Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте, друзья! С некоторым страхом подхожу к сегодняшней теме, но надеюсь, что с Божией помощью мы одолеем эту возвышенность.

Я хочу поговорить о Голливуде, но не о пригороде Лос-Анжелеса, прославленном своей киноиндустрией, а вообще о «фабрике грез», поскольку мы живем, мы родились в том мире, в котором уже был кинематограф, и уже по простыне бежали тени.

Мне хочется поговорить о том, насколько мы зависим от этого, насколько это мешает нам жить, насколько это может быть хорошо и полезно в том или ином случае. В общем, как мне кажется, тема непростая, но полезная, потому что это наша тема, мы в ней живем. Здравствуйте!

Как-то я беседовал с одним кинокритиком, и он обратил мое внимание на то, что выход в свет работы Фрейда «Психология сновидений» по времени почти совпадает с открытием братьев Люмьер. Помните прибытие поезда на вокзал, когда люди, видевшие это впервые, от страха вскакивали с кресел? Они думали, что на них летит настоящий поезд.

Мы уже не вскакиваем с кресел, мы прекрасно знаем, что все эти ракеты, пули, пистолеты, кони, поезда не причинят нам вреда, мы как бы отделяем эту виртуальную картинку от себя.

Но тогда мне сказали, что, по сути, кинотеатр, большой экран, темнота, большое белое полотно, на котором совершаются события, твое полулежачее состояние — все это очень похоже на сон, сон наяву. Кинематограф — это некий сон наяву, это погружение в сказку, почему Голливуд и назвали фабрикой грез или фабрикой снов — DreemFactory.

Голливуд подействовал на всех нас. Наверное, нет ни одного человека, который был бы стерильно чист от его воздействия, прямого или опосредованного, через любимое кино или через какие-то отвратительные фильмы, через чужое влияние. То есть все это действует на нас. Мы живем в неком поле, в котором работают над нашим умом.

Давайте с Божией помощью поговорим о хорошем и нехорошем, запрятанном здесь, ну, и о том, как нам жить дальше.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Чеслав, я актер. Я недавно приехал из Лос-Анжелеса.

Прот. Андрей Ткачев: Ну-ну, интересно.

Вопрос: Мне понравилось работать в Америке, потому что там все совершенно другое. Я не могу сказать, что там лучше или хуже, там просто все другое.

Прот. Андрей Ткачев: Простите, Чеслав, а Вы снимались в кино?

Вопрос: Я снимался в сериале, у меня была эпизодическая роль. Это голливудский проект.

Прот. Андрей Ткачев: А что Вы окончили?

Вопрос: Я окончил «Щуку».

Прот. Андрей Ткачев: Хорошо.

Вопрос: Допустим, я планирую сниматься и работать там. Хорошо бы, конечно, чтобы можно было работать и здесь, и там, ведь летом американцы отдыхают, у них мало проектов, потому что летом в Лос-Анжелесежара.

Когда я там был, больше всего я скучал по церкви. И вот у меня такой вопрос: как спастись, работая там? Там очень мало православных приходов, они находятся на достаточно больших расстояниях. Я хотел поехать к Иоанну Шанхайскому и Сан-Францисскому, но у меня не получилось.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, далеко, конечно.

Вопрос: Да, почти 600 километров, и у меня просто не было времени, но мне очень хотелось поехать. Как же спастись, если там нет возможности посещать храмы, но работать там хочется?

Прот. Андрей Ткачев: Во-первых, сначала я хотел бы сказать два слова о том, что нужно работать там, где есть хорошие специалисты. Если кто-то что-то делает лучше тебя, то тебе, конечно, престижно там работать. Но при этом возникает коллизия — тебе нужно не потерять себя, поэтому лучше уезжать, перенимать мастерство, уже будучи сложившимся человеком, имея в себе некую нерастворимую твердость.

Вопрос успеха связан с этой некой нерастворимой твердостью, потому что, если вы будете там кому-то интересны, то вы будете интересны именно как русский, приехавший в Голливуд. То есть вы должны иметь нечто свое, то, чего у них нет.

Да и мы, собственно, любим людей за их уникальность, за их неповторимость, поэтому вся проблема здесь заключается в воспитании в себе той нерастворимой внутренней твердости, которая позволит тебе оставаться самим собой в самых разных условиях.

Эмиграция, вынужденная или добровольная, временная или навсегда, это вообще очень такая горькая юшка. Я думаю, что многие здесь знают, как плохо оставаться на чужбине даже на очень маленький срок, когда тянет на родину, поэтому эмиграция сама научит человека молиться.

Мы знаем миллионы случаев, когда человек родился, например, в Сергиевом Посаде и ни разу не переступил порог монастыря. А потом он оказывается где-нибудь в Калифорнии или в Майами, там он вдруг осознает свою русскость, и его куда-то начинает тянуть, и он что-то начинает искать.

Поэтому эмиграция, если она не заставит человека спиться, то она научит его молиться, то есть вариантов там будет совсем немного. Уезжая, конечно, нужно знать, куда ты едешь, что там тебя ждет, и чем ты будешь заполнять, так сказать, свой духовный досуг.

Кто-то может молиться по четкам, кто-то может дружить с Евангелием, кто-то может находить через интернет необходимый контент, чтобы согреть душу. Это будет постоянная борьба, постоянный поиск кислорода, и будут нужны кислородные маски.

Насколько я знаю американских православных, а я совсем немножко их знаю, те, которые из русских, тратят колоссальные усилия, для того чтобы получить то, что здесь у нас дается даром, то есть преодоление тех самых огромных расстояний.

Время от времени человек говорит: «Я понимаю, что если я еще две недели не попаду в церковь, я просто сойду с ума». А ближайшая церковь, например, миль за 300, и все-таки нужно найти время, встать ночью или рано утром, до рассвета, и поехать, потому что иначе можно умереть.

Они это знают, а наши этого не знают. Наши думают: церковь там, церковь здесь, когда захочу, тогда и пойду. Вот эта легкость доступа играет с нами какую-то злую шутку.

Может быть, поэтому человеку даже полезно поехать куда-нибудь на учебу на три месяца, в какую-нибудь благословенную Францию, и там выплакаться по березкам, по всем этим нашим пейзажам, впервые ощутив эту благую жажду.

Плохо еще то, что не все русские православные, но те, которые православные, они все такие красиво православные. То есть бывает такое странное православие, напоминающее некий клуб по интересам.

В Америке очень частое явление, когда, скажем, армяне, греки, румыны — все эти диаспоры собираются, свои со своими, для того чтобы поговорить на своем языке, познакомиться с новыми людьми, попить чайку. Дети играют, взрослые общаются.

Не у всех там есть духовные вопросы, поэтому угроза для диаспоры — превратиться в клуб по интересам. Ты идешь туда за Духом Святым, а находишь какой-то, знаете, клуб «Кому за 30», куда приезжают просто поболтать со старыми друзьями.

Позвольте Вас спросить, Вы знаете истории, жизнеописания православных актеров Голливуда?

Вопрос: Нет. Единственное, мне сказали, что Дженнифер Энистон православная. Но я был в приходе Пресвятой Богородицы в голливудских холмах, и мне сказали, что достаточно много людей из киноиндустрии— голливудских продюсеров, актеров — посещают этот храм.

Я попал туда на Пасху, и я не видел там никого из селебрити, но говорят, что этот красивый храм изначально был построен как локация для кинопроектов.

Прот. Андрей Ткачев: Меня интересует, насколько мы зависимы от этой вторичной реальности. Вот, например, этот стакан — это первичная реальность, то есть его можно потрогать, можно выпить воду, находящуюся в нем.

Художник, нарисовавший этот стакан, или фотограф, сфотографировавший его с какого-то интересного ракурса и выставивший его как артефакт, делает для нас некий слепок с реальности. Это уже вторичная реальность. Причем стакан на фотографии может быть красивее, чем настоящий, правда, из него не напьешься.

Мы сейчас живем в мире вторичных реальностей. То есть, допустим, мы никогда не видели, например, каких-нибудь живых орлов, но мы видели очень много фильмов, снятых о животных. Вообще это нормально, что в нас зашло так много этого снятого, нарисованного, придуманного, художественно выполненного?

Вопрос: Меня зовут Евангелина. У меня такой вопрос. Вы произнесли очень интересное словосочетание — «контент для души». Многие стремятся попасть в ту же Америку, но они не понимают, сколько потребуется работы, усилий, жертв. Может быть, там можно жизнь свою оставить и ничего не добиться.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, может быть и такое, конечно.

Вопрос: Как же не потерять себя в погоне за этой нереальной мечтой, которая, может быть, у тебя и не сбудется, и почерпнуть для себя что-то полезное?

Прот. Андрей Ткачев: Прежде чем себя не потерять, нужно себя иметь. Нужно сначала найти себя, и только потом уже возникает угроза себя потерять. Большинство людей так себя и не нашли, и они не поняли, кто они, и что они, поэтому они себя и теряют.

Вопрос: Есть действительно очень хорошие актеры, режиссеры, например Мэл Гибсон. Он снял достаточно много талантливых фильмов, в том числе и про Шотландию. Он даже умудрился снять фильм про Иисуса Христа.

Прот. Андрей Ткачев: «Страсти Христовы».

Вопрос: Да. Это очень неоднозначный фильм. Вот он свою мечту реализовал, а мой 16-летний племянникстремится туда, не понимая, что это, может быть, и не его мечта, но он заражен этим.

Прот. Андрей Ткачев: Вы правильно сказали, Мэл Гибсон нашел себя и реализовался. Он дошел до такого уровня работы в своей профессии, когда он уже начал профессии служить.

Высшая форма человеческой деятельности — это служение. Это не когда тебе говорят: «Бери это, неси туда», — и ты берешь и несешь. Сказали тебе: «Брось это, теперь бери это», — и ты делаешь то, что тебе сказано, берешь и несешь. На каком-то этапе ты можешь начать служить через профессию.

Ты осознанно совершаешь некое служение Богу и людям через то, что ты умеешь. Вот у Мэла Гибсона, мне кажется, это, собственно, то, что у него и есть. То есть он искал себя, искал и нашел средствами кинематографа. Он попытался еще раз рассказать людям эту евангельскую историю, показать ее привыкшему к видеоряду человеку.

Я боюсь, что сегодня мы на слух понимаем гораздо меньше, нам все нужно увидеть. Боюсь, что это некая угроза для современного человека. Есть какой-то страх в том, что мы слишком приучились к визуализации жизни.

Современному человеку, который читает Евангелие, ничего непонятно, он не плачет. А здесь он смотрит этот фильм, как Иисуса избивают до полусмерти в преторском дворе средствами пыток, этими скорпионами, которые вырывают мясо до костей, плетками, в которые зашиты медные пуговицы.

Он видит эти безумные лица людей, которым все равно, кого бить, этот колючий терновый венец, который в руки невозможно взять, потому что он насквозь прокалывает руку, и видит, как этот венец палками натягивают на голову живому человеку.

И человек говорит: «Неужели Его так мучили? Что, это так и было?» Ему отвечают: «Слушай, было еще хуже. Если бы показали все так, как оно было, может быть, кто-то умер бы в этом кинозале, и на Мэла Гибсона подали бы в суд». Все это показано так, чтобы человек мог это увидеть и задуматься: «Что это такое? За что Его так?»

В книжке об Анне Ахматовой есть такой момент. В Москву на какой-то кинофестиваль привезли фильм Пьера Паоло Пазолини «Евангелие от Матфея». Кто-то пришел к Анне Ахматовой и рассказал ей, что когда шли кадры распятия Иисуса, вдруг в зале какой-то молодой грузин начал так громко рыдать, что вынуждены были прервать показ, потому что все перепугались. Наверное, человеку невозможно было сдержаться, и он плакал в голос над Господом.

А что, нельзя просто прочесть Евангелие и так же сильно плакать? Не знаю, может быть, и нельзя, пока человеку все это не сыграешь, не расскажешь в лицах, в деталях, с такими подробностями. И вот Мэл Гибсон нашел это, и этим он решил послужить Иисусу Христу.

А второй фильм, «Апокалипто», он снял о том, какой может быть цивилизация без Христа, до чего она доходит. И это его служение, то есть он дошел до этого.

Дойдут ли до служения все те, кто ищет славы, успеха, профессионального мастерства, я не знаю. Путь до служения такой: ученик, ремесленник, мастер. Ремесленник подражает мастеру, мастер служит Богу.

Мастер говорит ремесленнику: «Разотри краски, подмети пол, завари чай». И совсем необязательно, что он скажет ему: «Просто будь рядом и смотри, что я делаю. А потом, через 10 лет, я дам тебе нарисовать коню глаз», — если речь идет о живописи.

Вот так они и делали. Мастер рисовал самое главное, а подмастерья потом рисовали траву, коню глаза и хвост, птичке дорисовывали носик. И это было великое счастье — просто быть возле мастера, качать его маленьких детей, рубить дрова и смотреть, как он рисует.

Мастер служил Богу, подмастерье служил мастеру, чтобы постепенно в него превращаться. Это средневековый путь, сейчас никто не ходит таким путем. Каждый говорит: «Я знаю, я могу, я сам буду делать. Чего я там буду смотреть? Буду делать сам». То есть здесь уже все другое.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Иван. Я ученик Троицкой православной школы. Недавно я как раз посмотрел фильм Мэла Гибсона «Страсти Христовы». Он произвел на меня очень сильное впечатление. Это достаточно тяжелый фильм. Я хотел спросить у Вас, как Вы относитесь к тому, что актеры играют роль Христа и Богородицы. То есть допустимо это вообще или нет?

Прот. Андрей Ткачев: Конечно, я отношусь к этому с некой настороженностью. Вообще вы знаете, что жанры появились все сразу? То есть первые фильмы, идея экранизации Евангелия появилась в ближайшие годы после открытия братьев Люмьер.

Сразу стали снимать фантастические фильмы, извините, порнографические фильмы, всякие исторические фильмы, мелодрамы, фильмы про плащ и шпагу. И у верующих режиссеров сразу возникло желание экранизировать Евангелие.

Конечно же, возникали вопросы, как быть с актерами, как им себя вести, как им жить. Был снят фильм о Джеймсе Кэвизеле, в котором он рассказывал, как он снимался в фильме «Страсти Христовы», как играл Господа Иисуса Христа.

Гибсон сказал ему так: «Крест, который ты будешь на себе нести, будет весить 70 килограммов. Это не будет папье-маше. Две недели ты будешь смотреть только одним глазом», — потому что Христа били так, что у Него один глаз полностью закрылся гематомой, и Кэвизел так одним глазом и смотрел.

Крест, на котором он висел, изображая распятого Спасителя, был забетонирован, он стоял очень прочно, однако во время съемки поднялся сильный ветер. Он вспоминал: «Нас так качало на этих крестах, я был в таком ужасе, что я думал, что умру от страха. Я стал вдруг понимать какие-то совершенно другие вещи, именно эту евангельскую историю».

Когда его реально били, ему сделали такой загримированный железный щит на спину, по которому со всей силы лупили эти солдаты. И однажды они промахнулись. Эти ядовитые остроугольные плетки попали ему не по этой железяке, а по ребрам. Он говорил: «Чуть душа из меня не вышла. Я начал вообще понимать, что это было».

И вот Гибсон говорит, что когда он решил эту ленту снимать, ему сказали: «Ты погубишь карьеру». Но он все-таки взялся за нее и сделал все максимально серьезно.

Кэвизел вспоминает: «На съемочной площадке он заставлял нас молиться, он заставил нас прочесть евангельскую историю, вжиться в нее, чтобы понять, что это было». Ну, если с таким подходом подходить к этому вопросу, то, я думаю, это оправдывает себя.

Знаете, есть такой певец Валерий Леонтьев из плеяды старых звезд — Пугачева, Леонтьев. Был разговор, что наши якобы хотели снимать фильм про Иисуса Христа, когда уже рухнул Советский Союз, и это были первые годы свободы.

Кстати, в то время кинематограф был настолько отвратительным, что, по-моему, хуже ничего не бывает. Советский кинематограф был прекрасным, а потом вдруг свобода, и все стало ужасно. Так вот, решили снимать фильм про Иисуса и предложили сняться в этой роли Леонтьеву.

И он  сказал: «Я думаю, что, сыграв Иисуса, я не смогу больше ни петь, ни жить. А я хочу еще и петь, и жить. Как я буду жить, сыграв Иисуса?» Мне было интересно это услышать.

Американцы экранизировали всю библейскую историю. У них есть фильмы «Соломон», «Давид», «Моисей», «Авраам». У них в Голливуде 70-х годов потоком снимались фильмы на библейские темы. Что же заставляло их это делать? Или личная вера автора, или некая востребованность аудитории. Людям это нравилось, они хотели это смотреть.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Олег. В основе любого фильма лежит сценарий, то есть книга. Соответственно, чтобы получился хороший фильм, должно возникнуть какое-то произведение.

В нашей культуре есть замечательные книги о жизни святых людей, полные глубокой мудрости. Как Вы смотрите на то, чтобы возник новый жанр в кино — «Жития святых»?

Прот. Андрей Ткачев: Смотрите, я это уже подчеркивал, что мы живем в визуализированную эпоху. То есть мы привыкли больше видеть, чем читать, чем слышать и так далее. То есть это более готовый продукт.

По сути, я смотрю на мир глазами режиссера. Если, например, Бондарчук воплощает «Войну и мир», то я читаю «Войну и мир» глазами Бондарчука. А если я кино не смотрел, то я читаю «Войну и мир» своими глазами. Конечно, я по-другому это представляю.

Так вот, кино — это некий готовый продукт, который заставляет меня смотреть на мир глазами режиссера, но в основе всего этого лежит текст. То есть, если текст плохой, то ни хороший режиссер, ни плеяда хороших актеров не смогут вытащить фильм на хороший уровень, потому что изначальный чертеж был плохим, как бы мост был неправильно спроектирован, и ездить по нему нельзя.

То есть в фильме будут играть самые великие гении, а он все равно будет смотреться или смешно, или стыдно. Поэтому все-таки в основе мира лежит текст.

Вы бы хотели видеть хороший русский кинематограф, такой, чтобы мы гордились им, как гордимся балетом Большого театра, чтобы у нас было 125 кинематографистов мирового уровня, таких, как в балете Павлова и Плисецкая?  Я бы хотел.

Тогда у нас увеличились бы способы влияния на Вселенную и способы подачи себя и восприятия другого. Это интересная вещь. Это всегда отчасти пропаганда культуры, пропаганда своего взгляда на мир.

Так вот, если когда-нибудь у нас появится не один, два, три гения, а целая дивизия гениальных режиссеров, то сначала должно появиться две дивизии гениальных сценаристов, сначала должны быть хорошие тексты.

Вот я зову к себе сниматься актера, и он говорит: «Дай сценарий». Я говорю: «Возьми». И он читает. Как можно купить звезду для съемки у себя? Звезды, например, часто идут сниматься к самым неизвестным режиссерам, если их купил сценарий.

Он читает сценарий, а потом звонит ночью режиссеру: «Слушай, я буду это играть. Я не мог заснуть, я прочел это, и сейчас я плачу. Я буду это играть. Я уже вижу, как я сыграю эту роль». Понимаете, что лежит в основе? В основе лежит интеллектуальный труд и серьезная сердечная подача.

Если этого не будет, то что останется? Не останется ничего, будут только какие-то спецэффекты. Но нельзя же выезжать на спецэффектах, на компьютерной графике.

Кто, как не русские, принесли в Голливуд школу Станиславского? Русский актер Михаил Чехов, племянник Антона Павловича, научил их страдать, переживать, плакать, смеяться и так далее, такую натуральную школу он туда занес.

До этого школа черно-белого кино была театрально-картинной, там были какие-то патетические страсти, какая-то аффектация. Все-таки сначала должен быть текст.

Когда мы читаем титры, видим ли мы там сценаристов? Нет, они нам не нужны. Мы видим только тех, кто маячит на экране, ну, еще режиссеров можем узнавать, а сценаристы нам зачем? Они нам не нужны.

А это, на самом деле, самые важные люди, это тот мозг, который делает все остальное. Это конструкторское бюро, которое что-то правильно спроектировало, и затем уже на площадку приходят строители.

Но сначала конструкторы, потому что все равно самое главное — это мысль и текст. Будут мысли — будут тексты, будут тексты — будут фильмы. А почему фильмов нет? Потому что нет текстов. Почему текстов нет? Потому что нет мыслей. Нет мыслей — нет текстов, нет сердца, нет души. Есть только страсти, инстинкты.

Можно стараться, но что для этого нужно? Нужно любить святых и хорошо знать свою профессию. Операторская работа, сценарная работа, все-все-все, и при этом еще любовь к святым, чтобы не было такого: «Сейчас снимем какую-нибудь чепуху, заколотим бабок и поедем отдыхать в Сочи. Покажем на «Кинотавре» то, что мы сняли, и будем в море отмокать».

Если с такими намерениями снимать фильмы, то, вы меня простите, будет то же самое, что мы смотрим. А это должно быть профессионально, как острая стрела, попавшая в цель, и с большой любовью к святым. Пока что я не вижу такого кино. Я хотел бы, чтобы такое снимали, но пока я этого не вижу.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия. Работаю в страховой компании, я из Волгограда. У меня два вопроса. Первый вопрос — почему многие знаменитые актеры Голливуда начали вспоминать о своих русских корнях, может быть, корнях украинских? Допустим, Леонардо ди Каприо. Интересно, с чем это связано.

И второй вопрос. Мы сейчас касаемся только темы кинематографа, но давайте вспомним о том, какие ток-шоу к нам приходят из этого Голливуда, и мы их смотрим: «Беременна во столько-то лет», «Я вешу столько-то килограммов», «Я хочу стать моделью». Ну, это же кошмар. Я не знаю, чему они могут научить нашу молодежь, Становится очень страшно за наших молодых девушек и ребят.

Прот. Андрей Ткачев: Знаете, когда они начали искать свои корни, я с удивлением обнаружил, что у всех корни в Одессе — у Милы Йовович, Сильвестра Сталлоне. Ну, Одесса — это Порто-франко, свободный город. Они, видимо, и выезжали через Одессу, бежали после революции.

Зачем им эти корни? У нас в паспортах отчество есть? Есть. А в Америке? У IDотчества нет. То есть, в принципе, неважно, чей ты сын или чья дочь. Это мировоззренчески важная вещь.

С чего начинается Евангелие? Книга родства Иисусова, Сына Давидова, Сына Авраамова. «Авраам родил того-то, тот родил того-то…» То есть очень важно читать целую страницу, 72 имени, кто кого родил. Зачем это нужно? Оказывается, очень важно, кто кого родил, кто от кого родился, кто после кого родился.

В Америке как бы другое мировоззрение, там новые люди. Они приехали в Новый свет и все оставили в Европе. То есть, понимаете, кто ее населил? Люди, которые сознательно обрезали свою историю: «Не надо мне этого, кто кого родил — папа, мама, дядя, прадед. В Новом свете новое имя».

И вот почему-то им захотелось узнать, кто у них не только папа, но и кто у папы папа, и кто у папы дед. Но ведь кто у папы дед, мы тоже не знаем. Если вы начнете отматывать свою личную историю, то вы в лучшем случае домотаете ее до деда, а прадед — уже будет вопрос. А прапрадед — это уже все, там концы уже теряются.

Некоторые и папу своего не знают. Мама молчала, пока я был маленьким, говорила, что папа геолог, потом говорила, что папа в космос полетел, потом, что папа в другой стране в командировке, а потом, когда я уже стал взрослым мужиком, она сказала: «Папа нас бросил, как только я забеременела. И где папа, я не знаю».

Есть прекрасный голливудский фильм «Сломанные цветы». Это фильм о человеке, который к старости лет вдруг решает найти своего сына, родившегося от одной из его любовниц, которых у него было сто, и он не знает, от какой именно. Потрясающее кино. Это как раз те шедевры, ради которых все это живет.

Вот зачем им нужные свои деды, прадеды? Очевидно, человеку очень тоскливо быть на свете одному. Ему не хочется быть растением с очень мелкой корневой системой. И если у него возникают такие вопросы, это значит, что это глубокий человек, который чувствует потребность пить сок из глубины.

А иначе… Вот у плесени корней нет. Она растет на поверхности и корней не пускает. А какие-то глубокие вещи имеют глубокую корневую систему, и это хорошо характеризует человека, составляющего свое генеалогическое древо. Поэтому я надеюсь, что случаи, когда люди ищут свою генеалогию, это случаи некого пробуждения личной сознательности.

В случае с ди Каприо мы имеем дело с очень работоспособным, чрезвычайно талантливым актером, который на протяжении огромного количества лет не расплескал своей гениальности и не разочаровал в себе зрителя. То есть, все это оплачено титаническим трудом.

Это даже денег не стоит. Миллионные гонорары не покрывают то, сколько нужно думать, пропускать через себя, работать без отдыха. Ди Каприо потрясающий в этом смысле человек. Я думаю, что у него на каком-то этапе проснулось чувство поиска глубины.

А второе, что Голливуд — это все-таки DreemFactory, это не фабрика политических новостей и не фабрика ток-шоу. Ток-шоу приходят просто с американского телевидения, их придумывают в каких-то телевизионных студиях, для того чтобы раскачать, людей насмешить их, удивить или поругаться.

Да, конечно, в этом смысле мы раболепствуем, мы не придумали своих форматов. Из своих форматов, которые мы можем продавать, патентируя, у нас есть КВН. Это реально наше в этом мире, то есть это придумано нашими. Это неумирающий проект, долгоиграющий и интересный. Ну, и еще «Что? Где? Когда?» — интеллектуальная игра. Вот то, что мы сумели придумать в этой области, но этого мало.

Все остальные ток-шоу приходят к нам в готовом виде, то есть мы платим деньги, покупаем лицензию на ретрансляцию или на ребрендинг какой-то, не знаю. Это рабство, это форма ментального рабства. Об этом, кстати, тоже стоит подумать.

Может ли Голливуд быть, например, законодателем моды? Может, конечно, допустим, в длине юбки или форме прически. Например, Грета Гарбо заразила всех женщин длинными ресницами. У нее были такие длинные ресницы, и она прямо хлопала ими, как Мальвина. После этого озолотились все, кто делал накладные ресницы, потому что женщины хотели быть похожими на нее.

То есть люди копируют внешность. Стоило Шварценеггеру походить с бревном в каком-то фильме или поднимать какие-то штанги, как все подвалы наполнились молодежью, которая стала самостоятельно таскать какие-то гири. Это было еще в советское время.

Стоило Голливуду найти какого-то неизвестного китайца по имени Брюс Ли и снять с ним несколько примитивнейших фильмов… В моем детстве, поскольку я жил недалеко от польской границы, у нас антенны улавливали польское телевидение. И я мог посмотреть в очень плохом изображении, конечно, «Выход дракона» или что-нибудь еще с Брюсом Ли.

Все считали, что я счастливчик, потому что видел такое. Мы потом это обсуждали. После этого пошла волна занятий карате, кунг-фу. И, опять-таки, все подвалы и чердаки заполнились молодежью, которая пыталась тренироваться и подражать всем этим киношным героям.

Что это значит? Это значит, что они формируют модели поведения миллионов людей. Через это промылись миллиарды долларов, военные бюджеты целых стран промылись через бюджеты этих киностудий. Это законодатели моды.

Мы вообще понимаем или нет, что мы одеваемся под кого-то, кто-то под кого-то закуривает сигарету, кто-то под кого-то цедит сквозь зубы слова? Люди живут подражанием, полжизни обезьянничают и подражают тем, кого видят на экране. А это уже что, извините меня? Это уже какое-то странное сложное явление.

Можно, например, полжизни воевать с русскими, чтобы они тебя послушались. Ну, я как американский империалист буду говорить: «Давайте воевать с русскими, чтобы мы их победили». А кто-то другой говорит: «Слушайте, давайте снимем два хороших кино, покажем их русским, они в нас влюбятся и будут делать все, что мы им скажем.

Мы научим их любить, мы научим их танцевать, мы научим их, не знаю, драться, влюбляться, и они будут делать все, как мы захотим. Как мы снимем, так они и сделают». Может быть такое? Может. По-моему, так и делается.

Вопрос: Отец Андрей, меня зовут Андрей. Я менеджер по продаже готовых бизнесов. У меня вопрос такой. Вот Вы сейчас сказали, что Голливуд реально формирует образ поведения.

Прот. Андрей Ткачев: Модель поведения, да.

Вопрос: Как-то я молился о своем призвании, поступил учиться на психолога. Это была попытка получить второе образование. Проучился я год, но через это я очень многое понял. Во-первых, психологи уже доказали, что людиначинают воспроизводить и повторять то, что они видят.

Этот принцип отражен и в Библии: «С открытым лицом взирая на Господа, преображаюсь в образ Твой». Я считаю, что дьявол сейчас использует этот принцип, он его прекрасно знает.

И еще я понял, что свято место пусто не бывает. То есть Церковь должна занимать определенные места в этом мире, в том числе, у нее должна быть, я считаю, своя передача, удовлетворяющая запросам молодежи, которой интересно, как строить взаимоотношения и так далее.

Потому что, если Церковь не присутствует на этом месте, как я заметил по тому, что происходило в Украине, где Церковь не влияла на жизнь общества, приходит дьявол со своими идеями справедливости и начинает реализовывать их по-своему. То же было в 1917 году. Об этом пишут, что в то время Церковь не исполняла своей функции.

Церковь должна занимать свою нишу, чтобы дьявол не приходил туда и не отвечал на эти нужды общества, закладывая свою программу. Мы видим поведение американских полицейских, как они иной раз расстреливают ввосьмером человека, который не представляет никакой опасности.

Я понимаю, что это заложенная программа через вот эти многочисленные фильмы, но это отвратительно, потому что это программа, которую закладывает дьявол, и это очень серьезные вещи.

Прот. Андрей Ткачев: На самом деле, все это может стать реальностью. Помните, в Новой Зеландии не так давно произошел теракт, очень похожий на компьютерную игру, когда террорист шел и все снимал. У него была камера, и он все делал так, как будто это какие-то стрелялки.

Было даже трудно понять, где грань между игрой и реальностью, но это была именно реальность, и, к сожалению, все эти вещи очень легко перетекают в реальность.

Скольким грехам люди научились через экран! Скольким хорошим вещам люди могут научиться через экран? Что здесь может сделать Церковь — остается вопросом.

Мне кажется, что Церковь должна обладать таким моральным авторитетом, чтобы всякий творец выше среднего масштаба прислушался к ее голосу, чтобы, если Церковь говорит ему: «Слушай, дорогой, мне кажется, ты взялся за соблазнительную, сложную тему», — он ответил бы: «Ну, хорошо, я подумаю. Может быть, вы правы, может, я не буду этого делать».

То есть единственное, что может сделать Церковь, это иметь такой моральный авторитет, который позволит ей удерживать людей от неправильных форм деятельности и так далее. Над возвращением себе или приобретением этого главного, максимально работающего авторитета мы и должны работать.

Недавно у меня состоялся разговор с молодым человеком. Он спросил у меня: «Как Вы думаете, могли бы мы придумать какой-то сценарий рэп-клипа для рэп-певца, в котором имидж Церкви был бы интересно показан, чтобы рэпер спел, например, в своей манере что-то типа: «Раньше я в церковь не ходил, а потом я подумал, ну, душа же у меня есть, но я же не свинья, я же человек, и меня тоже потянуло».

Он спросил у меня, может ли быть такое. Я ему говорю: «Ну, считай, что идею мы уже как бы родили. Только кто ее возьмется воплотить?» Если, например, Тимати придет и скажет: «Благословите, я сниму такой клип», — я его благословлю. А почему нет?

Я думаю, что он может все это как-то талантливо сделать, так, что молодежь это съест, и это не будет пошло, это будет, как они говорят, драйвово, но при этом конечная цель будет нашей общей. То есть, в принципе, над этим можно работать.

Но проблема здесь, знаете, в чем? В том, что я с Тимати ни разу не встречался. То есть он не знает ничего про меня, я не знаю ничего про него, только помню его имя.

Когда, например, рэпер, или рок-певец, или художник не напоказ, не для галочки, не под камеру, а для души и лично, глаза в глаза, приходит к Патриарху, к духовнику, в монастырь к какому-то старцу, к чуть более молодому священнику и говорит: «Отец, я хочу посоветоваться», — вот это и есть то, чего хочется от Церкви.

Так что об этом стоит думать, и ради этого стоит молиться. Если мы сможем делать такие вещи, то мы сможем вообще сделать очень много.

Вопрос: Мы сможем влиять на мир.

Прот. Андрей Ткачев: Да. Когда в Европе началось социалистическое движение, были очень распространены Рабочие социалистические партии. То есть социализм распространялся в основном между рабочими. Ну, у нас так и было написано, что пролетариат — это локомотив человечества и прочее, прочее.

Так вот, во Франции возникло такое католическое движение среди духовенства, когда католические священники решили, что раз на фабриках существуют пропагандисты-агитаторы социализма, то нужно идти туда, на фабрики, и там проповедовать.

Они задумались: «Ну, понятно, будем идти. А как туда пойти?» И решили: «А давайте мы будем изучать рабочие профессии, станем рядом с рабочими возле их же станков, в такой же рабочей робе, и сначала мы будем  вместе с ними работать, а потом мы скажем им, что мы такие же рабочие, как и они, только мы священники, и начнем проповедовать».

Идея была грандиозная, но она не получилась. То есть они сначала попробовали, начали делать, но потом у них пошли какие-то системные ошибки, и Папа им это дело прикрыл. Он запретил священникам лезть в рабочее движение.

У нас из этой же идеи возник поп Гапон, пожалуй, самая страшная фигура в предреволюционной церковной жизни. Это на его совести лежит Кровавое воскресенье, крушение любви к доброму царю, кровопролитие на улицах Петербурга.

Он тоже начинал, как великий оратор, среди рабочих — кассы взаимопомощи, борьба с пьянством. Его любили путиловские, его эти любили, те любили, в общем, все рабочие его любили. На каком-то этапе он вообще перестал служить.

Потом его проповедь поменяла свой характер. Из проповеди Евангелия для рабочих он перешел к проповеди социалистических идей, и получилась полная ерунда, причем еще и опасная ерунда, и она закончилась и кровью.

Он умер. Ему было всего лет 30, его повесили. В общем, получилась какая-то кошмарная история. Так что, видите, есть примеры, которые нас, так сказать, охлаждают. Говорят: «Подожди лезть туда. Может быть, ты снаружи будешь». В общем, здесь нужно думать.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Екатерина. Я из Белгорода, живу в Москве. У меня такой вопрос. В современном мире массовая культуравсячески подражает Голливуду. И мы живем в этих массах.

Если ты не так одет, как сейчас модно, не то смотришь, не так ходишь, не тот у тебя досуг, то ты выделяешься среди других, среди масс, и, можно сказать, становишься другим. Как же нам в современном мире сохранить себя и не поддаться этим массам, стремлению к Голливуду?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, там, знаете, не все плохо. Я имею в виду, что нам могут предлагать самые разные вещи. Например, в «Титанике», совершенно голливудском продукте, масштабном, успешном, дорогом, получившем всемирное распространение, мы видим какие-то сцены самопожертвования, и мы можем принимать это как модель поведения. То есть нам не нужно все, что откуда-то пришло, сразу клеймить как плохое.

А сегодня среди молодежи появилась такая тенденция: вот какой я есть, таким меня и любите. То есть, если раньше, например, девочки пытались похудеть, чтобы быть похожими на подиумных моделей, то теперь возникло какое-то новое женское движение: «Да, я полная, но любите меня такой. Я себя люблю такой, какая я есть, и все, и отстаньте от меня». И вот уже по улицам ходит куча полных барышень, довольных собой.

Другой говорит: «Я вот в тряпки оделся, мне так удобно». А третий говорит: «А я с галстучком хожу, даже, чтобы вынести мусор, галстук надеваю».

Сейчас ведь в мире как? Ты хороший, и ты хороший, и как бы все хорошие. Сейчас потерялись ценностные ориентиры, между красотой и безобразием почти не осталось разницы. Один говорит: «Это же безобразно», — а другой говорит: «А для меня это красиво, а вот это безобразно». — «Нет, это шедевр».

Все эти вещи настолько перемешались и сместились, что сейчас можно смело сказать любому: «А мне так нравится», — и он не сможет тебе ничего возразить, потому что мир стал так думать. И, допустим, когда тебе говорят: «А чего ты так скромно одета?» — ты ответишь: «Мне так нравится». — «А чего у тебя крестик на шее?» — «А мне так нравится».

Сегодня этой фразы достаточно, чтобы от тебя отстали. Просто мы как скромные люди стесняемся все это говорить и как-то по-другому себя вести. Но ведь люди не стесняются, например, летом в жаркий день ходить почти голыми по улице.

Они так легко одеты, что еще лет 50 назад их просто побили бы за такой вид одежды, их забрали бы в милицию. «Молодой человек, почему Вы в трусах ходите по улице?» — подошел бы милиционер и спросил. Или он сказал бы: «Девушка, я извиняюсь, но Вам нужно одеться. Вы неприлично раздеты».

Нет, никому не стыдно, и все ходят, довольные. А к нам пристают: «А чего ты такой скромный? А чего ты с крестиком?» А вы отвечайте: «А ты почему без крестика?» Вообще православный человек давно должен приобрести некую форму безопасной агрессии, я бы так это назвал.

Когда человеку говорят: «У Вас же высшее образование. Вы, что, в Бога верите?» — тут надо искренне удивляться: «А Вы, что, нет?». — «И Вы в церковь ходите?» — «А Вы, что, нет? А как Вы тогда живете?» Здесь нужно удивиться в ответ и сразу пойти в атаку.

Если бы нас так научили. Для этого нужно окончить какие-нибудь голливудские курсы специального актерского мастерства, чтобы не бояться их всех. Хватит бояться. Зачем нам кого-то бояться?

А что плохого я делаю, если я верю, и если я не хочу, например, голым ходить по улице, если я хочу одеваться, как люди всегда одевались? Они прикрывали стыд и защищались от перемен температуры воздушных масс. Вот и я так же хочу одеваться.

Вообще одежда должна защищать и уцеломудривать, скрывать и защищать. Я так и одеваюсь, и я имею право удивляться, почему они этого не понимают. А у нас все как бы такая защитная позиция, мы все боимся, что нам скажут.

Все это происходит именно оттого, что, как Вы сказали, Церковь не заняла еще ту нишу, которая у нас смело может формировать вкус, модели поведения или давать аргументированно правильную реакцию на события культурного мира.

Как это важно вообще — вот я посмотрел какой-нибудь фильм, а потом я слушаю какого-нибудь умного критика, и оказывается, что я в этом фильме ничего не понял. Он начинает мне рассказывать, а я говорю: «Точно! Он правильно говорит, а я не понял, я смотрел и не заметил этого».

Вот если Церковь будет таким умным критиком, не критиканом, не запретителем, а умным критиком, когда она скажет: «Подождите, посмотрите сюда, заметьте это. А ну-ка стоп, остановите здесь кадр. Гляньте вот здесь, вот так, а здесь вот так. Вы это заметили? Вы понимаете, что это и есть соль этого фильма?» — я скажу: «Ничего себе! Церковь даже такие вещи знает».

Понимаете, нам не хватает того, что мы не можем запретить, разбомбить, не знаю, трансформировать Голливуд. Мы можем воспитать у людей правильное отношение, ну, более-менее правильное, вкусовое, глубокое, к культурному продукту. Вот это наша задача. И тогда мы уже можем спокойно выбирать.

Когда мы приходим в супермаркет, мы же не берем все подряд, там слишком много товаров. Но если ты знаешь, зачем ты туда пришел, знаешь, сколько у тебя денег, то ты купишь там на полторы тысячи того, того, того, и смотришь — уже все, и в другие отделы ты даже не идешь.

Примерно таким же огромным супермаркетом стала и индустрия развлечений, почему мы и начинали с того, что это фабрика, это фабрично произведенное удовольствие. То есть идут конвейеры, потоки товаров, они должны продаваться, они должны красиво упаковываться, рекламироваться, чтобы их покупали. Вот так оно и происходит.

Но ты должен знать, сколько у тебя денег в кармане, и что тебе нужно. Нельзя, чтобы ты шел в супермаркет, например, за кефиром, а выходил из него с медным тазиком, потому что тебя задержали в дверях, и менеджер убедил тебя купить тазик, потому что он важнее, а кефир потом. Ему зачет, а тебе минус, потому что ты же взрослый человек.

Вопрос: О Голливуде. Вернемся к Голливуду. Очень интересно, кто говорит о том, что Голливуд диктует некую моду. Но это же наше право — брать оттуда хорошее или плохое.

Здесь я привык к тому, что встречают по одежке, то есть обязательно нужен костюмчик, выглаженная рубашка. А в Калифорнии, в Голливуде я увидел, что, как бы я ни одевался, на меня никто не обращал внимания. Я не мог понять, что происходит.

То есть там люди, и я не знаю, с чем это связано, находятся сейчас на таком уровне, что они не привязаны к материальным вещам. Там богатый человек, выйдя из Роллс-Ройса, может подойти к бездомному человеку и спросить у него: «Как дела? Спишь хорошо?» Там бездомные живут на улице и получают очень хорошее пособие.

У американцев есть такой момент, что до тех пор, пока ты не откроешь рот и не скажешь что-то умное, интересное, чтобы поддержать разговор, они тебе скажут: “Don’twоrry”. Не переживай, иди дальше.

То есть в Калифорнии людям интересно, что у тебя внутри, что ты можешь им дать. И неважно, на чем ты приехал. Как Вы сказали, тот же ди Каприо сейчас покупает сценарии на 10-20 лет, и он видит, как он будет там играть.

Прот. Андрей Ткачев: Да. Я понимаю. То есть у него голова работает, интеллектуальная работа происходит.

Вопрос: Да. И поэтому, что касается моментов того, что у них брать, у них много чего можно взять.

Прот. АндрейТкачев: Ну, skills, professional skills, да. Прекрасно. Знаете, когда Николай Японский жил в Японии накануне нашей революции, русско-японской войны, он говорил, что на Западе нет ни одного серьезного института или технического колледжа, где бы не было нескольких японцев.

То есть японцы вдруг с ужасом поняли, что они технологически отстают от европейских стран на 300 лет, и решили: «Мы должны всему научиться. Все, что европеец знает хорошо, мы должны уметь делать так же или лучше, при этом не потерять свою душу.

То есть мы японцы, которые должны обогнать европейцев по уровню технологии и по уровню того, что они умеют делать хорошо. Металлургия, флотская навигация, военное дело — все, что угодно».

Я думаю, почему это не могло стать нашей идеей — учиться у всех всему, что кто-то делает лучше, чем я, но при этом оставаться русским. Когда я говорю «русский», я имею в виду православный, потому что другого определения «русский» я не знаю.

То есть нужно оставаться православным или стремиться быть православным и при этом перенимать у них все, что они умеют хорошо делать, в том числе и в области массовой культуры, производства этих удовольствий, радости и всего остального, избирательно, с умом, но обязательно качественно.

В общем, тема, конечно, большая. Начали мы с реального голливудского актера, который к нам пришел действительно по Божией воле, ну, и тема, конечно, непростая.

Я думаю, что у вас возник миллион своих ассоциаций, там, по ту сторону экрана. Но нам нужно говорить обо всем, потому что Церковь, которая говорит только на какие-то избранные темы и избегает основного массива жизненной проблематики, не может иметь того авторитета, который она должна иметь у своего народа.

Если мы где-то согрешили или шокировали вас, простите, ведь тема действительно интересная. Спасибо.