нету, потому что, если Его нету как бы, то гуляй душа, а если Он есть, так это же очень опасно.

Раз Он есть, то, значит как-то надо выстроить свои отношения с Ним. Ты есть, да? А Ты меня слышишь? Раз, раз, раз. Он слышит. Так это интересно, и страшно, и опасно, и азартно. Это вообще класс, если Он есть, это класс. А им неважно.

Такие почему-то вот скандинавские народы — они хорошие, они в бане парятся, они всем улыбаются, а в аптеках антидепрессантов не купишь, там все раскуплено уже, потому что они заглатывают это таблетками это все. Они терпеть никого не могут, но всем улыбаются, а дома таблетки пьют и никому не молятся.

А другие — другие, итальянцы другие, ирландцы другие, и англичане, в принципе, другие. А мы-то кто, мы к ним кто? Мне бы хотелось, чтобы вы и поездили, и посмотрели, и почитали, и научились, и поговорили, и языки изучили там, и остались русскими людьми. Понимаете?

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Анжела. У меня вот какой вопрос. Так исторически складывается на протяжении всей истории, что почему-то Европа настроена враждебно к нам, хотя, в принципе, у нас один дух — христианский, да?

Но постоянно как-то получается, что они на нас нападают, либо явно, либо тайно, на протяжении всей истории. И вот хотелось бы понять причину, и вообще как это — до Второго пришествия будет продолжаться, или все-таки это можно как-то остановить и разрешить эту ситуацию?

Прот. Андрей Ткачев: Есть такаяшутка, когда пришли при Наполеоне французы сюда, то они же пришли не одни, 12 народов было, вместе с Наполеоном пришло, 12 языков. И возникает даже такая печальная шутка, что, дескать, раз в 100 лет Евросоюз собирается как бы, приходит на Русь как бы отгребать, значит, пилюль как бы и уходить обратно, зализывать раны как бы, да.

Зачем им это, зачем нам это? Видите ли, христиане очень мало живут христианством, поэтому многое в нашей жизни занимает милитаризм, консьюмеризм, какой-то прагматизм.

Я когда-то прочел одну книжку,  «Крест в подсолнухах», про нашу войну в сталинградских степях. Описывают, как они ехали в Россию. На вагонах, там, эти итальянцы, как жены провожали. Вообще никто не знал, где эта Россия находится, это все равно, что на Луну куда-то лететь, понимаете? У них понятие о географии очень смиренное.

И когда они ехали, ехали, ехали, ехали, ехали, все едут и едут, и они приехали, и там их начали бить. И он там как раз описывает, как они героически сражались, как они умирали от голода, как они истекали от крови, как они плакали, что они больше никогда не увидят свою маму.

Вот зачем это? Мы вас, что, звали к себе, что ли, да? Миллионы людей легли в эту зе… За что? И там он как раз пишет, говорит, что это вообще не наша война. «Если красные победят, — говорит, — нам каюк, если немцы победят, нам тоже каюк». Потому что немцы заставили их воевать. И в 1943 году итальянцы хотели выйти из войны, и немцы поуничтожали их сами половину.

Я еще раз повторяю, что Европа — это территория войны, это не территория спокойной жизни. Она и сейчас, как больное чрево, беременна непонятными проблемы. Вот, в принципе, с немцами, например, русские воевать больше не будут, немцы с нами тоже, даже не думайте об этом. У них в генетике уже как бы — с русскими не воюй. Да, это 100%.

Вот христианам вообще воевать не надо, друг с другом особенно. Лучше решать всё миром. Но пока что наша история не давала нам мира никогда. Мы все время, я говорю, жили как бы в режиме вот какой-то военной конфронтации, там, подготовления к войне. Вот готовиться к войне нужно,  sivispacem, parabellum, то есть «хочешь мира — готовься к войне».

Поэтому мальчики должны уметь разобрать и собрать автомат, выкопать окоп для стрельбы лежа за 5 минут саперной лопаткой, должны разжечь костер от одной спички, должны пробежать марш-бросок с нагрузкой физической, должны подтягиваться, отжиматься, должны терпеть голод, холод.

Мальчики должны, потому что, если вдруг надо, то любая вещь должна быть в руках твоих оружием. И военное воспитание — это необходимое условие нормального мужского воспитания. Но лучше не воевать. Хотят ли русские войны? То есть не хотят, русские не хотят воевать.

Вопрос: А я вот хочу затронуть тему как раз таки военную. Я из города Волгограда, который был Сталинградом. После военного времени города потихоньку отстраивались. Если взять тот же Сталинград и Берлин и посмотреть, и сравнить их, то Берлин процветает, это очень классный город.

И посмотреть на Волгоград — это, мягко говоря, город в упадническом состоянии. И наших ветеранов вспоминают только 9 Мая. Их чествуют, поздравляют, в то время как в остальные 364 дня в году про них, мягко говоря, забывают и никакой помощи им не оказывают. А в Берлине все-таки их ветеранов чтят, они в большом почете. Почему так происходит?

Прот. Андрей Ткачев: Кактебя зовут?

Вопрос: Мария.

Прот. Андрей Ткачев:Ты знаешь, Маша, мы, когда воевали, то мы не воевали, чтобы у нас было 25 сортов колбасы, понимаешь? То есть цель войны была другая. Вопрос жизни и смерти цивилизации, миллионов людей, ведь счет шел на миллионы.

Отдельный человек вообще в расчет не брался. Это мы сегодня европейские ценности, да, когда мы говорим: «Боже сохрани тебя кого-то, там, обидеть, косо посмотреть на человека, ущемить его в правах».

Каждый из нас сейчас стал такой цацей, да, то есть мы все такие цацы, Господи Иисусе, что можно писать прямо телеги, там, прямо в Европейский суд по правам человека, и он будет защищать тебя, потому что ты цаца, я цаца и она цаца, и он цаца — все мы цацы.

А когда была война, человек вообще ничего не стоил. Они гнили в окопах, в лазаретах, от голода, в концлагерях, никто их не считал толком, понимаешь? То есть война была не за колбасу.

А то, что сейчас так жизнь расположилась, что наш ветеран, кромсая тупым ножом четвертинку палки докторской колбасы, такой, кладет на хлеб как бы, смотрит телевизор и запивает чаем, а их ветеран там имеет больший доступ к благам, ну, что ж?

У римлян была такая пословица: «Умеешь побеждать, Ганнибал, но не умеешь пользоваться победами». Русские — они ведь такие малахольные, они ведь плохо распоряжаются плодами своих побед.

Французы были в Москве? Были. Что сделали? Загадили все, что могли, загадили буквально, еще могу пожестче сказать. Какую бабу поймали, такую изнасиловали, в церквях гадили просто, из чаш церковных пили водку, священническими ризами коней покрывали. Сожгли, что могли, что не могли, с собой унесли.

Русские были в Париже? Были. Ни одного носа не разбили, понимаете? Ни одного стекла не разбили в пьяном угаре казачки. Пришли, поели, заплатили и ушли.

Вот наш народ такой, нас за это ругают, что мы не можем обокрасть всех, мы так не умеем, у нас не получается. Когда мы это хотим сделать, нам не позволяют. А в принципе, мы даже и не хотим. А у них получается. Вот наши ветераны поэтому и доживают свою жизнь вот так вот. Поэтому вы ничему не удивляйтесь.

Вообще настоящий герой — он всегда живет на зарплату, и ему всегда денег не хватает. А вот ненастоящий герой — он всегда умеет подсуетиться, что у него всегда на хлебе масло, а в сейфе золотой запас, и чужие медали на нем бренчат.

И если начать как бы разбираться, что, куда, чего как бы, то он будет первый. Так было всегда. Настоящий герой без ноги дома сидит, а фальшивый герой вместо него получает двойную зарплату и медаль на грудь, и телевизор его снимает. Ну, что тут удивляться?

Просто есть цивилизация лжи, которая умеет так хитро выкрутиться, что вроде мы проиграли, но выиграли. А есть те, которые как бы выиграли, да ну вас всех, да и все.

Ну, были наши в Париже, были, но ни одну бабу не изнасиловали. А если б только покусились бы, тут же бы расстреляли их, и об этом есть литературные и документальные свидетельства. Нельзя потому что, потому что Бог насильникам не помощник — это суворовский принцип.

Бедного не обижай, раненого не добивай, мирных не трогай. Бог разбойникам не помощник. Это суворовский принцип, это все знали прекрасно. И мы зашли и вышли, стекла одного не разбили. Вот вы и сравнивайте цивилизации.

Поэтому я не думаю, что мы сильно проиграли от того, что… Сталин ведь не хотел брать кредиты у западных стран, для того чтобы реставрировать Сталинград. Вообще Черчилль предлагал его оцепить вообще большой такой цепью такой и оставить его, как есть, на веки вечные, что напоминание вообще, что здесь было.

Но как-то они смогли построить вот этот Мамаев курган и эту Родину-мать, это все-все-все-все-все сделать и отстроить страну без кредитов. Ведь вся европейская часть Союза была в швах разрушена. Смогли же без кредитов отстроить? Смогли. А мы пищим сейчас, что санкции, санкции, там, кредитов не дают. Они без кредита все отстроили. А там была война такая, что вообще палка на палке не лежала, да? Поэтому, ну что тут нам прибедняться?

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Александр. Мне 16 лет, я учусь в 10-м классе. И у меня такой возник вопрос. Если мы не умеем распоряжаться своими победами и вот ничего не трогаем, то почему люди из ГДР бежали в ФРГ?

Прот. Андрей Ткачев: Саша,ты понимаешь, когда из страны нельзя уехать, то уехать хочется. Сама система запретов стимулирует интерес к запрещенному. Хочется не потому, что это нужно, а потому, что оно запрещено как бы, это слишком просто. То есть это была одна из психологических ошибок старой власти, понимаешь?

Вопрос: Но при этом вначале не было берлинской стены, и из ГДР можно было в ФРГ спокойно перейти. И люди все равно уходили, не было запрета определенного.

Прот. Андрей Ткачев:Германия — она ведь не соединилась до конца после крушения стены, она довольно разная. Восточная, Западная — они же все-таки сохраняют свои различия. Ведь не все, что было в ГДР, было плохо, и не все, что было в ФРГ, было хорошо.

Было бы слишком просто сказать, что там было все хорошо, а там было все плохо. Нет, просто там была некая система своих запретов как бы, люди там стремились к большей свободе. Свобода понимается всеми всегда по-разному. Вот поэтому уже это все в прошлом, но Германии все еще остается довольно пестрой, довольно разной и там, и там.

И, понимаешь, капитализм так же порочен, как порочна советская система. В этом нет сомнения, потому что она порочна в главных вещах — она запрещает человеку молиться. Бога нет, Библии нет, как бы молитва не нужна, попы обманщики, церкви закроем как бы, всё, молиться не надо как бы. Уже ради одного этого, все остальное гниет и воняет, потому что в самом главном как бы — тебе запрещают быть человеком.

Но ведь капитализм не лучше социализма. Он же тоже обманывает человека, он тоже использует человека, он тоже отнимает у него физический, психический, денежный ресурс, выжимает его, как лимон, выбрасывает на обочину и забывает про него тут же.

Поэтому у нас нет вариантов, Саша, у нас нет возможности вернуться в социализм, слава Богу, кстати, но и внутри капитализма нам тоже нет больших вариантов как бы. Ну, а что? Главная ценность — деньги, совесть так же забыта и заброшена, как и во всех остальных ситуациях.

Поэтому ГДР и ФРГ — это была трагедия одного народа, разъединенного одной стеной, двумя системами. И здесь ни те, ни те не были лучше других. Вот стена снялась как бы, ну, вот они живут вместе как бы, ну, и что? Ну, и что теперь такого? Что такого великого и хорошего теперь там произошло? Ну, народ соединился, слава Богу. А больше? А больше ничего.

Но это Германия, это мотор, это сердце Европейского континента. Это самая милитаризованная, самая активная такая, драйвовая нация. Они ж почему начали воевать со всем миром? Потому, что у них было сил больше, а колоний не было, да?

То есть весь мир поделили Франция, Англия, та же Бельгия. И они говорят: «Как это? У меня во какая мышца, я во как тружусь, а вы все позабирали как бы». И вот Германия — она тоже молодая нация.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Канан. Мне 16 лет, я в 10-м классе учусь. И у меня довольно-таки распространенный вопрос: почему страна победителей, Россия, живет хуже, чем страна проигравших, это Германия?

Прот. Андрей Ткачев:А мы об этом уже говорили.

Вопрос: Опять же, берем Германию как отдельную страну. Она выплачивала контрибуции до 1913 года, и вроде бы Германия сейчас живет лучше.

Прот. Андрей Ткачев:Нету критериев хорошей жизни, одинаковых для всего человечества. Вот, например, есть такой институт, который замеряет рейтинг счастливой жизни. Как вы думаете, кто самый счастливый в мире? Вот, ну так, пофантазируйте, вот когда…

Вопрос: Итальянцы.

Прот. Андрей Ткачев: Ходят, скажем, там, интервьюеры вот так вот, говорит: «Скажите, пожалуйста, вы счастливы?» Допустим, он говорит «да» или «нет». «А почему несчастливы? А чего вам не хватает для счастья?» Вся Европа, оказывается, несчастная. Там живут самые несчастные люди. Мы тоже, кстати, туда относимся. А вот самые счастливые — нет, не итальянцы, нет.

Вопрос: Австралия.

Прот. Андрей Ткачев: Океания, какие-то маленькие острова, там, какие-то… Там люди голые буквально ходят, чай пьют с утра до вечера, а больше ничего не делают. Говорит: «Тебе хорошо живется?» Говорит: «Прекрасно вообще». — «А ты что-нибудь хочешь в своей жизни изменить?» — «Ничего не хочу изменить». — «А ты доволен?» — «Доволен вообще». — «Ты на кого-то обижаешься?» — «Ни на кого». — «Кому-нибудь завидуешь?» — «Никому». Все.

Кстати, есть государство, в котором есть министерство счастья, государство Бутан, это между Пакистаном и Индией такое небольшое государство. И у них там считается, что главным показателем нормальной жизни является не валовый внутренний продукт, не потребительская корзина, не зарплата, а чувство счастья, которое есть у среднего гражданина.

И вот они там счастливы почему-то, хотя они довольно бедно живут. То есть деньги — они еще ничего не решают, и успех ничего еще не решает. То есть, если мы вот на это поставим свою карту, скажем, я хочу быть богатым, ну, пожалуйста, давай, стремись. Ты уверен, что будешь счастлив?

Я, например, уверен, что не будешь счастлив никогда, потому что денег много не бывает. Вечно хочется больше, больше, больше. А раз тебе нужно больше, значит, ты несчастлив, значит, тебе не хватает. Поэтому здесь я бы как раз вот хотел бы, чтобы мы чуть-чуть шире смотрели на этот вопрос, понимаешь?

Допустим, вот живет дед, например, там, в деревне. Он никогда не имел «Мерседеса» и не будет его иметь. Но он его и не хочет иметь, ему как бы и не надо. И у него есть свои маленькие радости, например, он ходит, например, стреляет утку по осени, или ловит рыбу в пруду, или что-то еще.

И если он счастлив, и ни у кого ничего не хочет забрать как бы, то, может быть, это и есть критерий нормальной жизни? Все-таки мы не совсем европейцы, мы немножко азиаты. Ты сам кто по национальности?

Вопрос: Азербайджанец.

Прот. Андрей Ткачев:Азербайджанец. Вот есть такой поэт, он персидский поэт, Омар Хайям. Вот он говорил так:

Ты половину хлебца добыл в пищу,

Тебя согрело бедное жилище,

Ты — раб ничей и господин ничей, —

Воистину везет тебе, дружище!

Понимаешь? Вот критерии счастья для восточного человека: маленький домик, кусочек хлеба, надо мной никто с плеткой не стоит, и я ни над кем с плеткой не стою. Если так жить, тогда зачем все остальное? Может быть, оно и не нужно?

Сколько штанов тебе нужно иметь, например, чтобы быть счастливым? Ну, на всякий случай, там, два, например. Одни на себе, другие в шкафу. Вдруг упадешь, порвешь например, да? Нужно будет переодеться, зашить те, да? Тебе сто штанов нужно? Разве счастье — иметь сто штанов? Нет.

А сколько тебе костюмов нужно? Ну, два, ладно. Ну, один, там. Потом чуть располнел, например, надо поменять, там, второй чтобы… А сколько часов тебе нужно иметь? А машин, а денег, там, а что-то еще? А телевизоров, там, допустим? А сколько ты тарелок супа можешь съесть? Ну, две, ну три. А сто можешь съесть? А зачем?

Накопление количественное счастья не дает. Западная цивилизация, и мы к ней принадлежим, она измеряет счастье в количественных категориях. Чем больше мы добыли угля, тем вроде бы мы должны быть счастливей. Чем  больше, там, ВВП на душу населения, мы должны быть счастливее.

Количество никак не влияет прямо на качество, понимаете? Мы с вами западные люди, мы же одеты по-западному. Мы ж не в джалабии и не в абайе, а мы в пиджаке, в рубашке, в штанах. Но когда я говорю вам: «Слушайте, вам не надо иметь много. Чтоб быть счастливым, можно чуть-чуть иметь и быть счастливым», — это уже по-восточному.

Вот я и хочу, чтобы мы были с вами чуть-чуть восточными, чуть-чуть западными, чтобы не были такими жадными, чтоб нам хватило вот чуть-чуть, и я счастливый. Это будет по-восточному. Так что нам нужно быть немножко западными, немножко восточными, и так, и так. То есть, совсем западными нам быть нельзя, но и совсем восточными нам быть тоже нельзя.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Рамиш. Мне 16 лет, я в 10-м классе. Вот у меня довольно…

Прот. Андрей Ткачев: Из какой вы школы, слушайте, сюда пришли?

Вопрос: 1987.У меня вот такой вот интересный вопрос. Вот европейцы и россияне — совсем разные люди, так как у них разные праздники, разные обычаи, разные… И если бы европейцев и россиян объединили, так смешали бы, то что бы было? Вот ваши прогнозы.

Прот. Андрей Ткачев: Есть такой фильм, называется «Апокалипсис сегодня». Серьезно. Есть такой «ApocalypseNow», это про войну во Вьетнаме. И там по сюжету фильма американский катер со спецназовцами приплывает в небольшую какую-то деревушку такую вьетнамскую, а там белые колонисты, там французы. Ну, Вьетнам был французской колонией какое-то время.

И вот там они за столом сидят, и французы с американцами разговаривают. И француз берет яйцо, куриное сырое яйцо, пальцем делает в нем дырку и как-то так разламывает это яйцо, и вот белок стекает, да, а желток остается. И француз говорит: «Желтое останется, а белое уйдет». Понимаете? Это он говорил про Юго-Восток, про Вьетнам, там, про Лаос, про Камбоджу, про эти все страны.

Они спорят с американцами, говорят: «Ну, что, тут белые будут здесь жить или не будут?» Вот я бы не хотел, чтобы это случилось с Россией. Я бы не хотел, чтоб мы стали изгоями на своей земле. Русского и европейца смешать очень тяжело. Сколько их ни мешай, потом, когда этот миксер остановился, они все равно расслоятся, понимаете? То есть непонятно, они очень разные.

Вот к счастью, к счастью, до сих пор невозможно смешать человечество в одну кашу, слишком сильны еще внутренние какие-то такие вот соки такие души у людей.

Давно, при Союзе, была одна такая большая семья, которая воспитывала много брошенных детей, чуть не 20 детей там, условно говоря, огромный… Им построили дом большой, дали то, то, то, то, то, домашнюю технику. И они книжки писали, как воспитывать большое количество детей.

И у них были разные дети. Были маленькие китайчата, были маленькие негритята. И вот они, например, вскапывают огород, картошку собирают, а дети ее убирают, эту картошку, уносят.

И вот китайчонок набрал корзину картошек, вот так вот взял ее, так на бок, и попер в сарай с картошкой. А негритенок, потому что дети все разные, от разных отцов, матерей в одной семье, а негритенок поставил себе на голову, и так одной рукой держит,  пританцовывает такой, и идет себе такой.

Кто его учил, этого негритенка, вот на голову корзину ставить? Кто? Он ни папу не видел, ни маму не видел, он не знает языка своего. А вот у него кровь другая, и он вот так вот корзину нести не будет. Он ее вот так поставит и будет так вот идти, понимаете? Откуда это? Это кровь.

Поэтому у нас слишком много разной крови. У вас, у меня, там, у таджиков, у азербайджанцев, у американцев, у кого-то еще, у кого-то еще. Нас нельзя смешать в одно, чтобы мы были все одинаковые. И это хорошо. Потому что, когда нас смешают в одно, тогда будет, по-моему, совсем нехорошо. Понимаете?

Это не только русские и европейцы, это вообще люди. Нас пытаются постоянно смешивать. Вы посмотрите, во всем мире молодые люди на дискотеках, и в барах, и в ресторанах слушают одну и ту же музыку, причем это не музыка, это какой-то кошмар. Везде.

Это в Мексике, это в Штатах, это в Берлине, это в Калининграде, это в Хабаровске — это везде. В любой кабак зайди, и там будет… Джинсы, напитки, музыка, телевизор. В телевизоре будут девки танцевать одно и то же, во всем мире одно и то же.

То есть нас с вами и так смешивают, и так смешивают, постоянно смешивают. А мы не смешиваемся пока что еще. Если мы смешаемся, это будет очень плохо. Потому что, если я приезжаю, например, к вам…

Вопрос: В Баку.

Прот. Андрей Ткачев: ВБаку. Зачем мне в Баку смотреть на то, что я видел в Москве? Я хочу в Баку увидеть то, чего в Москве нету. Покажите мне, пожалуйста, в Баку то, что я никогда не видел. Или это будет какая-то башня, или какая-то мечеть, или библиотека, или Ханский дворец, или набережная.

А вы говорите: «А вот у нас отель Hyatt». Да я отель Hyattвезде видел. Он, что в Америке, что в Европе одинаковый. Мне зачем это нужно? Он говорит: «Давайте мы вас угостим обедом». — «Давайте». Принесли мне гамбургер. Зачем мне в Баку гамбургер? Дайте мне что-нибудь ваше, с вашей кухни. Правильно? Это же нормально? Нормально.

То есть нас не нужно делать одинаковыми. Если я хочу купить себе, например, ваш халат, так я куплю себе ваш халат, чтобы он был настоящий бакинский халат, или бакинские тапочки, или бакинскую какую-нибудь, там… сладости. Мне нужно ваше, мне вот интернациональное не нужно.

То есть нельзя, чтоб мир был большим супермаркетом. Нужно, чтоб мы были разные. Поэтому нас мешают всех в кучу, но люди смешиваются в кучу только на грехе. Вот когда ты будешь грешить, и я буду грешить, когда мы будем одинаково грешить, вот тогда мы смешаемся. Понимаешь?

Говорит: «Ты вор, и я вор. Я тебе научу, например, и мы будем вместе воровать, вот тогда мы будем вместе. А пока ты будешь, там, машины ремонтировать, я буду книжки писать как бы, мы не смешаемся вместе, мы будем просто дружить».

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Мария. Я работаю риелтором. И я тот человек, который пока что не был в Европе. Но элементарно, даже если взять источник, узнать что-то о другой стране, на сегодняшний день это популярный интернет, да?

И вот, открыв и задав вопросы, что хорошего в Европе, можно увидеть следующее. То, что это высокий средний уровень жизни, низкие кредитные ставки, цены в магазинах столицы практически не отличаются от сел, отсутствие коррупции, главенство закона, состояние созидания, благотворительность.

Так давайте же мы, да, изначально же у Вас вопрос был в начале темы поднят тем, что, что бы нам перенять у Европы. Давайте мы вот эти хорошие качества возьмем, проанализируем, нужны ли они нам и, соответственно, будем их принимать у себя.

Прот. Андрей Ткачев:Правильные слова, но… но я бы сказал, что это вранье, то, что вы прочитали. Вот я недавно был в Стокгольме. Цены сумасшедшие, с провинцией не сравнить. То есть цены в столице и цены в провинции несравнимы. Там еще несколько вещей, которые вы назвали.

Вопрос: Коррупция есть везде.

Прот. Андрей Ткачев:Коррупция — это смешно, это смешно. Где есть деньги, там есть коррупция. Где есть государственная власть и денежные потоки, там есть коррупция, везде. Она может больше, меньше, там, завуалированная, прикрытая, неприкрытая — это просто даже смешно. То есть умному человеку смешно это слушать. Поэтому, нет, ну, это вранье, конечно, ну, вранье.

Спокойствие? Какое спокойствие? Там все перепуганные, вот в этой бедной Швеции они все напуганные, потому что им сейчас возьмут, квоту повысят на приезд, например, чернокожих, и еще, там, как бы тысяч сорок загонят, а потом еще поднимут квоту, и еще, там, сто тысяч загонят.

Они на демонстрации… Чтоб вы понимали, демонстраций в Стокгольме нету. Есть только ЛГБТ-демонстрации, все остальные запрещены. Если ты что-нибудь, там, гавкнешь где-то в углу против власти, ты потеряешь работу, соответственно, и пенсию, и уедешь в провинцию, значит, там, яблоки жевать. Всё.

Вопрос: Что же, по-Вашему, хорошего в Европе, что бы могли от нее перенять, вот буквально…

Прот. Андрей Ткачев: Сейчас скажу. Все, что было до XVIIIвека, все хорошо. Музыка вся прекрасная, то есть, если хочешь, например, узнать, что такое Господь в музыке, вот бери Баха, например, и окунайся. Все, что там настроили, библиотеки, наука, медицина, права человека, аккуратность — это наши все.

Ну, Ломоносов не зря там учился, то есть он, там, Германию пешком обходил, там было триста государств. Можете представить, на территории Германии триста государств. Шаг шагни, и ты в другом государстве как бы. Он-то все это облазил. То есть это все наше.

Ее идеализировать нельзя. Бюрократия везде и всегда отрывается от народа, живет своими интересами, и плевать им на этих избирателей. Поэтому в Европе, там, эти правые поднимаются сейчас и будут дальше подниматься, там, и непонятно, что еще будет дальше. Потому что бюрократия везде себя обслуживает. То есть всем чиновникам хорошо, бюджет нормальный как бы, только люди мешают как бы.

Европа — это территория… территория святости, была, территория научного порыва, территория красоты, но с какого-то времени территория лжи, в том числе. То есть, то ли мы так поверили, то ли они нас… себя нам так представили, что, дескать, у нас нет того, что есть у вас. Да все у них есть. Полюбить свое нужно, только побывав в другом, понимаете вот?

Например, если вы, скажем, художник, вам хорошо было бы посмотреть на картины итальянских мастеров. Например, если вы музыкант, вам было бы хорошо побывать, например, в Венской опере. Если вас христианские святыни интересуют, так, пожалуйста, там же везде все… Там одна Венеция как бы — она битком набита святынями, понимаете?

Ну, поедь, посмотри, поплачь, поцелуй, помолись, почитай, послушай, если тебе это нужно. Потому что одно дело, например, ехать в Милан, чтоб пойти, например, к мощам Амвросия Медиоланского, а другое дело ехать в Милан, чтобы шмоток набрать 4 сумки, например, в зубы, 2 в руки, там, одну на плечи, и с этим тряпьем как бы в самолет лезть.

Ну, так вот оно, так оно происходит. Если ты шмотья хочешь как бы, ну, вот тогда… тогда одно. А мне, например, есть, что в Европе посмотреть, есть, где поплакать, есть, что поцеловать, есть, где помолиться, есть, где погрустить.

А так вот за тряпьем как бы, за удовольствиями — так они везде одинаковые, эти удовольствия, и тряпки везде одинаковые, в Китае сделанные. Ну, зачем тогда на самолете летать, риску подвергаться?

Если у вас есть в душе что-то большое — весь мир для вас. Летайте, смотрите, изучайте, вникайте, записывайте, снимайте, думайте, целуйте, плачьте, прони… А если у вас душа такая дешевая, как у кошки с мышкой, то вы и будете так по кругу бегать всю жизнь, за тряпками и за гамбургерами. Куда бы вы ни приехали, везде будете есть только одни гамбургеры, понимаете? А зачем тогда ехать?

Ну, ладно, мы конечно, с вами, как всегда, ничего не решили, но мы и не можем ничего решить, потому что мы просто люди, мы живем в этом мире. Но я бы хотел, чтоб мы были с вами и европейцы, и азиаты одновременно. Поэтому нам нужно где-то быть чуть-чуть восточными, где-то чуть-чуть западными.

Ну, и если Европу любите, то едьте, пока не поздно, потому что скоро ее, может быть, даже и не будет, или она так изменится, что вы ее не узнаете. То есть в книжке будет нарисовано одно, а по факту будет совсем другое. Я это уже, честно говоря, видал.

Ну, что ж, пока до свидания. Будьте Богом хранимы.