Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Сегодня на нашей встрече мы будем говорить о книге. Когда-то наша страна хвалилась тем, что она самая читающая в мире, первая, победившая в масштабах всей страны неграмотность и прочее.

Насколько это сегодня актуально, насколько вообще мы — читающие люди, насколько вообще нужно читать книжку в эпоху гаджетов и цифровых технологий? Об этом будем говорить с нашими молодыми друзьями, которые любезно согласились быть участниками нашей встречи. Друзья мои, здравствуйте.

Это очень обширная тема — книга, ну, хотя бы потому, что христиане — это люди книги. Хотите знать, как называют иноверца? Ну, например, кто мы, христиане, в глазах, например, мусульман? Они так и говорят: «Это люди книги». Вот мы и евреи — это люди Писания. То есть книга — это наш идентификационный код, то есть мы — люди книги.

Есть некнижные народы, есть люди, которые себя самоопределили в истории, там, через оружие, например, у них, там, автомат на флаге, например, или топор какой-нибудь. Есть люди, которые определяют себя через какие-то другие вещи, там, не знаю, торговлю, путешествия, а мы, в принципе, люди книги.

Что вот вы можете сегодня высказать? Потому что я вырастал и формировался без электронных носителей, без гаджетов. Я не знаю, что такое электронная книга, до сегодняшнего дня я ее принципиально не читаю.

И для меня книжка очень важна, то есть она мне нужна везде — в поездке, там, значит, в зале ожидания, в коридоре больницы, в транспорте, если я не за рулем сам.

Я без книжки себя очень плохо чувствую. Мне нужна книжка везде — маленькая, PocketBook какой-нибудь, там, журнал, любимая книга, залистанная, зачерканная, там, с пометками — любая книжка. А совсем по-другому у тех, которые чуть помладше. Итак… Да, пожалуйста.

Вопрос: Здравствуйте. У меня вопрос. Меня зовут Петр, сотрудник сферы информационных технологий. У меня вопрос такой: как относиться к героям художественной литературы?

Прот. Андрей Ткачев: А какие варианты, Петя? То есть, что значит «как относиться», ну? Так, давай назовем пару вариантов. То есть это фантазия автора, то есть, там, бред Николая Гоголя, например, да, ну, так скажем, или это реальные прототипы существующих персонажей, да, то есть существующих типажей, так сказать, людей, то есть некие архитипы существующих. Или это что еще, кроме…

Вопрос: Негативный пример, как делать не надо.

Прот. Андрей Ткачев: Жизненный пример, да, то есть такой олице… Да, то есть давайте, в общем-то, хорошая вещь. Я думаю, что, если мы узнаем в книге себя и окружающих, то книга здесь не безделица, это не фантазия.

Ну, тот же Гоголь, которого я так всуе помянул, он так и думал. Он думал найти общие закономерности человеческих отношений, вытащить их наружу из тьмы, рельефно очертить и показать всем, так, чтобы человек узнал себя, чтобы каждый градоначальник узнал себя в Городничем, и чтобы ему стало стыдно, и чтобы потом эти типажи, вот уже вытащенные на поверхность, очерченные, яркие, незабываемые, чтоб потом они были человеку в назидание.

Ну, у Гоголя была сатирическая деятельность. Он хотел, чтобы вот каждый чиновник узнал себя в Городничем, там, в полицмейстере, в почтмейстере, чтоб ему стыдно стало. Николай I, помните, что сказал, когда он посмотрел… это самое… «Ревизора»? Он говорит: «Ну, всем досталось, а мне больше всех». То есть он себя узнал в ком-то из этих персонажей.

Я вот не знаю, кто бы сейчас себя где узнал, потому что люди отказываются узнавать себя в отрицательных персонажах, но есть и положительные персонажи. Как вы думаете, какие книжки нужно в детстве читать? Помните, у Высоцкого было такое: «Значит, нужные книжки ты в детстве читал».

Вопрос: Русские сказки.

Прот. Андрей Ткачев: Русские сказки. Там, сказки — это вот есть некая лестница чтения, то есть сказки, да, в детстве. К сказкам нужно вернуться в старости потом опять, потому что сказка — это очень серьезная такая вещь.

Мы сказали… Про Гоголя мы сказали отрицательные вещи. Есть же и положительные вещи. То есть, например, юношам нужно же прочесть про доблестного рыцаря Айвенго иди «Дети капитана Гранта», например. Вот этот воздух, романтика дальних путешествий может вдохновить малолетку, там, молодого мальчика.

Ну, ему ж не ну… зачем ему смотреть в телевизоре фильмы про бандитов? Он должен читать про двенадцатилетнего капитана, тогда он будет копировать себя с персонажей этих книг. «Три мушкетера» нужно прочитать в отрочестве? Может быть, в юности уже поздно, а может быть, в юности, но не позже.

Прочесть, чтобы оно вошло в тебя и… Потом, дальше, нужно уже «Три товарища» читать, уже не «Три мушкетера», уже «Три товарища». Там уже другие три персонажа появляются.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Татьяна. Я все еще аспирант филологического факультета МГУ. Вот у меня к Вам сразу три вопроса, если позволите. В классической литературе много примеров, ну, так сказать, не очень хороших — вот именно самоубийств, особенно среди романтической литературы. Понятное дело, что автор, наверное, хочет показать с целью, чтобы…

Прот. Андрей Ткачев: Это первый вопрос?

Вопрос: Да, чтобы мы так не поступали. Вот.

Прот. Андрей Ткачев: Так, второй.

Вопрос: А второй вопрос — почему Вы плохо относитесь к электронным книгам? Мне кажется, что это очень удобно, вот.

Прот. Андрей Ткачев: Второй понял. Третий?

Вопрос: И третий вопрос. Вот, на Ваш взгляд, какие книги, или, может, журналы, или просто статьи повлияли на Вас, когда вы еще шли к вере? За что можно зацепиться светскому человеку, или что может привести…

Прот. Андрей Ткачев: А первое — значит, смотрите. Кто-то такой остроумный сказал, что зачем-то школьные программы составлены так, что 14-15-летние дети читают книги, написанные наркоманами, самоубийцами, извращенцами, забубенными алкоголиками, и это все вошло потом в классику.

Ну, берем, например, такого прекрасного человека как Хемингуэй. Ну, он не для школьной программы, наверное. И Кафка, я его очень люблю, кстати, Кафку, но не надо давать ни процесс, ни превращение, метаморфозу, значит, это самое, в школах. Поэтому здесь есть какая-то фундаментальная ошибка в составлении этих списков рекомендованной литературы для изучения, потому что там действительно очень много отрицательных персонажей.

Когда романтики изображали самоубийц типа юного Вертера, они вовсе не изображали это как пример того, чего делать не надо. Наоборот, по Европе прокатилась волна самоубийств после выхода в свет книги Гете.

Вопрос: Ну, «Бедная Лиза» вот тоже, например.

Прот. Андрей Ткачев: И «Бедная Лиза», и многое другое, там. Топились, действительно, там, и стрелялись и вешались. Дело в том, что романтическая литература — это же литература обезбоженного западного мира уже, то есть там уже новые идеи возникли.

Под вопрос поставлена была и вечная жизнь, и божественность Христа, и церковные таинства, и Страшный суд, и воскресение мертвых. Эти все вещи были поставлены под большой знак вопроса, а, скорее всего, просто вот убраны со смыслового поля в сторону.

А на первый план выставлен был как бы человек в своих страстях и пороках, когда он любит себя, любит свои пороки и делает то, что он хочет: «Я так хочу». Вот или, там, знаете, как Утесов пел, там: «Любовь нечаянно нагрянет», — вот я не могу с собой ничего сделать.

Как, там, Ромео любил свою Джульетту — в один… в одну секунду. Он только что еще любил, там, еще какую-то, там, девчонку, значит, и тут же он увидел Джульетту, и все вот так. Это понимание той эпохи.

То есть люди искренно считали, что страсть обрушивается на человека внезапно, он ей сопротивляться не может, он ей покоряется полностью, а уж куда она его приведет — к убийству, к самоубийству, там, это уже как бы неважно. Потому что он находится в руках рока, в руках могучей страсти, и он неспособен ей сопротивляться. Это аксиоматика романтической литературы, в частности, поэтому чего там хорошего?

Для того чтобы уберечь людей от самоубийства, нужно водить их в морг. Нужно взять старшеклассников, повести их морг и показать им в течение 15 минут, с нашатырем пойти, конечно, там, с доктором, значит, висельников, резальников, всех этих вскрытых, там, значит, этих прыгнувших, разбившихся, этих за руки взявшихся, которые, там, с крыши прыгнули, каких-нибудь, там, романтическая пара какая-нибудь, там, всех этих, значит, фокусников нужно в мертвом виде показывать старшеклассникам.

Это и есть лучшая профилактика самоубийств. А читать «Страдания юного Вертера» — это провоцировать человека на какие-то глупые поступки. Это…

Вопрос: Ну, то есть это убрать, Вы считаете, надо из программы?

Прот. Андрей Ткачев: Это пер… Я считаю, что это громадная ошибка, которая коренится в том, что вся наша система образования и наша… образ нашего мышления находятся в сильной зависимости от новейшей эпохи европейского просвещения, и мы находимся в ментальном плену от некоторых древних установок.

Что касается электронных книг, то я просто человек другой эпохи. Я смотрю на то, как дети маленькие быстро разбираются с функциями телефонов, например, там, этих современных, да, они еще разговаривать не умеют нормально, они все это умеют, а я нет.

Я знаю на телефоне только СМС, телефон, все. Я больше ничего не понимаю там, но я могу научиться, потому что как бы я могу, если захочу, но я не хочу даже, потому что мне это неинтересно. А они уже иначе себя не представляют без этого.

Поэтому отношение к книжке электронной… Я хочу ее листать, я хочу ее нюхать, извините меня, потому что у книжки есть запах. Один и тот же автор в разных изданиях мне совершенно не нравится или нравится.

Например, сказки Льюиса когда я для себя открыл, то у меня было несколько изданий, которые мне очень нравятся — и иллюстрации, и шрифт, и формат книги самой, и поле, свободное от текста, значит, такое, и вообще, ну, все нравится мне в этой книжке.

А есть такие издания, которые я просто в руки брать не хочу. Хотя я люблю эту книгу, но она так гадко сделана, иллюстрации какие-то противные, значит, такие, и на уровне шрифта она тебе противна.

Книга — это живой человек, по сути, поэтому я старый человек в этом отношении, мне нравится книжка, газета мне нравится вот такая, вот такая, вот такая. Видели, какие в Америке газеты? USA Today 40 страниц, такая вот, понимаете? Значит, такие, они читают же, они, там, это все, понимаете?

Вопрос: Позвольте вопрос. Меня зовут Олег. Я доктор, хирург-стоматолог. Вопрос про авторов книги. Вот в одном советском фильме было сказано, что после жизни человека между двумя датами есть только прочерк.

Вопрос в том, почему одни люди могут оставить наследие в виде книги, хотя каждый имеет большой опыт, а после других людей только этот прочерк? Должен ли каждый человек стремиться к тому, чтобы наследие оставить в виде книги? Спасибо.

Прот. Андрей Ткачев: Нет, конечно, нет. Как Екклезиаст пишет: «Слова мудрых как крепкие иглы и вбитые гвозди, а составитель их от единого пастыря. Но составлять много книг — конца не будет, и много читать — утомительно для тела».

На русском языке у Екклезиаста в последней главе там есть такой пассаж: составлять много книг — конца не будет. И древние сказали: «Читать не многое, но много». То есть количество книг, которые ты читаешь, может быть очень небольшим — раз, два, три, четыре.

Есть такой, даже такой довольно дурацкий вопрос такой: «Какую бы книжку вы взяли, если бы вы оказались на необитаемом острове?» Да ты бы там бился головой о растущую пальму, на этом острове, значит, и выл бы волком, и не хотел бы читать никакую книжку. И вся жизнь твоя бы заключалась в поисках воды, жилья, питья, там, и забрасывания бутылок, если они, там, у тебя есть, с письмами, значит, чтобы тебя нашли.

Люди даже в отпусках не читают книжек. На каком острове? Зачем всем писать книжки? Вот ты стоматолог, ну, ты же тоже пишешь свою книгу на зубах пациентов. Ты пишешь, на самом деле, тоже очень важную книгу. Мы…

В каком-то смысле мы все пишем книгу. Асфальтоукладчики тоже пишут книги на асфальте, то есть как бы либо хорошую книгу, по которой ездить приятно, либо какую-нибудь, извиняюсь, желтую прессу, там, с ямами и выбоинами.

Не надо всем быть писателями. Это вообще непонятно, зачем это все писательство существует, вот. Непонятно же до конца, зачем оно.

Вопрос: А что отличает человека, который способен писать книги, от обычного человека? Есть у него какая-то особенность, характерная вот для всех авторов, например?

Прот. Андрей Ткачев: Легкое психическое отклонение — постоянная фиксация ситуации с точки зрения, что может войти в текст. У Чехова об этом хорошо сказано, у одного из чеховских персонажей, который говорит, что: «Я каторжник, раб, галерник. Тружусь, тружусь, пишу, пишу пишу.

Вот с вами сейчас разговариваю, а в это время замечаю, что облако на рояль похоже, а там горлышко разбитой бутылки блестит, и это все запоминаю, чтоб потом это в книжку записать, там, в это… в записничок, а потом из записничка в пьесу».

Писатель, по-хорошему, это вампир такой. Тот, который постоянно пишет, такой графоголик такой, да, который не может не писать. Он высасывает кровь из действительности, переваривает ее в своих… внутри своих вен и потом выбрасывает свое авторское видение мира.

Причем тот же Чехов — он же фабулы для своих рассказов искал всюду, прислушивался к разговорам друзей, некоторых из них в самом неприглядном виде выводил на страницах своих рассказов.

Роман одной незамужней дамы с художником Левитаном стал основой для одного из его рассказов. Они все с ним рассорились, они  все его, там, чуть ли не убить хотели. Он… Он все это узнавал, выпытывал, там, присматривался, так сказать, высасывал эту всю эту проблематику так, и так красиво это потом шлеп на бумагу, и в тираж, и за гонораром как бы, значит. А ты потом, дядя, мучайся, то есть тебя все узнали.

Есть такое писательство, но есть другое писательство. Есть концептуальное писательство, например. Там, тот же, например, Сенека — он не описывал драматургию человеческих отношений, он писал трактаты — о старости, о времени, о мужестве, о смерти. Это такая философская эссеистика в духе стоиков, стоицизма такого. Это другое писательство. Там морально-философская проблематика поднимается.

Здесь нужно просто быть благородным мужем, склоняющимся к старости по годам. То есть разное писательство есть, и оно, конечно, требует разных качеств у человека.

Вообще раньше разделяли людей на литераторов, писателей и сочинителей. Русский язык, богатый, великий и могучий, он разделял эти три вещи, и некоторых просто называли «сочинитель», то есть господин сочинитель.

Он сидит и выдумывает, что бы такого сделать плохого, там, как Шапокляк, значит, такая. Он выдумывает, там, роман-утопию, роман-антиутопию, там, пьесу футурологическую, там. Ну, Жюль Верн, например, это чистый сочинитель, не без дара пророчества, конечно.

А есть литераторы, это уже более широко. Здесь может быть литературная критика, здесь может быть публицистика, политическое писательство — тут много. То есть в любом случае, конечно, писательство предполагает целый ряд требований к человеку, и по образованию, и по ответственности за записанное слово.

Вот что все должны написать — это дневник и автобиографию. То есть каждый вправе вести дневник для дисциплины мысли, для самопознания, и каждый вправе написать свою расширенную автобиографию, если получится — литературную, для того чтобы себе самому дать понять, «откуда есть пошла моя такая несчастная жизнь».

Поскольку у нас все люди пришли к Богу во взрослом возрасте, и только-только пробивается, как свежая травка из-под асфальта, первое поколение людей, у которых верующие родители, эта вся остальная масса людей наших — это люди, рожденные в неверующих семьях, как правило, то все пришли к Богу в зрелом возрасте, со своими сложностями, трудностями.

Какая-то книжка помогла, кто-то за руку привел, какая-то болезнь была, какой-то страх, опасность, путешествие, хороший друг, там, старший наставник — у каждого свое. Вот это бы интересно было описать.

Вот, поскольку все умеют писать, это можно сделать, кстати. Поэтому, если вам будет не спаться, и у вас по случаю будет ручка и бумага, чистый лист, вот, или просто компьютер у вас будет под руками работающий, сядьте и напишите: «История моего приходи ко Христу».

Может быть, у вас получится только два предложения, как у Владимира Великого: «Я жил, как зверь, потом Бог меня призвал». А может быть, у вас получится длинный литературный рассказ.

И письма можно писать, не СМС-иться, значит, так, а письмо красиво написать, вот, с курьером отправить, цветочек вставить, значит, в тесемку, опрыснуть его духами. Ну, так, чтоб было в духе «Трех мушкетеров». А что ж, Шнура только слушать, что ли? Нельзя же жить так пошло, как живет современный человек.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Аделина. Я пианистка и преподаватель. У меня такой вопрос. Есть высказывание, и звучит оно так: «Чтобы стать образованным человеком, нужно прочесть всего 10 книг. Но, чтобы найти эти 10 книг, нужно прочесть тысячи».

Пожалуйста, вот посоветуйте, как быстрее пройти этот путь и найти эти 10 книг. И второй вопрос. Могли бы вы поделиться, пусть не 10-ю, но хотя бы несколькими книгами из Вашей личной библиотеки, которые вот Ваши настольные книги, и Вы постоянно к ним возвращаетесь?

Прот. Андрей Ткачев: Есть несколько принципов, мне кажется, того, что читать. Надо читать то, что проверено временем, то есть то, что не умерло в истории, то есть не ушло в балласт, вот не осело, как планктон.

Потому что ежедневно на-гора выдается издательствами огромное количество текстов, которые ложатся на полки и потом становятся интересными только узким специалистам, спустя даже какие-то 5-7-10-15 лет.

А есть литература, которая прошла сквозь века и осталась. Вот, например, когда Сервантес писал своего Дон-Кихота, да, он же написал роман о смерти целой эпохи. Это смерть средневековья, умирание рыцарства как явления.

И он там постоянно цитирует тех авторов, которых читал сам Сервантес, там, какие-то похождения рыцаря, там, такого, похождения рыцаря такого, там, доблестные подвиги рыцаря такого.

Никто из нас не читал эту литературу. Ее даже специалисты по медиевистике не читают, потому что очень… очень… Она, может быть, даже не переведена на разные языки. Как на латыни она есть, так она и есть наверняка. Она просто вне поля интересов широкого читателя.

А вот Сервантес остался, значит, такой, и возле него были писатели, и после него, и до него. Вот он остался, а их мы не знаем. Вот его нужно и читать. Если ты погрузишься потом в эту эпоху дальше, ты потом найдешь и его современников, там, его соседей, его друзей, его, так сказать, сотворчество, кружок.

То есть нужно читать то, что не исчезло во времени. Написана книжка, например, там, в XVII веке, а ее читают до сих пор. Это значит, в ней есть какая-то капля вечности, то, что не умирает, то, что интересно всем.

Допустим, мы читаем, там, Онегина, например, да? Красивый повеса, уставший от жизни, приехал, чтобы распорядиться наследством помершего дяди, в деревню. Уставший от разврата, залюбленный, заласканный, значит, женщинами, избалованный барчук, в которого влюбилась созревшая молодая девушка. В тиши, глуши душа ждала кого-нибудь.

Он благородно поступил с ней — отшил ее, потом зачем-то убил, там, своего товарища, вот, потом полмира облазил, как бы заглушая тоску этого бессмысленного убийства, а потом нашел ее уже созревшей дамой, замужем за другим человеком, понял, что он потерял все свое счастье. Все, собственно, вот и все.

А на самом деле, это энциклопедия русской жизни. Это такая красота! Эстетически, этически и провиденциально эта книжка выходит за рамки вообще любого жанра. И там, понимаете, что интересно? Вот читаешь, там, Достоевского, там: «Он снял сюртук и запахнул шлафрок».

Что он снял, что он запахнул? Вообще же непонятно, во что они одевались, чем отличается полька от мазурки, там. Он описывает бал, например, да, там. Почему польку сначала танцевали, мазурку потом, или наоборот. Как они, там, что они пили, между чем и чем они, значит, пили «Клико», а после чего и чего они пили, там, какое-то шампанское.

Там же все это ритуализировано. Есть свой ритуал у бала, есть свой ритуал у вечернего туалета, есть свой ритуал у дуэли. Это все описано там. Мы этого ничего не понимаем, потому что мы не были на балах, не стрелялись на дуэлях, не знаем, что такое шлафрок и, там, сюртук, но то глубокое, что там есть, оно нас заставляет и плакать, и смеяться, и мы чувствуем, какая это великая вещь.

Вот это вечная литература. То есть ты уже ничего не понимаешь, что там было, в этой эпохе, во что одевался сервантесовский Дон-Кихот, на каком коне он ездил, там, каким овсом он кормил своего коня. Ты не жил никогда в Испании, ты не понимаешь, откуда он идет, там, из Толедо, там, куда-то — это неважно.

Ты проникаешь в глубину, потому что автор сказал больше, чем просто описал какого-то чудака с тазиком на голове. У него был тазик на голове вместо шлема. Это не просто чудак, это такая фигура, которая будет на этом… на этом Росинанте через всю историю идти, он никогда не постареет. Вот это вечная литература. Она имеет в себе нечто такое, что не умирает при перемене эпох. Вот уже космические полеты появились, вот уже, там, то…

А знаете, что, когда космонавтов готовят к полетам, то их испытывают на разные способы — температурные перегрузки, там, и там, в частности, есть такое сидение в темноте при полном молчании. Такая барокамера, в которой их испытывают психологическую выносливость.

Они сутками сидят в кромешной тьме, как на дне Мирового океана, без единого звука, то есть там такое вот. То есть человек может сойти с ума там. Там теряется ход времени, то есть ты не понимаешь, сколько прошло — минута, или пять, или два дня, или месяц. Они не знают, сколько они просиживают. Они там чокаются, многие, конечно.

Вот был такой Герман Титов. Его назвали Германом в честь пушкинского Германа из «Пиковой дамы» — папа очень любил русскую литературу. И он знал наизусть «Евгения Онегина». Чтоб там не чокнуться, в этой барокамере, он его читал наизусть, раз за разом, там, раз за разом, несколько дней сидел как бы и читал, спасался им, понимаете?

Оно, оказывается, спасти может человека. Это великая литература. Вот надо и искать не то, что сегодня написали, а то, что уже отстоялось и отслоилось. Раз оно не умерло, значит, в этом что-то есть, даже, если ты не понимаешь, что.

Вот я, например, читаю «Гаргантюа и Пантагрюэль». Ну, это невыносимо сложная книжка для современного читателя, невыносимо сложная книжка, однако она невыносимо важная, и, там, можно, там, потом уже и к Бахтину перейти, там, про смеховую культуру средневековья. Она не умерла и не умрет.

Вот мой вам совет, что читать — читать то, что выжило, то, что сохранилось, потому что остальное под знаком вопроса. А вдруг это просто словесный мусор? Так что читайте вечные книги. И блажен муж, который берет в руки, например, там, Гомера.

Чего ради? Возьми Донцову. Донцова пишет про то, что происходит сегодня, а мне интересно, значит, как, понимаешь, Улисс вот возвращался, значит, к себе на Итаку, потому что первый, на самом деле, европейский роман о возвращении человека.

Так что новая книжка — это то, что ты не читал. Новая — это не то, что рекламируется современным издательством: «Бестселлер, только что выпустили, — там, значит, — спешите купить». Это новое с точки зрения хронологии, но в принципе новое — это книжка, которую ты еще не читал.

«Не читал Гомера?» — «Не читал». — «Значит, почитай, это новая книжка». Правильно? Правильно. Вот такие два момента.

Вопрос: Меня зовут Дмитрий. Вопрос такой: почему западная литература, ну, например, на примере классики, намного интереснее, нежели отечественная? То есть почему стремление у человека нашего отеч… российского больше к Западу, нежели к российским книгам?

Неужели наши сложнее читаемы, нежели Запад, там все просто? Соответственно, после чтения книг там же начинается размышление. То есть у них совсем чуть-чуть по-другому, нежели у нас.

И второй вопрос легкий. Я про будущих детей. Как привить так, чтобы ребенок вырос на правильных книгах… как сказать… по христианской вере?

Прот. Андрей Ткачев: Запад отличается от нас уже хотя бы тем, что глубокий интеллектуальный труд у него начался, как минимум, на полтысячелетия раньше, чем у нас.

То есть у нас первый университет — у нас это Московский, 1775 год, а университеты начали разрастаться, как грибы, по Западной Европе примерно с XIII века. XIII-XIV век — это уже все уже было как бы. Уже Оксфорд, Кембридж, там, и Саламанка, и Ягеллонский, там, Падуанский, и так далее, и тому подобное — это уже все пошло, пошло буйным цветом.

Поэтому, соответственно, мы опоздали в этом… в этой работе на хороших полтысячи лет. Но потом у нас был русский Ренессанс, XIX век, в музыке, живописи, литературе, и в науке, и во всех остальных вещах, когда мы за неполных 100 лет сделали рывок и выровняли отставание.

Поэтому в лучших произведениях своих русская литература не отстает на сегодняшний день от западной, хотя и отличается. Отлича… отличие именно культурной тяглости, плюс у нас еще, вы знаете, что было, да? То есть у нас литературный процесс естественный был прерван какое-то время, и идеология накладывала свои нюансы.

Что по части второго вопроса, я думаю, что каждому возрасту необходимо подбирать свои книги. Мы начали со сказок, говорят, сказку надо читать, это понятно Причем хотел бы я вот что сказать.

Не увлекайтесь современными красотами для ребенка, вот когда придется вам заниматься с детьми книжками, со своими или чужими. Вот видели современные детские магазины? Ведь индустрия товаров для детей — это какое-то, не знаю, что. Еще такого не было никогда, чтобы такое изобилие товаров для детей.

Люди стремились быстрее повзрослеть. Они, там, как-то, они… Раньше, там, все по-другому было. Они ходили босиком, босиком, потом одели батькины сапоги как бы и стали взрослыми сразу лет в 10, там, как мужичок с ноготок.

А сейчас нет, сейчас это… инфантилизм этот развивается, там. Вот тебе это, и это, и это, и это, и это, и это — там миллион наименований для детей. В книжной области то же самое. Там книжки и вот такие, и рассякие,  и с раскрасками, книжки говорящие, книжки поющие, книжки пищащие, там, книжки такие яркие, что хочется их обнять и спать с ними, значит.

Только почему-то никто не спит. Их, там, полистал, полистал и выбросил, другую дайте. Происходит какой-то обратный процесс. Хотели одного — получилось, как всегда.

А вот настоящая книжка, вот эта вот нормальная, драная такая, которую еще бабушка читала, там, или дедушка, она жива, и вот к ней нужно приучать, к письменному тексту, вот к тексту, к разговору со смелыми буквами.

Буквы же смелые, они же говорят одно и то же всем. Они не кривят душой ни перед кем. Царь будет читать книжку, или будет читать книжку дворник на дежурстве, книжка говорит ему правду. Она… То, что там написано, то она ему и говорит.

Вот этот разговор с текстом, работа с текстом, вот это то, что нужно ребенку. Поэтому в отрочестве нужно обязательно начитаться приключенческой, путешественнической, природоведческой и всякой остальной литературы, раскрывающей перед ребенком мир из области своей детской комнаты, своего двора, своей школы до всей вселенной.

Если этого мальчик или девочка вовремя не прочитает, он будет, так сказать, иметь некую лакуну в сознании, у него будет потеря. Потом, в юности нужно обязательно читать поэзию.

Кто из вас пробовал писать стихи? Стыдно, да? Эту чушь, которую мы пишем и называем стихами, нужно сжечь, но не писать их нельзя. В 13-14-15 лет человек должен писать стихи. Потом он должен сохранить их лет до 18-ти, потом прочесть и уничтожить. Значит, палочками унести на огород и сжечь их, потому что не стихи это, это какой-то ужас. Это… это ничто, да это… то есть это просто не поэзия.

Поэтому вот в 17-18 лет нужно человеку дать стихи, хорошие стихи. У него душа к поэзии раскрывается, он влюбляется, мечтает, он что-то думает и мучается. Он думает, как же, что же? В это время поэзия — это самое лучшее лекарство. На, читай, читай, там, Мандельштама, там, читай Торквато Тассо, там, кого хочешь, читай, значит, читай Гарсиа Лорку, там. Может быть, выберешь своего поэта, будешь всю жизнь его любить.

Потом, параллельно с взрослением, нужно читать серьезную литературу. Здесь может быть и политическая аналитика, и хорошая историческая литература. Здесь может быть хороший роман, то есть длинная книга. Это может быть классика, там, в области драматургии.

В это время уже можно и в театр пойти. Прочесть «Три сестры». Прочел — ничего не понял. Пошел, посмотрел, еще меньше понял. Потом пошел в другой театр — а, вот оно что! Вот здесь понял. Это же надо… это же работа.

Одним словом, нужно расти в чтении. Вот всем вам даю такую задачу. Значит, есть такой рассказ у Чехова про одного студента, который как-то раз, там, на пирушке, там, знаете, да, кто-то знает, поспорил на какую-то огромную сумму денег, что он согласен не выходить из закрытого помещения, например флигеля, или какого-нибудь, там, домика, сторожки, если ему будут давать, там, еду и книги.

И он, по-моему, обрек себя на заключение. Там, какой-то богач говорит: «Спорим. Вот у меня сторожка, там, в саду. Допустим, 20 лет или сколько, там». Он говорит: «Спорим, не выйду».

Они спорили о смертной казни и о пожизненном заключении. Он говорит: «А чего такого страшного в пожизненном заключении? Я просидел бы в тюрьме, — говорит, — хоть всю жизнь, только давайте мне еду, — и он на скрипке играл, — скрипку, ноты и книжки, которые я захочу».

Он говорит: «Да-да, это ты сейчас так говоришь. А ну, спорим». Он говорит: «Спорим, там, на миллион рублей, — ну, в старых деньгах, в царских, — или, там, на полмиллиона, ну, какая-то сумма большая».

И вот заперли его, и вот там дальше Чехов расписывает, что он читал. Это очень интересно. Я сейчас не буду вам, может быть, этого всего пересказывать, потому что он читал сначала все запоем, все подряд.

Потом начал брать серьезные издания. Он стал изучать физику, химию, медицину, всемирную историю, стал языки учить — латынь, греческий, еврейский, там, французский, итальянский. Потом бросил все и два года вообще ничего не читал.

Потом взял и читал Библию пять лет и только, кроме Библии, вообще ничего не брал в руки, потом взял богословскую литературу читать, потом опять ничего не читал. Такой очень интересный гармоничный волнообразный процесс какой-то.

А что, в общем-то, читает человек по мере своего роста? На каком-то этапе он вообще ничего не читает, такое бывает. То есть, либо он уже все знает, либо он настолько глупый, что он ничего знать не хочет, либо он уже насытился знаниями, такое бывает. Он хочет птиц слушать.

То вот ребенку нужно потихонечку расти с книжкой в руках. Он хочет, чтобы папа ему читал, там, или мама. В любом случае, даже, когда мы телевизор смотрим, мы же текст усваиваем.

Что первично по отношению к фильму? Сценарий. Самая тупая кинолента и самый большой шедевр всегда начинаются со сценарной работы. Потом этот сценарий визуализируется, озвучивается, раскрашивается, режется, монтируется, и мы смотрим оживленный текст и ничего другого.

Тексты мы смотрим везде. Реклама — это текст? Текст. За хороший слоган рекламный можно получить большие деньги. Это хорошо придуманный текст, который бьет в голову и в голове остается. Это искусство, словесное искусство. Любое кино — это текст.

А то, что мы говорим, это текст или не текст? Текст, просто корявый, текст двоечника. Но он может быть и красивым, например, речь оратора, например, там, или какого-то парламентария, высокого парламентария. Ее можно прямо за ним записывать, потом издавать отдельной брошюрой.

Так раньше было, и в Риме, значит, и в Греции, и так далее. Они говорили такие тексты, которые можно смело было записывать и на печатный станок нести. Так что мы везде с текстами общаемся, и вот нужно учить человека с текстом работать.

Тут, знаете: «Ладушки, ладушки, где были?» — «У бабушки». — «Что если?» — «Кашку». — «Что пили?» — «Бражку». — «Полетели, полетели, на головку сели». Слушайте, оказывается, это какой-то древний текст о почитании предков.

Вполне возможно, это закодированный для детей текст о хождении на могилы к бабушке, а хлопками все язычники привлекали внимание богов. Это ритуальное действие. И когда аплодируют в театре, там, или где-то, это тоже ритуальное действие.

Синтоисты до сих пор в своих храмах хлопают, чтобы Бог обратил на них внимание. И вот они хлопают, приходят на могилку к бабушке, а на могилах всегда ели и пили. Наши, значит, дикари до сих пор едят и пьют на могилах. На Пасху приходят, водку пьют, яйца крашеные едят.

Ну, это языческое, древнее, оно в крови живет. Пошли к бабушке, в ладушки поигрались, пили бражку какую-то, ели кашку, а потом благословение получили. Полетели-полетели, бабушка благословила, видимо, их, там, из-за гробика, и они пошли, довольные, домой. Это… это не детская считалочка, это что-то… И такие сказки все.

Когда, например, Святогор-богатырь передал свою силу Илье Муромцу, слышали вы такую сказку? Как он говорит: «Илюша, вот тут у меня гроб есть, сейчас я, — говорит, — хочу в него влезть, там, как он мне, подойдет?» Влез. «О, точно, прямо по мне. А накрой-ка ты меня, Илюша, крышкой. Как она, закроется?»

Он закрыл, а крышка срослась с боками. Говорит: «Открывай крышку». Он говорит: «Не могу». — «Руби». Он рубит, а она не рубится, как железная стала. Он говорит: «Видно все, Илюша. Видно, в этом гробу мне оставаться, — говорит, — к щелке наклонись, я тебе силу свою вдуну».

Тот наклонился, он ему вдул. «Еще наклонись, еще». Говорит: «Больше не могу». Говорит: «Правильно сделал. Если бы я тебе еще вдул, ты бы умер. Столько силы не бывает у человека». Говорит: «Это что?» Говорит: «Теперь бери меч мой и иди, врагов круши». Говорит: «Это что такое?»

Святогор — это афонская горя, святая… святая гора. В гробу лежать — это схиму принять. Схимники же в гробовые одежды одеваются. Оттуда, из-под схимнических одежд, святой человек дует, силу дает воину, для того чтобы воевать. Говорит: «Иди, давай, я тебе силу дам».

Схимник молится, воин меч берет, пошел воевать. Это что, сказка, что ли? Сказка, конечно. Ее можно прочесть, на уровне сказки так и остаться, а можно дальше пойти.

Поэтому в старости опять нужно к сказкам вернуться, только уже, желательно, с внуками. Потому что ты будешь стоять, например, там, Божена Немцович на лавочке в 72 года, то… то будет как-то так смешно для твоих ровесников.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Ульяна, я преподаватель литературы. Как-то, анализируя со своими учениками произведения антиутопии, в жанре антиутопии, мы пришли к выводу, что в таких жанрах, что в фильмах, что в книгах, произведения литературы и читающий человек становятся образом врагов человечества и врагов общества, вот антиутопического.

Вот скажите, пожалуйста, в чем причина, почему же книга и читающий человек — это зло? Ну, для… для жанра антиутопии, я еще раз говорю.

Прот. Андрей Ткачев: Для антиутопии, для антиутопии. Если помните, там, жгут книги у Брэдбери в «451 градус по Фарегнейту». Что им заменяет книгу? Им заменяет плазменный телевизор во всю стену.

Вопрос: Да, и ракушки тоже.

Прот. Андрей Ткачев: И те, которые из них победнее, те имеют одну стену телевизионную, а которые побогаче, 2 или 3. А верх мечтания для всех — иметь 4 стены телевизионные во всем доме, для того, чтобы, заходя домой с работы, ты погружался в семью, в интерактив, так сказать, вечных сериалов, и эта так техника позволяла как бы участвовать в этих всех сериалах. Они как будто с ними разговаривали, там никакая книжка уже не нужна.

А те, кто читал, они как бы бунтовали против этого общего порядка, они становились свободными. Есть такая фраза, что тот, кто читает книжки, всегда будет управлять теми, кто смотрит только телевизор.

То есть, если взять даже такую теорию управления массами, то для наиболее удобного управления массами массы должны быть примитивизированы, и, так сказать, работать на такие… на коротком поводке, на простых командах. «Это враг, ату его», там, «это плохо, тьфу туда, плюньте туда», «это хорошо, бежим туда». «Стоп, больше не бежим. Это уже плохо».

Для того чтобы большими массами так управлять, уже не нужен репрессивный аппарат. Здесь нужны денежные механизмы, там, механизмы штрафов и поощрений и манипулятивные информационные технологии.

А для того, чтобы быть свободным человеком, нужно уметь анализировать информацию. А книжка как раз и дает человеку внутреннюю свободу. Она делает его занятым, она удаляет его от ненужных сообществ, она заполняет внутреннюю пустоту.

Книжка вообще совершает великое дело с человеком, и она дает ему очень много такого, что, в общем-то, лукавому не нравится, конечно же. И все эти антиутопические общества, которые описаны у Хаксли, там, и у Брэдбери, и у других, у Замятина — они, в общем-то, тоталитарные общества, цель у которых — свести человеческую жизнь до инстинктов, максимально их удовлетворять, ну, а там, дальше, все печально, вот.

И свободный человек, конечно, он имеет внутреннее иное наполнение. Без книжки здесь не обойдешься. Впрочем, знаете, однажды к Антонию Великому пришли великие люди — философы, ученые, и спросили его: «Слушай, откуда ты все так знаешь? Ты, что, читал книжки, что ли? Ты же вроде неграмотный человек. Ты читал, там, Аристотеля, Платона, там, что-то еще?»

Он говорит: «Конечно, нет». Он говорит… Он спросил их: «А что первее… первичнее — ум или книга?» А они говорят ему: «Ну, конечно, ум, потому что книги пишутся из ума вот». Он говорит: «Следовательно, тот, кто очистил ум, в книгах не нуждается». Они говорят: «Да», — и ушли.

То есть, есть еще и другие пути. Вы встречали когда-нибудь людей, которые мало читали, но были очень умные? Это вам повезло, потому что есть такие люди, но их, правда, надо еще поискать, но такие есть. А может быть умный человек дураком? Да. То есть, есть такая пословица: «Умная голова дураку досталась». То есть вроде ума палата, а как бы болван болваном.

Я постоянно таких людей встречаю. Их, кстати, все больше и больше становится. Говорит: «3 языка, 6 дипломов как бы, а дурак дураком как бы». Не… не… не может как бы ни друзей нормальных найти, куда ни пойдет, везде ногу сломает как бы. Ну, в общем, ну, бестолочь.

Есть еще, когда ум за разум зашел, еще есть такое, знаете, то есть в народе же понимали прекрасно, что есть ум, есть разум. Ум — это большое, а разум — это маленькое. Разум — это практичное такое, как шуруп закрутить, например, там, как сандаль застегнуть — это разум, как кашу вскипятить, например, там, как на работу не опоздать. То есть это разум, для этого разум нужен.

А ум — это то, что уже к Богу, к людям, как жизнь построить, как невесту найти, там, как профессию выбрать. Это уже ум, это не разум. Так вот, есть те, у которых ум за разум зашел, то есть его как бы и нету совсем. Разум остался, а ума вроде бы и нету.

То есть большие вещи человеку непонятны, у него все только в разум, ну, в землю, ну, такое, знаете, знает, где купить, там, как продать, куда поехать, там, какой отель лучше, там — все знает. А чуть шаг вправо, шаг влево, значит, такой, а он дурак, а с ним говорить не о чем больше, понимаете. Есть такое? Есть такое, конечно.

Так вот книжка — она как раз по части ум, она дает ум, а не разум. Если ты прочел что-нибудь такое и заплакал, вот сидишь, читаешь и плачешь, например, там. Я как сейчас помню, как… как мой товарищ один, значит, брутальный бородатый мужик, плачет.

Сидит, плачет, читает, плачет. Я говорю: «Да что ты плачешь?» Он говорит… Вы себе не представляете, он отрывает мокрое лицо от книжки и говорит: «Стирфорт обольстил малютку Эмли». Дядька вот такой вот сидит… Кто обольстил кого? А он там живет, понимаете?

Ему бы… А ему больно, да, там, невинная девочка обольщена, там, значит, таким прожженным негодяем, вот, и брошена, обольщена и брошена как бы. И он расчувствовался и заплакал, понимаете?

Это ему в жизни ничего не даст как бы практично, как бы. То есть он не сможет, например, с этим знанием, например, устроиться на более оплачиваемую работу, правильно, но это делает его человеком.

Знаете, что на пьесы Шекспира ходили специально полицейские, сыщики, искать убийц? Потому что, когда какие-нибудь драмы шекспировские ставились на сцене, то, если вдруг среди зрителей попадался убийца, он, например, смотрит, там, допустим, Ричарда III, как там кого-то душат или режут, а он сам недавно кого-то задушил или зарезал, он так…

Как бы это все так красиво, так все это было преподано как бы, что он сам себя узнавал в этом происходящем на сцене, начинал плакать, каяться, говорить, там: «Я не виноват, — что-то такое, — я не хотел», — такой.

И вот тех, кто сильнее всего плакал на сценах убийства, шпики тут же скручивали, вели и спрашивали, узнали, откуда, кто, чего, и таким образом ловили убийц.

Потому что сценическое действие так их раскрывало, что эти люди, кровью запачканные как бы, они вдруг начинали плакать, как дети. Они  узнавали себя в том, что происходило на сцене. Понимаете, в чем сила искусства?

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Артем. Я инструктор групповых программ в фитнес-клубе. Вот. Вопрос таков. Книги — конечно, это хорошо, и многогранные люди правят миром, но вот Книга жизни — как туда попасть, чтобы написали имя свое и…

Прот. Андрей Ткачев: Ты имеешь в виду ту книгу, по которой будут судимы мертвые и живые?

Вопрос: Да.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, безусловно, туда надо быть вписанным.

Вопрос: Это наша главная задача, всех верующих.

Прот. Андрей Ткачев: Да, конечно, безусловно. Конечно, безусловно. Крещение и жизнь согласно… То есть вера, покаяние, милость — это самые опорные вещи евангельские.

Христос есть имя под небом, которым подобает спастись, и другого, иного нету. То есть Книга Деяний, глава 4-я, стих 12-й. Нету другого имени под небом, которым подобает спастись. Это имя Иисус, вот с именем Иисус нужно жить.

Во имя Иисуса нужно креститься: «В смерть Его крестихомся, и во Христа облекохомся». Значит, в оправда… в Его смерть и в Его оправдание, в Его воскресение. С Ним жить, Ему служить, перед Ним каяться, и Ему кланяться.

Его заповеди исполнять и таким образом достигать того, чтоб мы были записаны в Книгу жизни не карандашом, чтоб потом можно было вытереть ластиком. Потом некоторых стирают оттуда, а некоторых это по карандашному обводят уже…

Вопрос: Каллиграфическим почерком.

Прот. Андрей Ткачев: …хорошим красивым чернилом каллиграфическим почерком, да. То есть «навеки зачислен в списки части». То есть все, оставайся.

Я думаю, как-то так, потому что многих-то… «Да я ж там есть, поищите, — а тут на любом пропускном пункте, там, допустим, там, — я ж записывался, ну, я ж… меня ж там… я ж там должен быть».

Вот представьте себе, там, тебе надо лететь куда-нибудь, а на регистрации тебе говорят: «Вас тут нету». — «Ну, как же? Ну, вот у меня вот здесь билет, вот». — «Ну, нету Вас». Или вот на пропуске каком-то: «Да нет Вас здесь». — «А я уверен, что я там есть».

А в рай — можете себе представить, кошмар какой? Да. Поэтому сначала, наверное, записывают нас как бы карандашиком, потом либо вытирают совсем, либо заносят как бы уже красиво и по-настоящему. Но сама Библия интересна, ведь она же не просто книга. Это же… слово «Библия» — это же «книги» в переводе.

Вопрос: Там в одной Книге, я считаю, миллион. Все, можно не читать ни Гете и так далее, ни Достоевского. Будешь читать Библию, и будешь умным рассудительным человеком.

Если, ее читая, вот каждый раз ее читать, можно по-всякому понимать, по-разному доходить до какого-то момента. Допустим, прочитал притчу, что-то не узнал. Прочитал на сотый раз — уже, ага, вот тут уже понял, да.

Прот. Андрей Ткачев: Да и нет. Дело в том, что мы не сможем ничего не читать, кроме Библии. У Вас есть специальная литература на работе, которую Вы обязаны прочесть?

Вопрос: Да.

Прот. Андрей Ткачев: Конечно. И у каждого из нас — и у зубного техника, и у преподавателя литературы, там, и у бизнесмена, там, у него есть своя специальная литература, которую он должен читать. То есть уже что-то, кроме Библии, ты должен будешь читать. Поэтому совсем ничего, кроме Библии, уже читать не получится.

Был такой святой Николай Сербский. Он сказал: «Возьмите Библию и прочтите ее. Потом отложите ее в сторону и не читайте ее. Не читайте ее год, два, три, не читайте. В это время читайте все, что угодно.

Читайте беллетристику, классику, поэзию, там, политические статьи, экономические статьи, не знаю, там, ну, что хотите, читайте. Потом это все опять отложите в сторону, возьмите Библию и опять прочтите Библию. И вы почувствуете, что такое слово Божие».

Потому что слово Божие сияет, сияет именно на фоне слов человеческих. Ведь простые-то слова, слова-то какие простые! Ведь набор библейских слов ведь гораздо меньше. Лексика библейская — она ведь уже, например, чем, опять-таки, язык Шекспира. Он же богаче по словесному выражению своему.

Или, там, скажем, язык Толстого. Есть же такое понятие, да, что язык Пушкина, язык Толстого, язык, допустим, там, того-то, так вот, язык Толстого — он по словарному набору богаче библейского. Там гораздо больше терминов, выражений, слов, интонаций, оттенков и выра… Больше, ну, больше. Библия очень простая вроде бы.

Вопрос: Ну, Иисус выражался кратно и по существу.

Прот. Андрей Ткачев: Да, но ведь не только Иисусовы слова в Библии есть. Там же есть и до него, и Моисей там есть, и Давид там есть, и так далее. Дело не в этом. Дело в том, что слово Божие узнается как Божие не сразу, не сразу.

Есть такое желание опроститься, такое, в опрощенство впасть. Как Григорий Сковорода, взять котомку, одеть лапти, в котомку положить, значит, это самое… одну только Библию и дудочку, и пойти гулять по свету, набираться ума как бы, значит, прислушиваться к птичьему гаму.

Но, во-первых, это не каждый может, а во-вторых, это необязательно ты наберешься ума, потому что можно ума набираться и по-другому. И опрощенство — это опасный путь.

Я думаю, что надо читать, особенно в нашем информационном мире, в котором мы постоянно натыкаемся на тексты. Вот, например, выборы очередные. Политические программы — это тексты? Тексты, конечно.

А скажем, там, прием на работу, допустим, там, правила поведения в фитнес-клубе том же — это текст? Текст. Его нужно уметь прочесть, проанализировать, понять, отсеять воду от самого важного, понять, что здесь самое главное, в этом. Эта работа с текстами очень нужна человеку.

Человек Библии, читающий Библию — он как раз-то и… ему не дано быть простым. Современному человеку не дано быть простым. Забудьте про простоту в каком-то смысле, потому что у нас не получится быть такими простыми, как, ну, тот же Илья Муромец или Микула Селянинович, понимаете?

В слишком сложном мире мы живем, поэтому нам как раз нужно из этой… сквозь эту сложность продираться до простоты, добираться до нее. Это большой, такой особый труд. Тут пока, например, научишься…

Поставьте себя на место, условно говоря, образно, человека XIX века, чтобы вы оказались в мегаполисе, например, спустились в метрополитен. Да у вас будет шок просто, просто шок.

Я не знаю, что вы будете делать. Наверное, выбежите на улицу и начнете кричать дурным голосом как бы: где, а что здесь как бы? А мы в этом живем, и нам вроде уже нравится. На самом деле, душа же мучается, мы же не для этого созданы. Человек же хочет по-другому жить. Он слышит одни механические звуки, на него лавинообра…

Вопрос: Шум, шум этот надоел.

Прот. Андрей Ткачев: Шумы, скрежет, лязг, там, и так далее. Он дышит какими-то газами выхлопными, на него лавинообразно обрушивается огромное количество информации.

Вы замечали, как устает человек в городе, как он просыпается уставшим, невыспавшимся? Как хорошо высыпаться за городом, если кому-то есть такая привилегия. На отдыхе как хорошо спится, и как рано просыпаешься. Валишься с ног в 9, просыпаешься в 6 за… на зорьке, значит, там, даже раньше, может быть.

И это и есть жизнь, на самом деле, потому что мы должны были бы так жить. Поэтому эта простота, при которой вот небо, вот земля, вот крынка с молоком, вот свежий хлеб, вот моя жена, вот колодец, вот поле, которое я обрабатываю, а вот моя святая Библия, и больше ничего не нужно.

Фу… Так не будет, будет по-другому, будет сложнее. Будет — через два часа самолет. Быстро в такси. А по дороге уже можно что-то почитать. Прошел регистрацию, сел в кресло, застегнули ремни, достал Библию и читаю. Будет вот так.

Будет сложно, а потом перепады, часовые пояса, взлет, посадка, там, такое, и, там, конференции и переезды, и потом обратно такой. А потом в перерывах Библия. Вот так будет. А роса будет редко, и крынка с молоком свежим будет редко, все чаще с пальмовым маслом. Эпоха подделок, ну, что ты сделаешь? Эпоха фальши и подделок.

Ну, что, друзья? Тема бездонная, тема нескончаемая. Мы ее только начали. И, конечно же, мы ставим… здесь мы ставим многоточие, здесь у нас конец куплета.

Мы будем сейчас заканчивать, друзья мои, поскольку, ну, вот пришло время сжаться этой нашей гармошке. Мы продолжим в следующий раз на эту же тему, а может быть, на другую, но я прошу вас отметить такой важный факт, что в XXI веке молодым людям — фитнес-тренерам, зубным техникам, бизнесменам, менеджерам, преподавателям интересно говорить на любые темы внутри религиозного дискурса.

Это очень важно. Читайте книги, читайте хорошие книги, пока есть время, пока не поздно. Это фактор внутренней свободы. До свидания!