Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Сегодня я хотел бы поднять не совсем привычную тему, и вообще все, о чем мы говорим, не очень привычно для современного мира, это тема «Кладбище».

В современном мире смерть задвинута на маргинес, как бы за скобки сознания. Такое впечатление, что никто никогда не умирает, все бегают, веселятся, живут, занимаются спортом, чистят зубы. По крайней мере, реклама о смерти не говорит, но смерть присутствует в нашей жизни, доминирует в ней, довлеет над нами, и мы от нее никуда не убежим.

Сегодня мы поговорим о городе мертвых, о тех поэтических местах, где нам нужно бывать. В любом городе, куда бы мы ни приезжали, наверное, сначала нужно идти не в театр, музей или магазин, а на кладбище.

В общем, сегодня я хочу поговорить про кладбище, нравится вам это или не нравится. Если не нравится — терпите или выключайте телевизор. Здравствуйте, друзья!

Итак, я на полном серьезе хочу говорить с вами о тех местах, где лежат и спят люди. «Кости сухие, слушайте слово Господне, — как у Иезекииля написано, — Я введу дух в вас, и оживете».

Это места будущего воскресения, места оплаканные, то есть это места, убивающие иллюзии, места, куда нужно приходить с молитвой, где можно просто побродить между могил, почитать имена и фамилии на надгробных крестах или памятниках.

В общем, мне кажется, это важный компонент культуры, без которого ничего другого как бы нет. Кто-то умный сказал, что отношение к смерти делает культуру. То есть любая культура — исламская, иудейская, христианская, постхристианская — это отношение к смерти. Я предлагаю эту тему, и не будем бояться, хоть мы молодые. Молодость быстро проходит, она как бы не навсегда.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Василий. Я приехал из города Домодедово. У меня к Вам следующий вопрос: я люблю гулять по кладбищам. Насколько это нормально?

Прот. Андрей Ткачев: Я тоже люблю гулять по кладбищам. Так что, если это ненормально, то мы оба ненормальные. У нас с супругой есть такой маленький секрет Полишинеля: если мы приезжаем в какой-нибудь город, то мы обязательно идем на кладбище, потому что там лежат самые важные люди этого города.

Они его строили, защищали, они здесь жили, любили, молились, плакали, каялись, умирали. На кладбище их больше, чем сегодня ходит по улицам, и они, может быть, даже интереснее, чем те, которые живут сегодня.

Кладбище как место прогулок возникло в европейской культуре где-то в XVIIIвеке. Оно возникло в Англии при помощи некоторых деятелей культуры, когда появилась кладбищенская проза, кладбищенская поэзия. Кладбище стало пейзажем, то есть его стали рисовать.

На кладбище стали назначать романтические свидания. В Париже, например, это кладбище Пер-Лашез. Там встречались влюбленные в XVIIIи XIXвеках. Это культовое место, там похоронены Элоиза и Абеляр, там лежит много культовых персонажей типа Эдит Пиаф или, скажем, Оскара Уайльда, чей огромный саркофаг зацелован его почитательницами, считающими своим долгом оставить на нем след от поцелуя накрашенными губами.

То есть это культовое место, как бы город мертвых. На кладбище Пер-Лашез впервые в истории сделали планировку. Если раньше хоронили хаотично, на любом пустом месте, то накладбищеПер-Лашез уже появились улицы, затем отдельные кварталы, например, для дворян, для духовенства, для богатых и бедных.

Кладбище стало местом загородных прогулок, романтических свиданий, гуляний, местом поэтических восторгов. Если молодой человек, приглашая барышню на свидание, говорил: «Встретимся на Пер-Лашезе», — она не пугалась этого, это было совершенно нормально.

Более того, еще раньше, в XIII-XIVвеках, на кладбищах справляли свадьбы. Люди просто приходили на кладбище и на могилах своих родных праздновали свадьбы. И если кого-нибудь хоронили рядом, это им совершенно не мешало. То есть тут веселились, а рядом хоронились.

Смерть была впущена в сознание людей, то есть она была публичной. Произошла такая метаморфоза — от секса к смерти, то есть секс был табуирован, а смерть была публичной. О смерти говорили, писали, пели, были такие макабрические пляски, когда люди одевались в костюмы смерти.

Смерть была как бы такой фигурой речи. Это была постоянная, находящаяся рядом реальность, о которой говорили все. О сексе же говорить было нельзя. Сейчас все это поменялось. Ариес, французский культуролог, и Фуко, французский философ, пишут, что сейчас секс стал публичен, а смерть табуирована.

О смерти говорить нельзя. Попробуйте заговорить о смерти, например, в порядочном обществе, вас сразу же зашикают. А о чем говорить можно? Можно говорить о погоде, о политике, о спорте, о моде, о светских сплетнях, о слухах — о чем хочешь, только не о смерти.

Я считаю, что отношение к смерти делает человека человеком, потому что ни у одного животного нет погребального плача. Животные не плачут по покойнику, разве что слоны, которые грустно трубят и ходят, бродят вокруг павшего сородича. Они помнят место смерти и приходят туда, спустя некоторое время.

Все остальные животные смерти не замечают. Если, например, умирает какая-то мартышка, то другие мартышки играют с ней, как с живой. Они не чувствуют смерти, сам запах смерти для них отсутствует. То есть, у животных нет отношения к смерти. У них нет кладбищ, погребальной молитвы, нет ничего, что выстраивается вокруг этого.

Человек — единственное существо, которое относится к смерти торжественно, которое страшится ее и думает о ней. Это делает человека человеком, а все остальное — поесть, родить, все эти вегетативные, социальные функции у животных тоже есть.

Муравейник — это хорошо спланированный город, улей — тоже хорошо спланированный город. У пчел вообще 28 профессий, а может быть, и 30, и 40. Есть специальные пчелки, которые поддерживают воздушный баланс внутри улья. Они ничего не делают, никуда не летают, они сидят на месте и трепещут крылышками, разгоняя воздух в улье. Есть пчелы-защитники, пчелы-добытчики.

То есть социальная организация — это не признак человечества, а вот отношение к смерти — это признак человечности. Поэтому гулять на кладбище — милейшее занятие.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия. Я приехала из Волгограда, живу в Москве. Скажите, пожалуйста, с православной точки зрения, зачем нужны кладбища? Японимаю, что они нужны для почитания своих близких, с исторической точки зрения тоже все понятно. А зачем они нужны именно с православной точки зрения?

Если я не ошибаюсь, после того как человек умирает, душа не пребывает рядом с ним на кладбище. Как вообще Православная Церковь к этому относится?

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, у христиан в разные времена были разные отношения именно к месту погребения. Например, могила Моцарта отсутствует, потому что католики, протестанты в XVII-XVIIIвеке хоронились по разным разрядам.

У Моцарта было погребение 3-го разряда — свой гроб, но общая могила. Он похоронен в общей могиле, без памятника, то есть неизвестно, где. И не потому, что он был каким-то проклятым или нехорошим, просто так хоронили всех — просто закапывали в яму, памятник не ставили, и место неизвестно.

2-й разряд — когда у человека будет и свой гроб, и отдельная могила, ну, и 1-й разряд — когда у человека свой гроб, своя могила, еще и памятник на могиле. Слово «хоронить» означает прятать. По сути, человек прячет своего покойника, сопровождая это какими-то обрядами.

В православной традиции мы смотрим на место погребения как на место будущего воскресения. Когда вы приходите на кладбище, читайте «Символ веры», то есть «чаю воскресения мертвых». С этими словами заходите на кладбище. То есть вы заходите на место, где все поднимутся.

В день суда будет, словно заколосившаяся нива, а пока это только нива засеянная. Весной ее засеял пахарь, и к осени все поднимется. А пока урожая еще нет, земля просто засеяна.

Смерть сеет людей в землю, и мы знаем эти места. Мы приходим туда, для того чтобы помолиться Богу об этом человеке там, где он поднимется из земли, потому что мы верим в воскресение мертвых. Мы же с вами не спиритуалисты, которые верят только в загробное житие души.

Для христианства этого мало. Христианство не просто утверждает, что душа живет после смерти, для этого христианство и не нужно, потому что это и без христианства было хорошо известно. Христианство утверждает воскресение тел, то есть то, что тело поднимется. То самое тело, которое легло, оно обновится, очистится, поднимется из земли на том месте, где его положили.

Поэтому мы приходим на могилы как на место будущего воскресения, и для нас это важно, потому что у нас есть некая привязанность к своим домам. Как говорил Пушкин:

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

То есть места захоронений — это как бы наши точки силы, это соединение прошлого с будущим, это молитва на месте, где человек поднимется из мертвых. То есть это целая школа, школа общения именно с телом, не только с душой. С душой можно везде общаться, а это отношение именно к телу, которое тоже воскреснет.

Поэтому вера в воскресение — она, конечно, придает человеку отдельное благоговейное отношение к месту погребения.

Братья и сестры, сегодня мы говорим о такой как бы суровой теме — о теме кладбища в нашей жизни. Присоединяйтесь, скучно не будет.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Илья. Я учусь в обычной школе.

Прот. Андрей Ткачев: В каком классе?

Вопрос: В 10-м. У меня вопрос: почему у нас в стране тема смерти табуирована, но, когда наступают сами похороны, их пытаются сделать пышными?

Прот. Андрей Ткачев: То, что эта тема табуирована, неудивительно, потому что сегодня она вообще табуирована в мире. Здесь мы как бы обезьянничаем, мы вошли в некий общемировой западный тренд: надо говорить про жизнь, про здоровье. Нужен глянец, белая улыбка, мускулатура, сексуальность, красота, привлекательность и успех — вот об этом говорят, а все остальное как бы в сторону.

У нас не только смерть табуирована, у нас табуировано еще и уродство, врожденное или приобретенное. Есть много людей, которые искалечены на производстве или родились с серьезными дефектами, телесными или психическими, но мы на улицах их не видим.

Один товарищ поехал в Израиль и потом рассказывал мне: «Там столько калек, там калека на калеке. Я думаю, почему их так много? Да у нас их столько же, просто они сидят по домам. У них же все они гуляют, потому что каждому инвалиду от государства дается сиделка, человек, который смотрит за ними, гуляет с ними. Им даются коляски, выделяются деньги, вот они и гуляют на улицах, радуются солнышку.

У нас их так же много, но у нас им нужно еще выбраться из дома, в доме нужен пандус, им нужна коляска, нужны люди, которые могут помочь, и так далее. Эти бедные люди сидят по домам, но, в принципе, процент приобретенного или врожденного увечья одинаков во всех странах мира.

Эти вещи у нас тоже задвинуты в сторону, у нас об этом не говорят, как будто этих людей нет. Говорят только о красивых, успешных людях, об истории успеха, истории сексуальности, поэтому мы просто обезьянничаем. Мы молчим о важном, потому что кто-то за нас решил, что о важном нужно молчать.

А что касается пышности похорон, о которой Вы говорите, то это как раз естественная вещь. Если, например, кто-то в деревне умирает, то вся деревня живет этим событием в течение долгих дней, люди говорят только об этом. Даже собаки не лают, когда в деревне есть покойник, то есть даже животные ведут себя по-другому.

Все приходят в дом усопшего, пытаются как-то помочь его семье. Кто-то копает яму, кто-то за что-то платит, кто-то накрывает на стол. Батюшка ходит, служит панихиды чуть ли не каждый час. Это три дня вырваны у священника из жизни. То есть там все только этим и занимаются.

Для того чтобы донести покойника до кладбища, которое в километре от села, нужно потратить весь день, потому что с покойником останавливаются возле каждого дома, на каждом углу, на каждом перекрестке, читают Евангелие, поют «Вечную память», «Со святыми упокой». Потом поминки, потом 9-й день, 40-й день. Все живут этим. Мне кажется, это нормально.

Я как-то поймал себя на такой мысли. Я был в одной семье, и там была очень старенькая бабушка. Спустя какое-то время, она ушла в иной мир. Потом я опять был в этом доме, и на ее месте сидел кто-то другой. Меня это резануло, потому что как бы был человек, и нет человека, другой сел на его место, и жизнь продолжается.

Нет, так не должно быть. «Вот сейчас ее нет. Давайте помолимся за нее, давайте вспомним о ней», — и уже складывается впечатление, что как бы одного человека нет, но на его место встал другой.

Нехорошо так относиться к людям, что человек был, а сейчас его нет, ну, и ладно, будет другой. У нас все это так пышно и торжественно, потому что это действительно очень важное событие для всех. Люди меняются под воздействием смерти даже далекого родственника или просто знакомого человека.

То есть, если ты вовлечен в процесс его провожания, молитвы за него и прочее, это настолько тебя меняет, что потом ты не можешь вернуться с кладбища и побежать, скажем, в театр. Ну, трудно представить, что ты похоронил своего товарища или знакомого и бегом, например, на футбол. Такое очень трудно представить.

Человек как будто пыльным мешком из-за угла ударен. Он начинает думать о каких-то непривычных для себя вещах — о смысле жизни, о том, куда он ушел, почему он умер. Он задается вопросом: я тоже, что ли, умру? Ничего себе! Я так не договаривался, мне это не нравится.

Любой покойник, даже незнакомый, обязательно забирает за собой, туда, за гроб, какой-то кусок суеты. Он говорит: «Слушайте, люди, я всю жизнь суетился, всю жизнь прожил, как мартышка в клетке — бегал, прыгал. Больше я не прыгаю и не бегаю».

Водители, например, знают, что не нужно обгонять катафалк. Вот едет катафалк на кладбище, он едет медленно, и все будут медленно ехать за ним, потому что обгонять покойника не нужно. Он уже свое отжил, а ты куда спешишь? Езжай медленно за этой машиной с черной полосой, подумай немножко о себе. Вот она свернула — и ты по газам, и езжай дальше.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Анжела. Я фитнес-тренер. Я хотела бы вернуться к вопросу о воскресении мертвых, когда все встанут из своих гробов. Помимо кладбищ, когда земле возвращается прах человека, есть еще колумбарии, где тела предаются кремации. Православные знают, что это не очень хорошо, но хотелось бы понять, что же будет с душами людей, которые были кремированы.

Прот. Андрей Ткачев: Это, конечно, суровый вопрос. Он резанет по сердцу многих людей, которые в силу разных причин кремировали своих почивших сродников. Но нужно со всей ответственностью сказать, что сжигать человека не нужно, нельзя сжигать человека.

С его душой ничего не будет, в том смысле, что мы не помешаем ему спастись, если он спасен, и не помешаем ему погибнуть, если душа его погибла. Но, кремируя близкого человека, мы проявляем антибиблейское отношение к его телу.

Земли, на самом деле, очень много. Если вам кто-нибудь скажет, что земли мало, для того чтобы пахать и сеять, мало, чтобы хоронить, знайте — вас сознательно вводят в заблуждение. Вы просто не летали над Сибирью или Канадой. Если вы пролетите над Восточной Сибирью, или над Канадой, или над Центральной Африкой, то вы не увидите ни одной живой души в течение многих часов полета. Земли много, а людей нет.

Говорить о том, что мы перенаселили землю, это дурная байка для первоклассников. Земли хватит, и чтобы пахать, и чтобы хоронить. Земля всех примет. А вот сжигать нехорошо, я категорически против этого. Это очень страшно. Я бывал в крематориях и видел, как гроб опускается и на колесиках катится в печку. Это какая-то адская картина.

Кстати, в исламе считается, что тело сохраняет некоторую чувствительность, продолжает чувствовать даже после смерти. То есть оно не превращается в дубину, деревяшку, оно сохраняет некую чувствительность в гробу. Поэтому, когда покойника, например, бьют, или оскорбляют, или на него плюют, он чувствует это.

Считается, что когда его сжигают, в огне он ведет себя, как живой человек — корежится, кричит, не хочет этого, и я с этим согласен. Мне известна история святого праведного Иоанна Русского, которого турки хотели сжечь. Они бросили его нетленные мощи в большой костер, и в костре он вел себя, как живой человек. Он начал крутиться, извиваться. Турки перепугались и вытащили его из костра.

Человеческое тело создано не для огня. Вообще все это сжигание — нехристианская вещь, поэтому страшно смотреть на то, как человека превращают в пепел и этот пепел отдают людям.

Но, на самом деле, я вам скажу, что современный мир очень продвинулся в этом отношении. Вот какой-то батюшка говорит: «Вот здесь, на полянке возле церкви, мы в воскресенье жарим шашлыки, а в субботу мы здесь шашлыки не жарим. Мы бы хотели, но этого делать нельзя, потому что в субботу здесь рассыпают пепел покойников».

Бывает, что человек говорит: «Прошу сжечь меня после смерти. Рассыпьте мой пепел с Эмпайр-стейт-билдинг, или с вертолета над озером Тахо, или запустите в космос, — есть такой бизнес, и это очень дорого стоит, — или высыпьте мой пепел в Тихий океан». — «Пожалуйста, любой каприз за ваши деньги». Человек платит при жизни, чтобы его сожгли, а пепел высыпали.

Об этом сняты целые фильмы. Допустим, человек говорит: «Я очень люблю свою лужайку для гольфа. Прошу высыпать мой пепел на эту лужайку». — «Пожалуйста», — и высыпают.

Вот батюшка говорит: «У нас возле церкви регулярно по субботам высыпают пепел». Видите, насколько это ужасно. Я даже не знаю, стоит ли об этом рассказывать, стоит ли объяснять, что это ужасно, что это какое-то практическое безбожие, что это настоящий сумасшедший дом, на самом деле.

Если об этом говорить, люди обижаются. Они как бы действительно сошли с ума. Они говорят: «А чего? Это нормально. А почему нет?» Есть же, например, люди, которые верят, что наука добьется вечной жизни.

Допустим, я сошел с ума и сказал: «Я верю, что наука сделает так, что мы будем жить вечно. Но до этого великого открытия осталось еще лет 15, поэтому я прошу опустить меня на 15 лет в жидкий азот, и я подожду там, в жидком азоте. А потом, когда наука таки добьется вечной жизни, будьте любезны, разморозьте меня, чтобы я жил вечно».

Из таких людей выкачивают всю кровь, заполняют венозную систему каким-то специальным раствором и опускают их в вечную мерзлоту, в жидкий азот. Замороженные, они спят в ожидании того, что наука победит смерть.

Конечно, не очень толерантно говорить, что они просто идиоты, они умерли раньше времени без всякой надежды на воскресение. Конечно, Бог поднимет их с физраствором вместо крови, это все совершится, но зачем над собой так издеваться? Безумная вера человека толкает его на безумные поступки.

Я люблю ходить по кладбищам, известным и неизвестным, читать имена, смотреть на фотографии на памятниках. Я уверен, что на каждом кладбище есть свой святой, просто он никому неизвестен. Вот лежит там 25 тысяч человек, и там обязательно есть какой-то святой человек.

Ходишь по кладбищу и видишь: там младенчики, старички, супружеские пары, читаешь эпитафии, иногда глупые, иногда трогательные. Ты оставляешь на кладбище кучу суеты и уходишь оттуда с другими мыслями.

И там везде есть колумбарии. У меня как-то не получается ходить там с легким сердцем. Там нет никакого упокоения для души. Ходишь между стенками с горшками с прахом, и нет никакого мира, только возникает какая-то тревога. Вот нет мира в колумбарии, а на кладбище есть. Попробуйте, проверьте.

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Меня зовут Александр. Я веду мероприятия, свадьбы. Скажите, как правильно обращаться с покойником, и почему христиане особенно отмечают 3-й, 9-й и 40-й день после смерти?

Прот. Андрей Ткачев: Хороший вопрос. Покойника нужно целовать, обнимать, над покойником нужно плакать. Заметьте, что для погребения священник облачается в белое, то есть мы хороним в белом. Мы зажигаем свечи в знак того, что человек идет в светлый мир, в мир света и чистоты, где ничего не спрячешь. Там нет пятен, нет грязи, и мы это символизируем.

3-й, 9-й и 40-й дни после смерти — это обратная схема зачатия. На 3-й день после зачатия мы уже знаем, что человек зачался, то есть уже можно проверить, что слияние совершилось, уже светлая точечка горит. На 9-й день уже бьется сердце. Еще нет ничего, а сердечко бьется. На 40-й день, это 6-я неделя беременности, человек уже приобретает некий телесный вид.

Так вот, примерно так же получается в обратную сторону. На 3-й день после смерти вид человека меняется, на 9-й день он начинает распадаться на стихии, то есть он вступает в процесс разложения, а на 40-й последним поддается тлению сердце. Это как бы схема, противоположная зачатию, такое зеркальное отображение. То есть 3-й, 9-й, 40-й дни — это как бы этапы образования человека и этапы его разложения.

Ну, и это как-то связано с загробными путешествиями души. Есть много преданий, разного родаапокрифов, что душа посещает и райские обители, и адские места. Она получает некое полное знание о том, что там, за гробом, происходит. Считается, что к 40-му дню она судима неким частным судом.

40 — это вообще отдельное число, оно постоянно встречается в Писании: 40 лет странствования, 40-дневный пост Христа в пустыне. Даже в нашем языке у нас 10, 20, то есть 2 на 10, 30, 50 — 5 на 10, 60, и тут 40. А что 40? Должно быть 4 на 10, но нет, 40.

Что такое 40? Это какое-то отдельное число. 10, 20, 50, 60, 70, 80, 90 — все правильно, а 40 — это нечто другое. Это еще вавилонский счет, между прочим. В Вавилоне считали 7, 9, 40. Нет такого — 10, 20, 30, 40, а есть вот именно такие сложные числа.

У нас 7-дневная неделя, 7 дней — не 10 и не 5. Это великая вещь. Все революционеры мира пытались сломать 7-дневную библейскую неделю. Французы хотели сделать декаду, чтобы в месяце были 10-дневки — 10, 10, 10. Наши большевики делали 6-дневку. Можете посмотреть фильм «Волга-Волга», там есть титры — первый день 6-дневки, 2-й день 6-дневки.

6-дневки были, для того чтобы убрать из недели воскресенье. То есть библейскую 7-дневную неделю нужно было сломать. Чтобы сломать человека, нужно сломать его имя, его временной код. То есть нужно, чтобы не было Пасхи, не было Воскресения. Революции всем этим и занимались.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Светлана. Я студентка МГИМО, мне 21 год. Мой вопрос касается поведения на кладбище. По рассказам моей бабушки, раньше поход на кладбище играл у жителей деревни довольно значительную роль. Кладбище было неким местом сбора, где живые как бы соединялись с умершими.

Такая традиция сохранилась и сейчас. Поход на кладбище у них ассоциируется, скорее, с неким пиршеством. Мой вопрос заключается в следующем: как на это смотрит Церковь, и как такое поведение влияет на душу усопшего?

Прот. Андрей Ткачев: Славяне, язычники на кладбищах ели всегда. Тризны на кладбищах означали стирание границ между живыми и мертвыми. То есть то, что мы едим рядом с мертвецами — это знак того, что они приглашаются к столу.

Христианам на кладбищах есть не надо. Еда, питье, особенно алкоголь на Пасху или в другие дни — это, конечно, остатки языческого прапрапрадревнего мышления, которое этаким контрабасом залезло в христианскую жизнь и там живет. Это, конечно, не нужно, это грешно. На кладбище нужна молитва и больше ничего.

Приходя на кладбище, нужно взять с собой все, что необходимо для уборки — метелку, веник, водичку. Нужно принести живые цветы, а старые забрать, нужно там подмести, убрать, помолиться, поговорить с покойником.

У митрополита Антония (Сурожского), Царство ему Небесное, есть такой момент. Один из его прихожан случайно убил свою невесту. Это было во время гражданской войны, было что-то непонятное, какая-то стрельба. Он в кого-то стрелял, но попал в девушку, которую любил, и на которой должен был жениться.

Прошло много лет, много слез он выплакал. Он рвал себе сердце, молился, заказывал панихиды, но сердце его не успокаивалось. Митрополит Антоний спросил у него: «А Вы знаете, где она похоронена?» Отвечает: «Знаю». — «Пойдите к ней на могилу и поговорите с ней. Вы все время говорите о ней с Богом, а попробуйте поговорить с ней». И, вы знаете, это сработало. Он пошел к ней на могилу и стал говорить ей на месте ее погребения: «Столько лет прошло. Прости меня», — и он почувствовал, что его слышат.

То есть с покойником можно поговорить. Можно спросить у него: «Ну, как там, Бог есть?» Покойники же знают, что Бог есть. И если он ответит из-под могильной плиты: «Ой, худо мне, так мне худо», — у тебя вся голова станет седой. Это, конечно, шутка.

Но вы поговорите, можно же действительно поговорить с ними, поспрашивать. Усопшие же все знают, они только сказать ничего не могут, им просто Бог не велит. А если бы Бог разрешил им, и мертвые начали с нами разговаривать, мы бы сошли с ума.

Поэтому нужно прийти, посидеть возле них. Если молиться не умеешь, поговори с ними, а если умеешь, встань, помолись. Прочитай «Отче наш», «Богородицу», «Верую», «Помилуй мя Боже», «Живый в помощи вышнего», пропой литию для мирян «Со духи праведных», «Вечную память». А чего стоять, как мумия? Получается, что все немые. Болтать-то все умеют, а молиться никто не хочет.

Вот у евреев, например, на кладбище нельзя читать Тору. На еврейском кладбище евреи Тору не читают. Они говорят, что Тору еврей должен читать всю жизнь, каждый день, каждый час, он не должен отлучаться от Торы, он должен читать, читать, читать. «Это ваша мудрость перед лицом всех людей, что вы читали книгу Моего закона. Читайте Тору».

Если у вас есть знакомые евреи, то вы знаете, что Тору они не читают. Они не знают своей веры, они только по имени Рабиновичи, а по жизни они Ивановы. Они пьют водку, заедают ее салом и Тору не читают. И потом, когда они умирают, если вы приходите на кладбище и читаете над ними Тору, Псалтирь, ну, Псалтирь — это уже не Тора, это уже Ктувим, то им становится стыдно. Покойнику в гробу стыдно оттого, что он должен был всю жизнь читать Тору, но не читал ее, и теперь над его гробом кто-то ее читает.

А мы? Мы обязаны читать на могилах Священное Писание, просто обязаны. Стыдно, не стыдно, пусть будет стыдно, но мы должны читать на могилах Евангелие и Псалтирь. Знаете, там оно совсем по-другому читается.

Возьмите, например 8-ю главу Евангелия от Иоанна, где Господь говорит: «Я есть жизнь вечная. Я выведу вас из гробов ваших. Кто верует в Меня, тот будет жить вечно», — и прямо на кладбище прочитайте. Поверьте, оно зазвучит совершенно по-другому.

Или откройте Псалтирь и прочтите на кладбище один псалом, другой, третий, на любом языке, на русском, на славянском — на каком хотите. Все это зазвучит на кладбище совершенно по-другому, когда магазины вот там, друзья, подружки там, а здесь только гробы и Писание.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Данил. Я актер театра и кино. Родился в Свердловской области, теперь живу в Москве. Меня интересует такой вопрос: почему раньше актеров не отпевали и хоронили их за оградой кладбища? Насколько я знаю, они были как бы лицедеи, и были приравнены к самоубийцам. И почему сейчас их разрешено отпевать и хоронить, как нормальных христиан?

Прот. Андрей Ткачев: Каноны церковные оговаривают актрис, актеров почему-то не оговаривают. В частности, говорится о том, например, что будущий священник не мог жениться на рабыне, когда в первые века христианства еще существовала система рабовладения, не мог он жениться на разведенной или на вдовице, то есть не на девушке, и не мог он жениться на актрисе.

Актрисы тогда назывались позориштными женщинами. Позориште — это и в сербском, и болгарском, и в чешском языке сегодня означает театр. Театр — позориште на всех славянских языках, кроме русского, украинского и белорусского, пожалуй. А у болгар, чехов и сербов театр — это позориште. Например, главное позориште страны — это какой-то главный театр, в смысле, это зрелище. Позор — это зрелище, это то, что видно всем, от слова «зор».

Так вот, как говорилось в церковных канонах, священник не мог жениться на актрисе, потому что актриса по определению не может быть безупречной нравственности. История Византии говорит нам о том, что актрисы по социальному статусу были близки к проституткам. Любой богатый человек мог предложить актрисе некое содержание в обмен на постельные услуги, и она не могла отказаться, вопрос отказа даже не рассматривался.

То есть актрисы были как бы выставлены на продажу, и, пока они были молоды, они могли быть таким товаром. Они пели в театре, они были мимами, акробатами, то есть тогда не было разделения актерской профессии на какие-то кластеры.

Чем тогда занимались актрисы? Они веселили публику. Они должны были быть красивыми, доступными, развратными, бессовестными. А когда они старели, когда гибкость тела у них уходила, когда они уже не могли крутить сальто-мортале, тогда для них начиналась совсем другая эпоха. К этому времени им нужно было за кого-нибудь выйти замуж.

Дело в том, что христианство изменило все, в том числе и драматургию, и комедию, и вообще все виды искусства. Наше сегодняшнее искусство — это некая кафедра проповеди, если угодно. О чем сегодня говорит высокое искусство? О Боге и о человеке, об их взаимоотношениях, и больше ни о чем. Высокое искусство говорит только об этом.

Низкое, грязное искусство говорит о страстях, о блуде, о наживе. Есть такое туалетное искусство, когда хохочут где-то за кадром. А высокое искусство говорит только о Боге и о человеке, об их сложных взаимоотношениях. Больше ничего вы там не найдете.

Великая американская драма, великая русская проза, великая немецкая литература, великая французская литература — они говорят только о Боге и о человеке. Все это потом ставится на сцене, оживает в кадре. Актеры очень часто бывают вдумчивыми, серьезными, верующими людьми, потому что очень часто они бывают первыми, кто говорит зрителю о Боге.

Мамы перестали детям говорить о Боге, в школах о Боге говорить нельзя. У нас безбожные школы, безбожные мамы, и только, может быть, Тарковский устами Солоницына или Кайдановского вдруг скажет что-то, и ты впервые услышишь о Господе с экрана.

Сейчас все изменилось. Сейчас нет смысла нагнетать страсти вокруг актерской профессии, потому что эти люди вполне воцерковлены. Это один из видов гуманитарной деятельности, который вполне коррелируется с заповедями, со служением.

Гоголь полжизни потратил на то, чтобы воцерковить театр. У него это, конечно, не получилось, но он задавался такой целью. Он говорил, что театр — это не безделица. Если тысячи людей смеются одним смехом или плачут одними слезами здесь и сейчас, то это кафедра проповеди.

Раньше же это было совершенно другое искусство. Каким был театр, например? В театре могли быть и гладиаторские бои, это тоже был театр. Например, на арену Колизея выходил с кифарой Нерон и пел свои стихи. Все ему аплодировали.

Потом Нерон уходил, и выпускали диких голодных псов, и люди с ними дрались, пока кто-то не одержит победу —  или собаки сожрут человека, или человек побьет собак. То есть все это было вместе — драматическая поэзия под кифару и гладиаторские бои.

Мы же стали целомудренными в этом смысле. Мы разделяем искусство высокое и низкое. Мы вполне понимаем, что есть какой-то кафешантан, например, и есть МХТ, чеховская «Чайка», и мы приходим, садимся и начинаем думать.

Мы пришли в театр, чтобы подумать. То есть глаза уже болят читать, мы устали читать, а думать все еще хочется, и мы идем в театр. Мы ходим в театр, чтобы переживать, думать, копаться, открывать в себе что-то, вдруг озаряться и выносить из театра какую-то идею.

Античность была другой. Может быть, в этом смысле на нас были похожи греки. У них театр был настолько важной школой жизни, что даже заключенные непременно приводились из тюрьмы в театр. У них была как бы специальная ложа в этих греческих театрах, чтобы они тоже могли смотреть представление, например, какую-нибудь трагедию.

Театр был общей школой для всех, и там, конечно, была и серьезная драматургия, и философская проза, и комедия, то есть тогда все уже как бы сложилось. А потом, уже в Римской истории, мне кажется, все просело, стало уровнем ниже, чем у греков. Потом оно стало просто пошлым и только веселило толпу.

Вот в этом смысле христианские нравоучители могли бы супить брови на актеров, мол, несерьезные люди. Понятно, вот воин, вот доктор, вот астроном, и вот актер. А кто такой актер? Конечно, сейчас все это поменялось, и в серьезности актерам не откажешь.

Дорогие друзья, мы возвращаемся в студию. У нас такой веселый разговор на тему кладбища.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия Калашникова. Я владелица шести бывших бездомных кошек. Вы сказали, что мертвый человеквсечувствует, и он не хочет, чтобы его сжигали. Но сейчас по-любому человека увозят в морг и делают вскрытие. То есть, получается, что буквально все покойники плачут, потому что еще до кремации их убивают.

В советское время человека хоронили всем двором под духовой оркестр, а сейчас хоронят тихо, и ты порой узнаешь, что твой сосед по площадке почил уже полгода назад. Получается, что пропала какая-то духовность, и что в советское время духовности было больше, чем сейчас, когда пошла мода на церковь, ну, у некоторых людей, скажем так.

Прот. Андрей Ткачев: Не могу с Вами спорить. Я должен только подтвердить Ваши слова. Я помню эти времена, когда приходили женщины и говорили: «У нас в доме беда — умер наш сосед. Чем вы можете помочь?» — и все участвовали в этом. Нельзя было оставаться в стороне.

Опять-таки, верующие молились за человека, неверующие просто принимали человеческое участие в этом. Индивидуализм, конечно, разъел нашу жизнь, и разъел ее основательно, начиная с того унижения, которое терпит покойник в морге, а это просто кошмар.

Я видел краем глаза, как часто пьяные в дым санитары кидали бедных покойников, держа их, кто под мышки, кто за ноги. И покойники летали там, как бревна, да хуже бревен. Их там вскрывали, зашивали, знаете, как мешок зашивают. Не так, как зашивают порванную одежду, а как зашивают мешок, такими широкими стежками.

Это чистый кошмар, это просто ад какой-то. Это издевательство над покойником, которое начинается с самого момента смерти, когда его забирает патологоанатом.

Как это изменить — я не знаю. Люди стали совершенно безбожными, они просто перестали быть людьми. У них исчезают последние крошки совести и сознания, они стали какими-то демонами. А от демонов, конечно же, трудно ждать какого-то сострадания, любви, уважения.

Но ведь покойник требует такого же уважения, как и живой человек. В арабской традиции, например, плюнуть на могилу хуже, чем плюнуть в живого человека. Или наступить на могилу, сплясать на могиле, помочиться на могилу — это хуже, чем убить живого человека.

А у нас все советское время строили дома на кладбищах, тянули теплотрассы через кладбища, на кладбищах рыли какие-то траншеи. У нас к живым относились, как к скотам, так же относились и к покойникам. Чего же можно ждать от безбожного племени?

Так что я смотрю на все это с печалью, и я с Вами согласен в том, что мы, конечно, деградировали. Вопросы смерти и погребения — это такой лакмус, который показывает степень деградации. Здесь все зависит от людей, от того, о чем они думают, во что они верят, как они себя ведут, что они говорят, как они живут, как относятся друг к другу.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия. У меня два насущных вопроса. Мой папа сказал мне: «Я хочу, чтобы меня кремировали». И я не знаю, что делать: кремировать вроде как нельзя, но и не исполнить волю отца тоже нельзя.

Прот. Андрей Ткачев: Я понял Ваш первый вопрос.

Вопрос: И второй вопрос. Я из города Балашиха, там у нас есть жилищный комплекс, называется «Акварели». Там было старое кладбище, и его разбирали, а рядом есть больница, и есть морг. И этот комплекс уже называют «Между небом и землей».

Когда я там работаю, очень часто я слышу, что как будто там кто-то ходит, что-то шумит. Говорят, что это ходят духи. Получается, что приходитдуша. Она может прийти, поговорить и опять уйти. Правильно я понимаю?

Прот. Андрей Ткачев: С папой по поводу всех этих погребальных вещей не спорьте. Пусть папа живет долго и счастливо. А умрет — хороните его по-христиански, ведь само слово «крематорий» должно пугать человека. Так что похороните его по-христиански, нечего сжигать живых людей.

Это же живые люди, на самом деле, просто временно умершие. Покойник — это временно умершее существо. Он вообще живой, ему придется воскреснуть, зачем же его сжигать, зачем издеваться над Божиим творением?

А с духами — ну, что? Духи есть, что бы нам ни говорила позитивная наука. Можно даже пожелать, чтобы какой-нибудь дух явился каждому ученому атеисту, чтобы они перестали логарифмическими линейками мерить вечность, и чтобы они поняли, что духи есть. Как писал Бродский:

Призраки, духи, демоны — дома в пустыне. Ты

Сам убедишься в этом, песком шурша,

Когда от тебя останется тоже одна душа.

В общем, что тут сказать? Нет сомнений, что духовный мир есть. Духовный мир существует, он очень насыщен, глубок, интересен, страшен. Настырно лезть в него не надо. «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его» — есть такая молитва. Нужно креститься, когда что-то кажется, если кто-то из того мира пытается заговорить с вами, потому что это очень серьезная вещь. Вот и все.

Конечно, в этой теме непочатый край различных тем. Но самое важное, друзья мои, что никто об этом не говорит. Все настолько любят сегодняшнюю блудную временную жизнь, что им стыдно говорить о смерти, о кладбищах, и гулять на кладбищах для них непривычно.

Люди перестали молиться за покойников, кроме отдельных случаев, когда уже церковный календарь приказывает. В общем, сплошное безобразие — люди онечестивились, оземленились, обезбожились. Мы, кстати, тоже, но мы пытаемся лечиться, исцеляться.

Сегодня мы как бы весело поговорили о кладбище. То ли еще будет! До свидания! Спасибо за внимание.