Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Сегодня мы поговорим об иностранных языках. Михаил Юрьевич Лермонтов как-то обмолвился, что, дескать, сколько языков человек знает, столько раз он человек.

Довольно сомнительный тезис, на самом деле, потому что Серафим Саровский по-французски не изъяснялся, но кто сомневается, что он настоящий человек? Но все-таки мы живем в таком мультикультурном мире, и мы сегодня поговорим об иностранных языках. Здравствуйте!

Да уж, нам судилось жить в эпоху перенасышенности родного языка различными терминами, взятыми из английского, в менеджменте, бизнесе, из французского — в области культуры, из греческого — в области церковной жизни, из японского — в области фэн-шуй и всего подобного. То есть наш язык — он такой, да, такой богатый.

Ну, давайте поговорим сегодня о том, как к этому относиться, какие компасы нужны в этом море, учить ли нам настырно язык или воспринимать его пассивно, и, если учить, то какой. Давайте поговорим об этой очень важной теме, касающейся и взрослых, и молодых.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей!

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте, да.

Вопрос: Меня зовут Максим. 30 лет, из города Химки. Отец Андрей, у меня такой вопрос: вот для меня иностранным языком, например, является церковнославянский, потому что в школе меня ему не учили, и так я немножечко понимаю, и, спустя года 3 или 4, начал только… и то половину даже толком не понимаю. Вот как Вы скажете в такой ситуации быть?

И еще один вопрос. Вот у меня, например, друг, я могу ему сказать: «Пойдем со мной в церковь сходим в воскресенье, постоим на молитве». Он говорит: «Ну, а чего я там буду стоять? Я даже не понимаю, о чем там говорят». Какой Вы дадите совет в таком случае? Как, может быть, ему подсказать что-то, или как ему это объяснить?»

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Да. Церковнославянский как иностранный, да, можно рассматривать его так. Его нужно учить, безусловно, хотя он зашит в нашу лексику. Например, мы говорим: «Голова болит у меня», — но мы говорим: «Глава администрации».

Мы не говорим: «Голова администрации», — и не говорим: «Глава мне болит». Мы говорим «голова» здесь, а там «глава». Или: «Златоглавый град Москва». Мы не говорим: «Золотоголовый город Москва», — то есть мы бессознательно используем церковнославянизмы в некотором возвышенном штиле.

Как Ломоносов, собственно, и писал, что у нас есть три языка: есть церковный, есть возвышенный, и есть низкий, такой простонародный стиль. Так, наверное, и есть в каждом языке.

Я помню, когда читал Махатму Ганди, его жизнеописание, он говорил: «Мы находимся под английской колонизацией и оккупацией, поэтому, в принципе, мы должны знать английский язык, — английский, кстати, является вторым государственным в Индии во всех штатах, — но каждый из нас говорит на своем родном языке, а их очень много. Я, например, говорю на языке гуджарати. Я должен знать свой язык.

Но наши священные книги написаны на языке санскрит, его нужно учить, — это типа нашего церковнославянского, — но официальным языком Индии является хинди, его тоже нужно знать. Но в Индии же много мусульман, которые читают Коран на арабском, поэтому нужно еще и арабский знать. А поскольку мы рядом находимся с Персией, то хорошо бы знать еще и персидский».

И он наговорил 6 языков. Он говорит: «Но, если это со школы все в семье и школе культивировать потихонечку, то все индусы легко к возрасту зрелости выучивают 6 языков и общаются с арабами по-арабски, с английской администрацией по-английски, в семье на местном языке, в официальных бумагах на хинди, священные тексты читают на санскрите».

И вот тебе, пожалуйста. Но это все легко дается, ничего страшного. То есть нам, да, нужно церковнославянский язык, безусловно, включить, может быть, не в программу воскресной школы, потому что не все же туда ходят, там их и так учат, но вот, например, изучение Псалтири и церковной службы, то есть практическое изучение церковнославянского языка, это уже как бы дело священника.

Может быть, священник должен каждый раз по капельке объяснять народу смысл тех или иных слов — всех этих «аще», «убо», «понеже», и так далее, и тому подобное. Это вопрос, наверное, пастырской практики и личного общения с людьми.

Что касается Вашего товарища, то я должен Вам сказать, что, по моему личному мнению, минимальным препятствием для участия в богослужении является незнание языка. Обычно главным препятствием для участия в службе является нежелание молиться и некое такое отторжение от сакральности.

То есть вопрос понимания в службе занимает не более 15-20%, все остальное занимает как бы эстетическое наслаждение пением, музыкой, атмосферой храма, сердечное устремление к Господу и некое такое чувство сердца о том, что происходит нечто сакральное. Это главнее.

Был такой известный поэт Хью Оден. Он писал Бродскому, что ему лучше всего молиться в храме, язык которого он не понимает. Он говорит: «У нас на Манхэттене есть армянская церковь. Я хожу молиться туда, потому что не понимаю ни бум-бум.

Мне как раз интересно чувствовать Бога там, где я ни одного слова не понимаю. Потому что там, где я понимаю, включается голова, и начинаются всякие ассоциации. А там, где я ничего не понимаю, но чувствую, что Бог здесь, вот там мне интересно».

Поэтому Ваш товарищ не ходит в церковь не потому, что ему информации не хватает. То есть язык — это информативная вещь, она информирует человека: «Ну, что, ты не знаешь, что Бог есть?» Если я знаю, что Бог есть, это самая главная информация, на самом деле. Я уже прихожу в храм и знаю, что Бог есть, и Он здесь есть. И постепенно промываются мозги, постепенно осознаются какие-то вещи.

Ефрем Сирин, как говорит нам предание, пришел к Василию Великому, и они разговаривали, хотя Василий Великий не знал по-сирийски ни слова, а Ефрем Сирин не знал по-гречески ни слова. Но Василий позвал его в алтарь.

Ефрем стоял в храме, и Василию как-то Бог открыл, что в храме стоит святой человек, и он сказал его позвать. Его завели в алтарь, и они разговаривали и понимали друг друга. Они стояли, говорили и понимали друг друга. То есть вот такое бывает в жизни.

Поэтому здесь вопрос не в информации, здесь вопрос в безбожии. Знаете, когда надутый мячик в воду опускаешь, руки отнимаешь, и он вылетает, как пробка из шампанского. Вот так вылетает из храма безбожный человек.

Я, например, ничего не знаю, но мне интересно. Я стою, хлопаю глазами, слушаю ушами, открыв рот, и мне интересно, потому что я хочу. Я не понимаю, но я хочу. Мы же все так приходим в храм: ничего не понимаю, но все хочу. А потом, когда мы уже начали ходить, там почитали, там услышали, там поняли, там уразумели, постепенно нарастает знание на нас.

Но вначале мы все приходим без всяких знаний, просто потому, что нам хочется. А ему не хочется, он просто отговорку ищет. Все люди ищут отговорки, дескать: «Я не понимаю». А думаете, если бы по-русски зачитывали лекции, на русском языке: «Здравствуйте, дорогие товарищи», — и все было бы понятно, но кому это нужно?

Ну, представьте себе, вышел бы на проповедь человек и начал бы хорошим русским языком рассказывать о погоде на завтра, ну, и кому это надо? Вопрос не в языке, вопрос в безбожии.

А церковнославянский язык как иностранный учить нужно. Его учить легко, потому что он, в принципе, зашит у нас в подкорку, и мы очень быстро поймем, что пазногти — это ногти, что живот — это жизнь, а не брюхо, потому что есть брюхо, а есть живот, и брюхо — это брюхо, а живот — это жизнь. Бог живота моего — это Бог жизни моей. Мы это все поймем очень быстро.

Так что, как один из первых иностранных языков, который нам нужно изучать, это церковнославянский. Пушкин говорил, что великий Данте, когда писал свою «Божественную комедию», прислушивался к разговору флорентийского базара, то есть к живой речи флорентийцев на базаре.

А нам нужно прислушиваться к языку московской просвирни. То есть просвирни — это женщины, которые пекут просфоры. В каждой церкви раньше были свои просвирни, они пекли просфоры для службы.

И вот разговор московских просвирен Пушкин считал самым живым языком на свете, потому что это язык, который переплетен с бытовым языком, то есть это язык прибауток, поговорок, язык улицы и язык храма одновременно. То есть это и церковный, и уличный, и семейный язык, это язык Арины Родионовны, то есть он очень сочный.

У русского человека через два предложения вылетала поговорка, то есть два предложения — поговорка, два предложения — пословица. Очень сочный, емкий такой язык, и он красивый.

Мы так не говорим сейчас, мы говорим очень пошло, если еще мат-перемат, туда-сюда, «да ладно, я пошел, короче», это не язык, это какое-то бесовское гавканье. А вот настоящий русский язык — это язык поговорок и церковной лексики, он очень красивый. Вот такой язык нам нужно изучать.

Друзья мои, мы возвращаемся в студию и продолжаем разговор об иностранных языках.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия. Я домохозяйка, замужем, у меня двое детей. У меня такой вопрос: необходимо ли детей с раннего возраста обучать иностранным языкам, и если да, то как, чтобы это не повлияло на их отношение к Родине, к Отечеству в целом?

Прот. Андрей Ткачев: Хороший вопрос, потому что, смотрите, язык — это Троянский конь. То есть, нет просто такого висящего в воздухе языка. За языком стоит целая культура какая-то, и эта культура предполагает какое-то свое специфическое отношение к одежде, к пище, к жизни, к смерти, к культуре, к искусству, к небу, к земле, к жене, к детям. То есть язык — он такой.

Допустим, тот же английский язык, например, там нет слова «ты», там все «Вы». У нас есть «ты», и есть «Вы», а у них есть только «Вы», и все, и это целый слом в сознании. Там даже любому нищему, например, в том же английском языке говорят «сэр».

Язык несет за собой целое мировоззрение. И если мы привьем человеку язык вместе с мировоззрением, сами того не зная, в ущерб, например, родному языку, то мы его сделаем иностранцем, поэтому здесь есть такая опасность.

Язык нужно учить именно как иностранный. Вот наши все дворяне, графья, вся эта голубая кровь и белая кость — они же все были франкофоны в XVIII-XIX веке. У того же нашего великого Пушкина первый язык был французский, он по-французски разговаривал, и писал, и читал, сначала по-французски, а потом по-русски.

Причем французский язык они впитывали от маменьки, папеньки и гувернеров, а русский — от нянечки, от кормилицы и от всего такого. Нашу страну спасли кормилицы.

У Дурылина есть целая книжка на эту тему, что дамы из высшего света раньше, кстати, абортов не делали, а рожали по 5-7-8-9 детей, но кормить не хотели ради фигуры, не хотели толстеть, и они берегли свою фигурку. Рожать-то они рожали, зачинали, вынашивали, рожали, но кормить отдавали бабам простым, крестьянкам, и вся эта наша дворянская белая кость и голубая кровь — они вскормлены простыми крестьянками, не мамами.

Мамы не кормили, как правило, в богатых семьях, грудь берегли и фигуру. И многие понимали это и говорили, что «если я до сих пор русский, то виною этому молоко рязанской кормилицы, и песни, которые пела она мне.

Не мама пела песни над моей колыбелью, а моя кормилица, неграмотная русская баба, которая меня крестила перед сном, давала мне грудь и так далее». То есть вот еще почему они остались русскими, потому что иначе они просто были бы французами.

И потом, когда советская власть дала им под задницу, куда они все поехали? В Париж. Куда еще ехать? На каком языке говоришь, туда и поехал. Они же не в Китай поехали. Но в Китай тоже поехали, а из Китая опять приехали в Париж, потому что они были франкофоны, и, конечно, это опасная вещь.

Если человека с детства отдали в английскую школу, вы должны понимать очень простую вещь: у нас все богатые школы, если это не православные школы, а светские, они заточены на перфектное знание английского языка.

Потому что это школы, по сути, колониальной администрации, это школы порабощенного народа, в которых местные аборигены, туземцы, изучают язык митрополии, для того чтобы потом делать карьеру митрополии. Понимаете, в чем дело?

То есть наши жирные коты, предатели, по факту предатели, гнилые паршивые люди, сдают своих отпрысков в англоязычные школы, потому что это школа митрополии, а нашу территорию они рассматривают, эти предатели, как колонию. И они хотят, чтобы их чада, развратные с детства, ленивые, за которыми охранник носит портфель…

Никогда не видали такую картину, когда идет щенок семилетний, а за ним здоровый бугай 200-килограммовый несет портфельчик? А там еще один бугай, охранник, сидит с пистолетом в машине, и еще один бугай за рулем.

Вот эти дети — они учат английский язык с детства лучше русского, потому что папы и мамы считают, что эти дети должны управлять этой страной из Англии. Там митрополия, здесь колония. Это такие мозги у них.

А нам что? Нам нет, нам по-русски, нам здесь жить, надо этот воздух земной пить, по звездным морям плыть и бессмертными быть. Это наша земля. Как Суворов Екатерине говорил: «Русские прусских всегда бивали. Русские прусскими не бывали».

Когда заводили всякие обычаи пудрой посыпать волосы, завивать кудри солдатикам и под барабаны маршировать на плацу во времена Павла Первого и Екатерины Великой, как раз Суворов тогда был в немилости, и он говорил: «Букли — не пушки, коса — не тесак, а я не немец, а природный русак».

Значит, мы — русские люди. «Какой восторг, — тот же Суворов говорил, — мы русские, какой восторг! С нами Бог». Поэтому надо учить иностранные языки, но при твердом знании своего, и знать свой язык можно только через Церковь и литературу, хорошую литературу и церковную молитву.

Грибоедов говорил: «Я только в церкви чувствую себя русским человеком. Я хочу быть русским человеком, но чувствую себя русским только в церкви», — потому что в английском клубе, куда на обед они ходили, говорили только по-английски, в опере давали итальянскую оперу, в каком-то другом театре ставили французские водевили, в высоком свете, в салоне у мадам Шерер все ворковали по-французски.

Первые главы «Войны и мира» сплошняком написаны по-французски, можно было выучить легко. Это оккупационная, так сказать, политика. Люди, незнающие своего, влюбленные в чужое, предатели от мамкиной сиськи. Поэтому, конечно, нужно знать свое, а потом можно все, что хочешь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Вероника. Я многодетная мама из Москвы. Хотела бы задать Вам такой вопрос: как Вы относитесь к засилию иностранного языка, в частности английского, у нас в России, в Москве?

Прот. Андрей Ткачев: Вы имеете в виду «девелопер», «менеджмент», всякие «хейтеры», «о’кей»?

Вопрос: Мы уже не разговариваем на русском языке, да.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, это было, по-моему, еще в 80-х годах. Знаете, как хиппи говорили? «Ты где будешь найтоваться?» Ну, в смысле, ночь проводить. «Да у меня, — говорит, — флэта нет. Ну, пойдем, правда, у меня бэт один, на флоре послипуешь».

Слышали такой язык когда-нибудь? Так хиппи разговаривали. Это подчеркнуто стремная такая англоречь. Я не боюсь ее. Вы знаете, я не боюсь за русский язык. Это настолько мощный организм сам по себе — русский язык, он как бы отдельно существует от русского человека.

Мандельштам вообще считал, что единственное, что у нас есть, это русский язык. Так же и Ахматова считала: «И мы защитим тебя, русская речь, великое русское слово».

Русский язык огромный, и он очень сильный. Он перемолол в себе очень много. Знаете ли вы, что такие слова как «адмирал», «альманах», «алкоголь» — это арабские слова? Но они живут в нашем языке, и мы не дергаемся.

А такие слова как «халат», «баштан», «халва», «кулак», «диван» — это тюркские слова, турецкие. «Майдан», кстати, это турецкое слово, и многие другие. «Шаровары», например, «парча», «парче» — это персидское слово «ткань». «Джунгли», «джангаль» — это по-персидски «лес». Ну, много всего, да. Хамовники, кстати, у нас район в Москве, «хайма» — это «палатка» по-персидски и по-арабски.

То есть наш язык органически впитал в себя огромное количество чужой лексики, переварил как бы и нормально в ней живет. Тут нужно понимать очень простые слова. Допустим, библейский язык — он беднее, чем наша речь, с помощью которой мы разговариваем.

Допустим, в Библии, например, нет слова «ряса», «стакан», «телефон», «асфальт», «автострада», «брачный договор». Там нет миллиарда слов, которыми мы пользуемся. Их просто нет. «Контракт», «диссертация» — их просто нет, этих слов нет в Библии. Но при этом Библия как бы рождает из себя все остальное, хотя лексически она очень бедная.

То есть словарь Шекспира богаче словаря библейского, словарь Пушкина еще богаче, чем словарь Шекспира. Словарь современного человека, в принципе, шире, чем родовые понятия.

И потом, мы вобрали в себя огромное количество французской лексики — вот это «монтер», «шофер», «антрепренер» и так далее. Потом, мы вобрали в себя кучу голландской лексики, например, все, что касается моря — всякие «шпангоуты», «полундра». Вся лексика, касающаяся моря, голландская.

Вся лексика в Церкви греческая — «амвон», «епископ», «диакон», «Томас», «автокефалия», «епархия». Это все греческие термины. Философия сплошь греческая. «Ипостась», «метафизика» — это все греческие слова. Юридические термины все римские. «Адвокат», «юриспруденция» — это все латинское. Рецепты пишут по латыни до сих пор неразборчивым почерком все провизоры, аптекари и врачи — латинская лексика.

Русский язык от этого куда-то исчез? Нет. Он спокойно принимает у себя всех гостей, перемалывает их в муку и превращает в свое. Поэтому и этот мусор американский мы перемелем спокойно и введем его в нашу лексику. Что-то отбросим, что-то перемелем до неузнаваемости.

Это будет очень спокойно. Допустим, «синема» — это все стало уже нашим. Поэтому я не боюсь этого совершенно. Я боюсь только одного — что человек станет обезьяной, что, вопреки дедушке Дарвину, человек совершит некий обратный кульбит.

Он никогда не был обезьяной, его Бог создал сразу человеком, и то, что эти болваны придумали, пусть будет на их совести. Но обратный кульбит возможен, обезьяной он может стать. Труд обезьяну в человека не превращает.

Тяжелый, безысходный, неизбежный и бесполезный труд совершает обратное действие — человека в обезьяну превращает. У человека исчезают мысли, исчезает творческое мышление, замирает абстрактное мышление, в нем погибает совесть, и душа замирает еще при жизни тела.

Поэтому я боюсь, что люди обезьянами станут, тогда, конечно, их уже ничего не спасет — ни ахматовская поэзия, ни рахманиновская музыка. А вот этот весь словесный мусор — я его вообще не боюсь. Нужно просто читать, думать и с улыбкой к этому относиться, вот как хиппи к этому относились.

Друзья мои, мы возвращаемся в студию для разговора об иностранных языках. Такой непростой, но, мне кажется, интересный разговор.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Екатерина. Я прихожанка обители Ганина Яма в Екатеринбурге. У меня такой вопрос: что бы Вы посоветовали… точнее, не что, а какой язык лучше, наверное, или благоприятнее будет учить детям?

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Вы как бы достали у меня из клюва вот это зернышко. Я хотел об этом сам поговорить, но Вы спросили, и это будет лучше.

Мне кажется, что учить английский язык — это пошло, это мое глубокое убеждение. То есть его нужно выучить, как нужно, скажем, научиться читать и считать, как на уровне трех классов: What’s your name?” — “My name is Vasya. I living in the city Moscow. I get up at 7 o’clock”, — и всякий прочий бред, который никому не нужен.

То есть с английским вы не пропадете нигде, но на уровне 4 класса, и хватит с вас. Если, конечно, вы хотите читать того же Шекспира или Драйзера в оригинале, да, пожалуйста, копайтесь, это хороший язык. Но если нет, то не надо.

А вот чего не хватает по-настоящему, на мой глубокий пристрастный, конечно же, взгляд, нам не хватает восточных языков. И я бы рекомендовал настырно и настоятельно учить детей арабскому, китайскому, корейскому, японскому, персидскому языку, ну, и хватит, пожалуй. Вот этим языкам я бы настоятельно советовал детей учить.

Это другая культура, это другое мировоззрение. Европеец куда ставит вазу с цветочками? В центр стола, правда? Японец всегда ставит ее сбоку. У него нет симметрии. У японцев нет симметрии, симметрия им противна, она пошлая для них. Это другое мировоззрение. Вроде бы мелочь такая, но приятно. Оно все другое.

Поэтому нужно немножко вывернуть свои мозги подальше от рационализма, потому что французская политсистема, все наши парламенты — это же французская штука. Парламент — откуда он взялся? Это Франция придумала, а все, как обезьяны, скопировали. Английская политэкономия и немецкая наука.

Вот эти Англия, Франция и Германия — это властители умов, ну, и американские бабки — вот что владеет миром. Это очень рационально, очень пошло, очень зауженно, очень безбожно, кстати, очень материалистично, и нужно чуть-чуть вывернуть свои мозги в сторону другой реальности. Потому что арабы думают по-другому.

Если мы, например, загибаем пальцы: «Я пошел туда, потом был там, потом был там», — арабы говорят: «Я был там, я был там, и я был там», — выпрямляя пальцы. Замечали когда-нибудь? То есть совершенно другое мышление. Там, где ты загибаешь, он разгибает, там, где ты в центр ставишь, он ставит сбоку.

То есть это не просто язык, это другое мышление. Нам не хватает другого мышления. Нас какой-то дьявол загнал в прокрустово ложе западного мышления. Это проклятое мышление, оно тухлое, оно примитивное, и нам нужны другие способы думания.

Нам нужно думать немножко по-китайски, но не сильно, немножко, потому что китайцы имеют своих тараканов, и эти тараканы очень большие, немножко по-японски, немножко по-персидски.

Вот, например, когда мужчина хочет похвалить свою женщину по-русски, он что говорит? «Она такая хозяюшка, она такая красивая, она такая то, она такая се». Восточный человек, например, перс, говорит только два слова: «Это мать моих детей». Все. И лучшей похвалы для него нет.

Нам нужны такие мысли. Зачем нужны языки? Чтобы получить другие мысли, потому что в прокрустовом ложе западной цивилизации дышать нечем. Там только секс и деньги. Если добраться до корней, в корнях мышления западного человека секс и деньги, и панический страх смерти.

Фобии, комплексы, желание обогатиться, желание насладиться и ужас умереть. Все. Там больше нет ничего. В западном мышлении ничего больше нет — я это утверждаю со всей решительностью.

В восточных языках все по-другому. Там другая жизнь, там другие мысли, поэтому бросьте, плюньте на английский язык. Учите японский язык, учите персидский язык, учите арабский язык, учите китайский язык, по чуть-чуть, понемножку, несильно, может быть, но это вас раскроет. Там же много всего, в голове, есть, оно все спит, потому что они думают только про секс и про деньги.

Про что снимаются фильмы? Секс и деньги, бандиты гоняются, банки грабят, стреляют, летают, бегают, целуются. В конце концов, в корнях только секс и деньги. Там больше нет идеи. Это тухлый мир, в котором невозможно жить, это мир западной идеологии.

Никогда у меня не было ситуации, чтобы мне не хватало английского, хотя я знаю его на уровне 5 класса. Гораздо интереснее по-французски говорить.

Кстати, французы националисты, они подчеркнуто не говорят с тобой по-английски, но, как только ты начинаешь мычать какие-то странные слова по-французски, такие самые дикие, они тут же расцветают, и помогают тебе, и за руку тебя ведут, куда тебе надо. Они любят свой язык.

Молодцы, и слава Богу, и правильно. Потому что надоела эта англофония, англомания, надоела эта пошлятина. Когда уже поймет русский человек, что это просто пошло? Учи что-нибудь серьезное. Вот мое мнение по языкам.

Кстати говоря, есть языки, которые не имеют аналогов, например, армянский. У армянского языка нет ни одного пересечения с другими языками. Есть только два слова, которые в еврейском и армянском языках звучат одинаково, а больше нет ни одного пересечения.

Грузинский тоже не имеет аналогов. Это же интересно. В грузинском языке есть такое слово, которое выражает место, где стоял дом. То есть дом — это сакральное пространство для любого восточного человека.

Если, например, дом сожгли, враги разрушили, или ты ушел, он завалился, его больше нет, его стерла история, то у них есть специальное слово, одно слово, которое означает место, где стоял дом. Представляете, какой богатый язык.

В венгерском языке, например, 26 падежей, кажется. У нас 6, у них 26. То есть, какие оттенки смыслов венгры выражают, жуткая какая вещь. Вот венгерский можно, кстати, поучить, у него нет параллелей.

Языков много, они интересные, и надо просто выйти, вылезти из этого узкого прокрустова ложа — этой пошлятины американской. Зачем люди учат язык? Язык учат для чего-то. Для того чтобы заниматься бизнесом, для того, чтоб строить кому-то глазки, например, для того, чтоб найти жениха, для того, чтобы быть переводчиком в какой-то богатой фирме.

Тренд на понижение существует. И наши люди, когда учат английский язык, они не учат его для того, чтобы читать «Сагу о Форсайтах», например, или что-нибудь еще. Они учат его для того, чтобы шалом-балом, и денежки заработать, быстро спрыгнуть в Англию и там особняк себе купить. Вот для этого они его и учат. Вот против этой пошлости, собственно, я и воюю.

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Я бы хотела спросить, надо ли обучать детей, как Вы считаете, церковнославянскому языку как иностранному?

Прот. Андрей Ткачев: Мы как бы говорили уже об этом. Я думаю, да, но не как иностранному. Как русскому языку в архаичной форме, который сохранился в церковной среде. Это тот же самый русский язык в архаичной своей форме, который остаточно живет в изменившемся уже, конечно, виде, только в священных текстах и богослужении.

Конечно, нужно его учить, да нужно вообще все учить. У человека слишком большие способности, чтобы его зауживать. Когда я говорил про английский язык, я тоже намеренно перегибал эту палку, для того чтобы дать другие горизонты.

Ну, конечно, нужно учить, допустим, техническую информацию, разную терминологию, ту же бизнес-терминологию. На английском языке это все есть, и его нужно читать.

Я просто о том, что у нас должны быть более широкие горизонты мышления. Человек определяется замыслом, понимаете? Человек определяется величиной замысла. Если замысел у тебя мелкий, ты всю жизнь будешь жить мелкой жизнью. У тебя должен быть великий замысел. Он может не реализоваться, ты можешь не получиться.

Допустим, спортсмен, который всходит на олимпийскую ступеньку под гимн своей Родины, это обязательно человек, который был просто одержим, болен, захвачен полностью идеей однажды победить, и он всю жизнь свою выстроил, он как бы принес ее в жертву этому моменту, когда он поднимется на олимпийскую ступеньку.

Если он просто хотел фигурку поддержать, жирок лишний сжечь, он никогда не станет олимпийским чемпионом. Он должен быть абсолютно захвачен этой идеей. Вот так же и везде. Нужно иметь великий замысел.

То есть какой наш великий замысел? Нам нужно раскрыть скрытые в нас таланты и способности. В нас очень много скрыто. Кто знал, например, бедуины ходили по этой своей Аравийской пустыне тысячами лет, а сейчас там небоскребы стоят. Почему? А там нефть, оказывается, внизу.

Ну, она и была там, эта нефть, всю жизнь. А кому она была нужна? Потом научились ее добывать, использовать. Они вдруг копнули и нашли. Самые высокие здания в мире сейчас там, где раньше одни только верблюды ходили. Значит, они раскрыли скрытое в земле и научились это использовать.

Вот точно так же в земле нашего сердца скрыто огромное количество способностей. Зауживать их только до каких-то бизнес-интересов, до такой сладкой жизни — это преступление. То есть нужно любить свою землю, знать свою культуру, погрузиться в свою историю, изучить параллельно 1-2-3-4 языка, как и говорил Махатма Ганди.

Он говорил: «С легкостью, без напряжения можно на бытовом уровне пользоваться 6-ю языками любому индийскому мальчику». А что, индийский мальчик имеет две головы, а русский одну? Нет. У нас те же головы, у нас те же сердца, у нас все одинаковое.

Вообще, в конце концов, даже по языку мы относимся к одной и той же языковой индоарийской группе. Русский язык — это же одна из веточек индоарийского направления, у нас похожие языки. Например, слово «Бог» — это слово индийского происхождения. Оно происходит от слова «бхаг», которое означает на санскрите «богатый», «имеющий все».

Мы же не говорим Господу Богу «Элохим», мы же не по-еврейски молимся. Мы говорим: «Господь Бог мой». Значит, Бог — это санскритское слово, то есть у нас, в принципе, вот та веточка. Поэтому, раз они могут 6 языков с детства, так и мы можем 6 с детства. Но мы об этом не думаем, и поэтому мы учим только английский. Вот против этого, собственно, я и говорю.

Расширяйте кругозор, расширяйте, поднимайте. Потому что, если у вас будет великий замысел, ваша жизнь не будет червячная, вы, нет-нет, да и полетите. А червяком ползать всю жизнь в низменных интересах скучно.

Жизнь очень быстро пролетает, очень скоро человек упирается носом в гробовую доску. Ну, что, прожить свою жизнь вот так, без толку, всю жизнь думать только о потребительской корзине и о том, что во Флориде тепло, а в Москве холодно? «Хочу во Флориду, там тепло», — ну, это пошло.

Все-таки нужно восстать против пошлости. А пошлость — она не в быту, она в голове. Кто пошло мыслит, тот пошло живет и пошло умирает. А потом «был ли мальчик» вообще? Никто же не помнит человека. Человек умирает, и его родня через год забудет, не то, что друзья и знакомые.

Родные забывают своих родных, потому что футбол по телевизору, потому что нужно на базар сходить. Забывают. Поэтому жили мы или не жили — через год после смерти толком не поймешь, а был ли мальчик.

А если есть великий замысел, то жизнь будет другая — ты не будешь червяком. А нас кто-то хочет сделать червяками, прямо настырно хочет, чтобы мы не летали, чтобы мы ползали. Поэтому церковнославянский язык нам здесь нужен.

Но у нас слишком много талантов в душе, чтобы ограничиться только церковнославянским и русским. Мы можем, например, изучать славянские языки, нам же это легко. Вот если вы поедете в Польшу, вы через неделю по-польски заговорите, потому что легко это, близко это.

Если в Беларуси поживете недельку, то вы начнете по-белорусски разговаривать. Да, сразу, тут же, потому что ничего трудного нет, просто перестроить речевой аппарат на эти странные звуки, и вы начнете немножко по-чудачески говорить: «Пайшоу, прыйшоу, вяроука», — и так далее.

Если вы поедете в Болгарию или Сербию, месяца хватит. Ну, там это не так легко, это очень развитые и хорошие языки. То есть в них есть и хорошая литература, и поэзия своя, но через месяц-полтора вы будете понимать все и начнете потихоньку уже говорить, и по-сербски, и по-болгарски, смотря, где вы окажетесь. То есть вам месяца хватит, потому что это славянские языки.

В Англии можно прожить, скажем, год и не заговорить по-английски. В Турции можно прожить 5 лет и не заговорить по-турецки, потому что другой язык. Надо специально изучать, специально знакомиться — лексика, грамматика.

А со славянскими очень легко. Просто поживи в этой среде, и ты начнешь читать вывески на магазинах, дорожные указатели, спрашивать, который час, как пройти. Постепенно, постепенно ты начнешь говорить на нем, потому что это близко, это кириллица, и лексика та же самая.

Все корневые слова: небо, мама, хлеб, свет, ночь, день, смерть, жизнь — это все одинаковые слова у нас, в этих языках. Поэтому, может быть, нам так идти, этим путем. Русский человек, в принципе, с легкостью может овладеть двумя-тремя еще славянскими языками на каком-то уровне. Конечно, не на уровне перфектного филолога, но на каком-то уровне. Это же тоже интересно.

Опять-таки, вот мы ездим на отдых, например, в Египет, в Таиланд, на Кипр, куда-то еще. А если мы начнем ездить, скажем, в Польшу, Сербию, Черногорию, Хорватию, мы сразу почувствуем, что мы как будто из дома не выезжали, потому что язык очень похож.

Может быть, это тоже путь, может быть, нам этот куст славянских языков в своем сознании… Мы же ими не занимаемся, они нам неинтересны. То есть нам легко было бы всем хорошо разбираться и в болгарском, и в чешском, и в сербском, и в хорватском, и в словацком, если бы мы этого захотели. Но мы, опять-таки, влезли в этот английский и не хотим из него вылезти, как муха в мед или во что-нибудь другое. Это же стыдно.

Вы знаете, например, что в славянском языке каждая буква имя имеет, а эти буквы расположены как бы такими триадами? Допустим, мы говорим: «А, Б, В, Г, Д, Е, Ё», — по большевистской орфографии, а как говорили по церковнославянской орфографии? «Аз, буки, веди» — я буквы знаю. Это же предложение целое. «Глаголь, добро, есть», то есть слово — это хорошо.

Допустим: «Наш, он, покой» — Н, О, П — наш, он, покой. Или: «Р, С, Т» — рцы слово твердо. Слышите, тут  предложение целое получается, то есть «скажи твердо». Сказал, как отрезал — «рцы слово твердо», «наш он покой». Или «К, Л, М» — како, люди, мыслите. Это вопрос такой: «О чем вы думаете, люди? Люди вы или не люди?» Како, люди, мыслите?

Потом, каждая буква — это одновременно еще и цифра. Аз — это 1, буки не имеет цифры, веди — это 2, глаголь — 3, добро — 4, есть — 5 и так далее. То есть это цифры сразу.

Как дети раньше арифметику учили? 1 — один есть Бог. 2 — две во Христе природы: Бог и человек. 3 — три есть лица в Троице. 4 — четыре евангелиста: Матфей, Марк, Лука и Иоанн. 5 — пять ран на теле Христа. 6 — шесть крыл у Серафима. 7 — семь Таинств в Церкви. 8 — восьмой день творения, это воскресение мертвых, это тайное воскресение мертвых. 9 — девять чинов ангельских. 10 — десять заповедей Моисея.

То есть ребенок учил цифры и сразу получал катехизис. А у нас сейчас А — арбуз, Б — барабан, В — валка, Г — град, град пошел вместе с дождем. Чувствуете разницу? То есть это действительно сакральное знание, которое дает тебе мировоззрение сразу, потому что просто грамотность — это ключик от неизвестной двери.

Я научился читать, но никто не знает, что я буду читать. Вот я умею читать, а что я буду читать? Вдруг я буду читать фэнтези, а может, я буду читать оккультную литературу, а может, я буду читать порнографию какую-нибудь, а может, я буду читать технический справочник по эксплуатации стиральной машины.

То есть что я буду читать — неизвестно. Я умею читать, вот мы умеем все читать, а что мы будем читать? А тогда людей учили читать одновременно с вектором развития, то есть: что ты будешь читать, как ты будешь думать? Како, люди, мыслите?

Что такое религия? Это цельное знание, это неразрушенное, цельное мировоззрение, такое единое, некое единое. Человек стремится к единству, не просто дискретные какие-то знания — кусочек там, кусочек там. Оно все вместе.

Тесто месишь — это все Божие, зашиваешь дырку на рубашке ребенка — это из плана Божия не вырывается. «Всегда Бога помни» — «Како, люди, мыслите?» А у нас как бы жизнь расползлась по кускам, и эти куски мы никак не можем в кучу собрать. Отчего страдает человек? Оттого, что все по кускам расползлось, и мы никак не можем собраться вместе.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Арина, Миссионерский курс при Российском православном университете. Хотела спросить про английский язык, потому что он…

Прот. Андрей Ткачев: Ну, мы дали сегодня, да, перцу англичанам. Пусть знают.

Вопрос: Да. Иностранцев много в Москве, и набирает обороты богослужение на английском языке. Я хотела спросить у Вас, возможно ли передать полноту церковнославянского языка и полноту слова вообще «покаяние», «Литургия» на английском языке?

Прот. Андрей Ткачев: Можно, можно. В моем небольшом опыте было такое в Киеве. Когда я служил, мы служили миссионерскую Литургию на английском языке для иностранных студентов. То есть у нас рядом был медуниверситет, приходили иностранные студенты, и они не понимали ничего по-славянски, и мы служили на английском.

Потом мы проанализировали опыт наших поездок за рубеж, потому что люди ездят по учебе, на отдых, и когда возникает вопрос поговорить о вере, оказалось, что у людей нет лексики церковной в языке.

Допустим, человек знает английский язык, вообще нормально говорит, может о себе рассказать, о семье, о своей стране, но когда ему нужно было сказать: «Великим постом я соблюдаю пост, перед Пасхой я пощусь», — он не знает, ни что такое Пасха, ни что такое пост.

У него нет таких языков, вот эти все “land”, “first”. «В какой храм ходишь?» — «Успения Божией Матери». А как же «Успение»? Как назвать священника — преподобный отец? Короче, монах, епископ, пост, молитва.

У нас даже дети, прекрасно говорящие по-английски, из православной гимназии, поехали однажды в Ирландию на экскурсию и не могли сверстникам рассказать про то, что они учатся в православной гимназии. У них лексики просто нет. Говорят: «Утром мы читаем утренние молитвы» — у них нет такого слова в языке. Они знают, как чистить зубы, как есть яйцо всмятку.

Мы поняли, что современному молодому человеку, который общается с иностранцами, ездит за рубеж на отдых или учебу, нужно насытить свой язык церковной лексикой на английском языке, чтобы он мог удобно рассказать о вере человеку на другом языке.

Мне случилось однажды быть на молодежном съезде в Америке православной молодежи. Они собирают их под католическое Рождество. 25 декабря по всей Америке начинаются зимние вакации, и у них много свободного времени, и они в это время собираются в разных местах Америки, съезжаются со всей Америки на молодежный съезд Германа Аляскинского.

Это для них форма выживания, потому что их там очень мало, православных. И там американцы, и русские православные, разные языки, и они служат службу двояко, и по-русски. “Lord, have mercy” будет «Господи, помилуй». Они один раз поют «Господи, помилуй», другой раз “Lord, have mercy”. То есть они служат и так, и так, все это передается.

То есть там, где есть Дух Святой, там слова раскрывают свой тайный смысл, и ты все начинаешь понимать — покаяние, вера, любовь, милость, смирение, прощение, терпение, самоукорение, радость в Духе Святом. Это все переводимо и адекватно воспринимаемо.

То есть, я думаю, что нет такого языка в мире, который бы худо-бедно не мог бы воспринимать благодать Духа Святого для проповеди веры. Тем более, английский язык все-таки — это, конечно, богатый язык. На нем богослужение существует и католическое, и протестантское, англиканское, то есть у них есть и Prayer Book — книга общих молитв, они довольно интересны.

Вот тот же Джон Донн, про которого мы сегодня говорили, он же писал гимны Духу Святому, гимны Отцу Небесному, гимны Христу Спасителю. Хороший английский язык, такой красивый древний язык, который сегодня как язык Шекспира, который сегодня никто не читает, никому это не надо уже.

У них же есть Библия короля Якова, такая типа наш церковнославянский, а есть современные новые переводы, new translations — они совершенно другие. То есть там просто читаешь совершенно другой текст.

Так что у них это все есть, это все понятно на английском языке, он вполне доступен для впитывания благодати, как и любой другой — как и французский язык, как и итальянский язык, как и латинский язык, как и греческий язык.

Это все доступно, только, единственное, что плохо — что людям это не надо. Чем дальше мы живем, тем меньше у людей возникает вот это желание. То есть мы с вами сейчас говорим о вещах, о которых никто нигде никогда не говорит и не скажет никогда, пока мы не скажем.

Вот сейчас мы скажем, и начнут шевелиться — возмущаться, бухтеть, возникать и обижаться, и начнут говорить. А нам только того и надо, слава Богу, пусть говорят, пусть думают, пусть просыпаются.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Вячеслав. Мне 27 лет, я специалист в области фармации. У меня такой вопрос: первая Библия была написана на каком языке? Каковы были сложности перевода ее, и сохранился ли тот истинный смысл до наших дней?

Прот. Андрей Ткачев: Хороший вопрос. Конечно, еврейский язык — это первые книги. Библия же не писалась сразу вся. Она наслаивалась, так сказать, одно на другое. Первое зернышко — это Пятикнижие Моисея, первые пять книг: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие.

Это было написано на еврейском языке, который без перемен, по крайней мере, в графике, то есть эти буквочки не изменились с тех пор. Они дошли до нас при помощи строжайших правил переписывания, то есть от руки переписывались тысячелетиями.

Две или три ошибки в Торе делают Тору негодной, ее нужно хоронить. Сжигать нельзя, выбрасывать нельзя, нужно хоронить, как умершего человека. То есть там сложнейшие правила письма, строгие правила переписывания, и при помощи этой скрупулезности еврейского переписчика, этих сойферов, книжников мы получили этот неизменный текст Священного Писания, Ветхого Завета, который масореты пытались изменить.

После прихода Христа мессианские пророчества они могли вымарывать, менять слова. Но, в принципе, Библия без изменения, первые пять книг — это Моисеевы, потом дальше туда пошли уже книги исторические, книги пророческие, и сформировался так называемый Танах — Тора, Невиим, Ктувим, то есть Тора, Пророки и Книги.

Это Ветхий Завет. Потом его перевели, при Птолемее Филадельфе, на греческий язык. Александрийские книжники хотели иметь у себя все священные книги мира и перевели усилиями 70 толковников с еврейского на греческий. Было несколько переводов, не один, и не два, и не три — больше.

Иероним Блаженный перевел Писание Ветхозаветное на латинский язык. Евангелие сразу писалось на греческом. Евангельский Кодекс сформировался примерно около 400 лет на Востоке, около 500 лет на Западе. То есть Библия окончательный свой вид, сегодняшний, получила только примерно в V веке после Рождества Христова.

Конечно, существует целый ряд проблем именно текстологических, переводческих, потому что очень трудно найти соответствие в каждом отдельном языке библейским терминам, и поэтому любое чтение Библии предполагает чтение справочной литературы, что такое «терафимы», что такое «мацебы».

Короче, там есть масса таких специальных терминов, которые требуют погружения. Да даже «фарисеи», «лепта». Лютер, когда переводил на современный немецкий язык Библию с еврейского и греческого, он говорил: «Это страшная мука — заставить еврейских пророков говорить по-немецки».

То есть очень трудно заставить еврейского пророка разговаривать на немецком языке, на верхнебаварском диалекте. Точно так же великая мука заставить еврейского пророка или апостола Павла говорить по-русски.

Существует много переводов, они текстологически могут изменяться, то есть это интересная тема — вникать в смысл отдельных слов. Допустим, Послание к Галатам: «О, несмысленные Галаты! Кто внушил вам…» Эту фразу в 4-х переводах Евангелия 4 раза по-разному переводят.

Например: «О, обманутые безумцы!» — у Иеронима. «О, прельщенные волшебством!» — у другого какого-то переводчика. А в русской Библии это «О, несмысленные Галаты!» А там, оказывается, есть очень много таких смысловых коннотаций. Это очень интересный труд. Если кто-нибудь в это нырнет, я вас уверяю, будете плавать всю жизнь, и вам скучно не будет.

Это очень интересно. Каждое слово таит в себе целые бездны сакральных смыслов. Этим занимается целая наука библейская текстология, это очень интересная вещь.

Ну, и евреи постоянно ковыряются в этом всем. Они всю жизнь ковыряются, и им нескучно. Они каждое слово разбирают на буквы, буквы переводят в цифры, потом цифры обратно в буквы, потом находят соответствие. Там так интересно! В общем, человеку, который имеет филологический вкус, есть там много работы. И, конечно, все это очень адекватно.

И когда ты занимаешься этим, ты чувствуешь, что ты прикасаешься к ризе Божества, то есть ты хватаешь Христа за одежду, ты очень близко к Богу приближаешься. Это божественное занятие. Как жалко, что этим мало людей занимается.

На этой высокой ноте мы заканчиваем наш прекрасный разговор, довольно жесткий, но, мне кажется, очень справедливый — о языках. Конечно, мы только, как всегда, коснулись, ничего не раскрыли, так, только по щекам нахлестали английскую речь сегодня в особенности, ну, в том пошлом варианте, в котором ей занимается обычно человек.

Говорили вообще о том, что нужно расширять сознание и переставать ползать, начинать летать.

Так что, друзья мои, спасибо за внимание, и да поможет нам Бог. До свидания!