Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Если я люблю футбол, я знаю о футболе все и даже больше. Если я люблю машины, я знаю о машинах максимально много. Если я люблю свою Родину, я должен о ней как можно больше знать. Об этой элементарной вещи мы сегодня поговорим в нашей аудитории на передаче «Встреча».

Здравствуйте, дорогие друзья! Итак, я повторю главный тезис: любишь — значит, знаешь. «Математику не полюбишь, пока не узнаешь, а Бога не узнаешь, пока не полюбишь», — так говорил Блаженный Августин. Родина — она такая, то есть там с любой стороны иди. Если любишь — узнавай, если знаешь — полюбишь.

Насколько вообще мы патриотичны в плане знания? Не в плане, там, криков до хрипоты, а в плане знания и желания узнавать больше, в плане сострадания к прошлому своей Родины, к знанию ее темных и светлых сторон.

Ну, и потом мы перейдем к вопросу малой родины, то есть того места, где каждому Бог благословил родиться, насколько она нам близка, насколько мы о ней знаем. Вот об этом я хочу услышать вас, и мне кажется, нам будет, о чем поговорить. Это очень важная вещь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Инна. Я прихожанка храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке. У меня…

Прот. Андрей Ткачев: Есть такой храм, да.

Вопрос: Вы хорошо с ним знакомы. Я вообще родилась в Грузии, в Иверии, вот. Могу бесконечно говорить про свою малую родину, но у меня вопрос…

Прот. Андрей Ткачев: И Вы владеете грузинским?

Вопрос: Да, я в школе учила. Не очень хорошо, но, тем не менее, немного все-таки помню. И когда я туда приезжаю, через несколько недель начинаю понимать и даже разговаривать.

Вы знаете, я очень много времени провела в Америке. Я там училась, я очень много там путешествовала, и, вы знаете, я заметила такую странность. В Америке нас любят, но мы не любим американцев.

Даже вот взять мою семью, моих каких-то знакомых, которые в Америке не были, но при этом американцев ненавидят, и патриотизм их заключается не в любви к своей Родине, а в ненависти к другим.

Но в Америке я не увидела ни в ком к нам… Ну, к нам относятся как к странным иногда, но, тем не менее, нас не ненавидят, нас не не любят.

Прот. Андрей Ткачев: В каких городах и штатах Вы учились?

Вопрос: Я училась в Лос-Анжелесе, в Калифорнии, но тем…

Прот. Андрей Ткачев: В Калифорнии.

Вопрос: Кроме этого я еще была в Майами, в Нью-Йорке, еще была в Теннеси и в Неваде. Вопрос в том: почему иногда наш патриотизм заключается в ненависти? Не в любви…

Прот. Андрей Ткачев: К своему, а к ненависти к чужому.

Вопрос: …к своему, а к ненависти к чужому. Как с этим бороться, как прививать любовь к себе в первую очередь и любовь все-таки к ближним, даже если это какие-то наши политические враги?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, мне кажется, тоже очень важно это. Спасибо, да, хороший вопрос.

Вопрос: Спаси Господи.

Прот. Андрей Ткачев: Если я не ошибусь, то, мне кажется, вопрос здесь в агрессивном невежестве. Это деление на «свой» и «чужой» — как бы оно противоевангельское, конечно, потому что у нас есть одна из таких кричащих притч — это притча о милосердном самарянине.

Слово «самарянин» было оскорбительным для уха евреев, и когда Христа хотели оскорбить, Его называли: «Да Ты самарянин вообще-то», — то есть это что-то такое вообще фантастически оскорбительное. Однако Он в притче показывает, что самарянин сжалился над избитым и совершим ему целый ряд милостей. Там, промыл раны, посадил на осла, и заплатил за него, и привел в гостиницу.

Мы должны, по идее, не делить людей на «свой» и «чужой», должны иметь некое вдумчивое разумное чувство, отношение ко всем окружающим. При этом, конечно, мы не сможем одинаково относиться ко всем, это неправильно.

Если человек одинаково относится ко всем, это сумасшедший, чтоб вы имели в виду, потому что к начальнику и подчиненному нужно по-разному относиться, к маме, и к папе, там, и к брату по-разному, да, там, к чужому и к своему по-разному.

Но то, что не должно быть агрессивного невежественного поведения, агрессии такой, значит, то, конечно, я согласен. Это именно от незнания. Надо разделять государственную политику и простого гражданина, и так далее, и тому подобное. То есть хорошая вещь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Антон, я футболист. Мне кажется, что полезный опыт пребывания за рубежом — это ты начинаешь по-настоящему любить свою Родину.

Прот. Андрей Ткачев: Совершенно верно. Опыт разлуки возникает, и возникает опыт знакомства с чужим, то есть чужое перестает быть чужим.

Помните, как раньше на картах, до открытия разных континентов, как европейцы изображали неизвестные земли? Они писали “terra incognita”, то есть «земля неизвестная», и населяли эти страны рисунками чудовищ, которые там жили — люди без головы, с глазами на плечах, люди с тремя ногами, люди с тремя глазами, люди без ушей, люди, значит, без носа, со ртом на макушке.

Они фантазировали о том, кто живет на тех землях, где не живем мы, потому что те люди казались им чудовищами. Итак, чудовищами считали белые черных у себя во времена сегрегации. Ну, нельзя было в одну и ту же уборную общественную зайти, например, черному и белому, то есть уборная для черных, уборная для белых.

Так же кафе, так же входы в автобус, потому что они искренно считали, что это какие-то чудовища, недочеловеки, с которыми белому человеку просто опасно и грешно общаться вместе.

Но потом это смылось, да? Растерлась эта граница как бы, слава Богу. Это, в общем-то, от незнания, поэтому путешествие дает нам два плюса: это тоска по своему и удивительное узнавание чужого.

Вопрос: Я бы еще хотел сказать, вот Вы сейчас затронули про terra incognita и чудовища. А Вам не кажется, что сейчас вот мы возвращаемся именно к этому? Потому что, например, побывав в Австрии и увидя, что на светофоре изображены мальчик с мальчиком вместо мальчика с девочкой, то есть, ну, просто стоят два мальчика, держатся за руки, ну, это как-то странно для нас.

Прот. Андрей Ткачев: Это странно, безусловно. Ну, поэтому любовь должна быть зрячей, и знание должно быть зрячим, потому что человек, который не знает, он все отвергает, а если он вдруг узнал, он может все принять. То есть это такой аскетический принцип — нельзя принимать и отвергать полностью все, нужно действовать избирательно.

Советский Союз, когда разрушился, мы бросились в объятия западной цивилизации абсолютно некритично. Мы вдруг прокляли все свое прошлое и благословили все неизвестное будущее, и сказали, что все, что у них, хорошо, все, что у нас, плохо. Это же такая же ошибка, она является следствием замкнутости и незнания.

Потом, когда барьеры рухнули, пошли обниматься. То есть и сегодня, правильно, нам нельзя обниматься со всем, что есть на Западе, но нужно прекрасно понимать, что там люди.

В каком-то был такой фильм — «Блондинка за углом», такой старый фильм с Мироновым. Значит, и там спрашивают повара: «Резо, ты бы смог договориться с инопланетянами?» — «А у них есть дети?» — спрашивает Резо. «Ну, не знаем, допустим, есть». — «Если у них есть дети и работа, я с ними договорюсь».

То есть у нас должны быть общие точки соприкосновения. Если русские люди, болеющие за «Динамо», ненавидят русских людей, болеющих за «Спартак», то это ли не самый яркий безумный пример как бы работы по примеру «свой», «чужой», когда абсурд вторгается в самую глубину?

Вопрос: Меня зовут Галина. Я медсестра.

Прот. Андрей Ткачев: Медсестра! Ой, аллилуйя.

Вопрос: Я бы хотела сказать, что вот эта вот нелюбовь к себе и ненависть к другим заключается в том, что, когда ты себя не любишь, ты же не можешь полюбить никого. Ну, вот это как бы простая истина. Мне кажется, вот в этом. Нет?

Прот. Андрей Ткачев: Это, смотря о какой любви мы говорим. Если ты любишь себя эгоистично, то ты как раз никого любить и не можешь. Сердце должно быть пустым, чтобы вместить другого. А если ты полон собой — я, мне, у меня — как ты можешь любить другого? Другой тебе будет мешать. А если ты любишь себя правильной любовью, ты можешь тогда понять, что ближний такой же.

Вопрос: Ну, я вот как раз и говорю про правильную любовь, не про эгоистическую.

Прот. Андрей Ткачев: Да. Вот здесь нужно разделить, потому что современная психология навязывает человеку мысль о необходимости вначале полюбить себя, иначе якобы ты не сможешь полюбить всех других. Любя себя правильной любовью, я буду сострадать человеку, мне кажется.

Ну, себя-то мы всегда извиним, правда? Почему мы не так ищем оправданий для ближних, как для себя самого? То есть ближнего мы готовы, там, на куски порвать, потому что он виноват, но когда виноват я, я же себя оправдываю со всех сторон. Ну, так случилось, ну, я не хотел, но так сложились обстоятельства. Меня так научили, меня обманули.

То есть любовь к себе рискует быть эгоистичной. Любовь к окружающим — она всегда жертвенная. То есть полюбить другого — это значит, отнять от себя и дать другому. Это, собственно, и есть любовь.

Кстати, я вот читал, что долгое время немцев мучило чувство неполноценности по отношению к… Как вы думаете, к кому? К англичанам. Все, что мы думаем про немцев, они думали про англичан. То есть мы считаем, что немцы организованные, смелые, скрупулезные, трудолюбивые, порядочные, экономные — вот все это, они считали, у них полностью отсутствует и полностью присутствовало у англичан.

У них был комплекс того, что немцы расхлябанные — англичане собранные, немцы пьяницы — англичане трезвые. Абсолютно тождественный комплекс был. Не поверите, это действительно так оно… так оно было.

То есть люди постоянно завидуют другому. Видимое издалека кажется лучше чем то, что под носом. Это касается целых стран. Как вы думаете, что хорошее есть вот в этом комплексе самоуничижения, что ли, да?

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Георгий. Я дирижер.

Прот. Андрей Ткачев: Георгий?

Вопрос: Георгий, да. Я дирижер московского хора байкеров и мотоциклистов.

Прот. Андрей Ткачев: Класс! Давайте похлопаем. Это удивительно.

Вопрос: При храме «Малое Вознесение».

Прот. Андрей Ткачев: Вы должны будете… Вы должны будете рассказать о своей деятельности.

Вопрос: Это… Это не сегодня. У нас сегодня другие темы.

Прот. Андрей Ткачев: Да-да-да-да-да.

Вопрос: Вы меня так засмущали, что… что…

Прот. Андрей Ткачев: Не, ну я… я от радости, я… Мне очень приятно, на самом деле.

Вопрос: Спасибо.

Прот. Андрей Ткачев: То есть, когда я вижу футболиста, медсестру и дирижера хора байкеров и мотоциклистов, у меня возникает, так сказать, такой восторг интеллектуальный. То есть настолько богатый разброс профессий молодых людей XXI века, которых интересует религиозная проблематика. По-моему, это просто «замри, Аркаша, и скажи — слава Богу».

Вопрос: Слава Богу. Есть, на мой взгляд, некоторая подмена любви и преклонения и самоуничижения. Ведь самоуничижение может быть как здоровым, так и совершенно нездоровым и губительным.

А как отличить вот это самоуничижение здоровое от самоуничижения и здравой критики? Она же отовсюду — и извне, и сам себя грызешь. И вот как грызть правильно, так, чтобы иметь силы для того, чтобы действовать, а не усугублять свои какие-то вот…

Мне кажется, это проблема современного человека и иной раз даже народов, потому что преклонение перед западной культурой — сейчас это уже, конечно, в меньшей степени. Но, тем не менее, я вижу очень много людей, которые продолжают идти по накатанной.

Как не доходить до крайних форм самобичевания, чтобы не впасть в гордыню оттого, что вот, там, я такой-то, да, и в тоже время не забывать своих корней?

Прот. Андрей Ткачев: Хороший вопрос. Вы знаете, мне кажется, что любой восторг перед успехами другого, ну, другой цивилизации в том числе, это восторг от вещей поверхностных.

Бывая, например, за рубежом, восхищаясь чем-то в чужой культуре, в чужой цивилизации, несколько раз я ловил себя на мысли о том, что все-таки я не видел стран, в которых нет тюрем, и не видел стран, в которых нет психиатрических лечебниц. Не существует на земле стран, в которых мужья и жены не изменяют друг другу. Нет стран, в которых, в конце концов, не умирают, где нет кладбищ, где нет слез надгробных.

Если брать самые глубокие пласты жизни, то в каком-то смысле все страны одинаковы. Но просто в какой-то стране, например, сорочку меняют два раза в день и вкалывают в петличку гвоздичку, а в какой-то стране сорочку не меняют три дня подряд и не знают, что такое гвоздичка  в петличке.

Конечно, приятнее жить между культурными людьми, пахнущими одеколоном или огуречным рассолом, как пахли руки Чичикова. Но, если брать поглубже, там, где уже мы коснемся болезней, смерти, одиночества, бедности, ну, не знаю, непонятости, враждебности, мне кажется, здесь сотрутся очень многие различия, и мы попадаем в ту же самую человеческую беду, которая есть общечеловеческая беда.

Поэтому, для того чтобы преклоняться перед чужой цивилизацией, нужно просто не понимать смысла жизни, нужно разменяться на какие-то поверхностные вещи: а вот у них уже электромобили как бы, а у нас пока еще ни одного. Ну, и что?

Это мой личный ответ на эти вопросы, потому что первый раз я встретился с этим явлением, когда мы ехали в составе небольшой делегации, я тогда жил в Украине, в Минск на торжества. И нашим соседом по купе был какой-то мужичок, который какое-то время жил в Германии.

И вы себе не представляете, он растянулся, значит, на нижнем этаже, заложил руку за спину, значит, такой, и таким мурлыкающим голосом, совершенно блаженно, закрыв глаза, сказал: «У них тротуары шампунем моют». Он так это произнес, как будто он только что съел хороший обед как бы, значит, и так вытянулся, и так говорит: «Эх, поспать бы». То есть он находился в полной эйфории.

Это были 90-е годы. У нас остановились заводы, инженеры вышли на базары, для того чтобы продавать трусы, молодежь пошла в рэкетиры и проститутки, по телевизору крутили одну какую-то дрянь, значит, мир зашатался. А человек где-то поехал, повидал, там, жизнь в Гамбурге или в Киле, и вот он мурлыкал о том, что у них моют тротуары шампунем.

Это был первый вызов, с которым я столкнулся. Я начал судорожно искать как бы, что… что противопоставить этой идее. Раз у них так хорошо, у нас так плохо, что это означает вообще? Что мы полностью как бы пропавшие, а они вообще какие-то другие люди?

Через некоторое время, не сразу, мне эти мысли начали приходить. Говорю: «Подождите, подождите, дайте мне хронику преступлений  в этом городе. Я найду там те же преступления, что и у нас, просто как-то… как-то припудрено и завуалировано.

Покажите мне статистику абортов, разводов и, там, всего остального, и я пойму, что там нечему удивляться, там то же самое. Просто там почему-то моют тротуары шампунем». Но разве это делает человека счастливым?

Вопрос: Сейчас, слушая Вас, у меня возникла ассоциация с песней группы «Воскресенье» «Ни разу за морем не был». И там автор размышляет над теми, кто переезжает в другую страну, то ли они пилигримы, то ли крысы, которые бегут с корабля.

И у меня возник вопрос, а ведь бывают случаи, когда люди вынуждены уехать из своей малой родины по каким-то экономическим или политическим ситуациям. И вот как им тогда относиться к своей родине, которую они вынуждены были покинуть, и к тому месту, в котором они сейчас живут?

Прот. Андрей Ткачев: Тот конфликт, который Вы назвали, имел место среди русской эмиграции нескольких волн. Вот люди первой волны эмиграции, те, которые были графьями, дворянами, генералами, офицерами, священниками, профессорами, которые потом стали швейцарами, таксистами, значит, наборщиками текстов в типографиях, они с большим трудом воспринимали «колбасную» эмиграцию из нашей страны, которая массово выезжала в 90-е годы, когда люди уезжали просто за хорошей жизнью.

То есть у нас колбаса только одного сорта или двух, и ее выбрасывают на полки, там, раз в неделю. А у них колбаса 40 сортов как бы, и висит там постоянно, и покупай, что хочешь. Вот это «колбасная» эмиграция так называемая. И вот люди, которые потеряли Родину в начале ХХ века, с большим трудом воспринимали «колбасных» эмигрантов, приехавших в конце ХХ века.

Они говорили им примерно так: «Ну, у нас Родину забрали. Нам угрожали убийством, наши усадьбы сожгли, наши университеты закрыли, наши церкви разрушили, нашу страну утопили в крови — убили Россию, в которой мы жили. И мы убегали, спасая детей, иконы, книги, веру, уносили Родину с собой, но вы-то уезжали, для того чтобы пожрать».

Да это же разная эмиграция, и они не могли их принять, этих «колбасников», которые приезжали для того, чтобы покупать свободно порножурналы, для того чтобы пить пиво в банках 25 сортов, для того чтобы дергаться на дискотеках до ночи, нюхать кокаин. За этим уезжали люди, не за самореализацией.

Какие-то отдельные яркие личности уезжали, потому что не давали работать. Тарковский не вернулся на родину. Ну, это были 70-е годы, это было нечто другое. Там, Бродский, Тарковский, кто-то, там, еще — это другое.

Вопрос: Нет, у меня вопрос больше…

Прот. Андрей Ткачев: А вот… вот такое… Понимаете, есть вынужденная эмиграция.

Вопрос: Дело в том, то, что очень много русских людей живет в странах Средней Азии, да? Они там живут уже не одно поколение, с начала, наверное, еще Царской Империи. И вот сейчас, после развала Советского Союза, многие люди вынуждены уехать, но при этом они иногда разрываются между двумя этими странами, считая родиной ту, где уже жили не одно поколение предков.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, неизбежно. Там же могилы у них, там же дети выросли.

Вопрос: Ну, конечно, да. И здесь находясь, в России, их считают все равно приезжими, тоже как-то не воспринимают. И вот человеку очень тяжело с этим смириться.

Прот. Андрей Ткачев: Это крест вынужденного переезда, понимаете, крест мигрантства. Он не каждому известен, но кому известен, у того есть большой плюс. Он похож на Авраама, который всю жизнь странствовал по земле, не имея для себя ничего собственного на стопу ноги, то есть он странником был.

А знаете, что делает странничество с человеком? Оно открывает ему то, что на земле у него нет Родины настоящей, глубокой, вечной, что у него есть некое отечество на небесах. То, что твое, оно не здесь.

Как однажды мне рассказывал один хиппи, бывший хиппи, конечно. Сегодня это почтенный дядя, уже, значит, которому за полста лет уже перевалило.

Вот когда они бродили по всему огромному Союзу во времена оны, у них не было политической программы. Они просто не любили советскую фальшь и хотели какой-то такой более-менее веселой жизни — гитара, стихи, такое путешествие по стране, встречаясь, например, то в Латвии, в Риге, на главном вокзале, то в Ташкенте на железнодорожной станции.

«И вот, — говорит, — в этих странствиях я понял, что я никому не нужен, кроме Господа Бога. То есть первое чувство Бога возникло тогда, когда тебе ночевать негде, есть нечего.

Когда мы шли по какой-то длинной трассе, скажем, условно говоря, допустим, Москва — Киев, например, мне есть нечего. «Господи, если Ты есть, то дай чего-то пожрать, что ли». Как-то так. Ну, первая молитва звучала именно так.

Проезжает машина грузовая, с нее падает прямо перед ними ящик с персиками. Ответ пришел как бы буквально через каких-то, там… минуту». Говорит: «О, это была моя встреча с Богом, потому что я понимал, что я не нужен никому, и огромная земля как бы не является мне домом».

Поэтому у людей, которые там чужие, сюда приехали — здесь чужие, у них есть один огромный плюс, это то, что они могут больше знать Бога как единственного, Кому ты нужен.

А вот еще одна интересная вещь. Вы знаете, что русский народ — это народ, который самоидентифицировал себя как Русь Святая. «Русь Святая, храни веру православную». Слышали, да? Земля святых.

Вот здесь есть одна очень важная вещь. Святость не позволяет преуспевать в земных делах, святость мешает преуспевать в земных делах. Святость, вместо того чтобы тратить 8 часов на то, чтоб разобраться в сложном механизме машины, тебе шепнет на ухо: «Почитай-ка ты лучше в течение этих 8 часов Евангелие».

Святость мешает преуспевать в земном. Она дорожит временем, силами и хочет эти время и силы отдать Богу. И, если ты не преуспеешь в святости, ты получишься двойным банкротом — ты на земле ничего не успеешь, и до неба не долезешь. Такая опасная вещь есть.

То есть русский народ веками стремился к святости, отчасти из-за этого он не преуспел в земных делах так, как другие народы, потому что не хотели они усовершенствовать плуг, они и старым плугом пахали, им и так пашется хорошо. Вот это вот опасность русской истории.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Даниил. Я студент уже второго курса журналистики Российского государственного социального университета. У меня такой вопрос к Вам. Вы знаете, что немалая часть литераторов, которая уезжала за границу и сравнивала субкультуру, просто культуру, красоты, достопримечательности с нашими, возвращаясь сюда, уже писали о своей великой любви к нашей Родине.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, да.

Вопрос: Ну, понятно, почему — потому что испытывали чувство разлуки и при сравнении все-таки понимали, что наша Родина — это то, что им надо.

Я совершенно не понимаю людей, которые говорят о своей принадлежности и великой любви к своей Родине, не сравнивая ее с чем-нибудь другим. Ведь они просто нигде не были, кроме России. Может, это просто привязаность?

Прот. Андрей Ткачев: Хороший вопрос.

Я от жизни смертельно устал,

Ничего от нее не приемлю,

Но люблю свою грустную землю,

Оттого что иных не видал.

Это Мандельштам писал, значит. Да, конечно, любить свою милую землю, грустную землю… В России ведь есть грусть, «неразгаданная сила, неразгаданная грусть» Вот этот русский пейзаж — он грустный, но эта грусть какая-то особенная, в ней что-то есть такое от небес.

Любить свое, потому что не видел другого, — это, в общем-то, понятно, но цена у этого, скажем, Х. А вот любить свое, повидав другое — уже цена вырастает, потому что это зрячая любовь.

Любовь в сравнении происходит. Конечно, знание своего оттеняется знанием другого, да, то есть, конечно, безусловно. Поэтому я за то, что в современном мире человек сравнивал, чтобы он приобретал осознанное чувство к своей Родине, как бы в минусах и плюсах, чтоб он понимал, что, что есть у нас, что есть там, чем мы отличаемся, что тогда.

То есть сегодня для этого есть все возможности, даже при помощи интерактивных путешествий, через различные средства связи, прочее. То есть мы можем познакомиться с бытом, нравами других стран, мы можем сравнить их, и путешествия наши личные помогают нам в этом тоже.

Россия — очень огромная страна. Очень трудно, например, живя в Воронеже, осознавать себя гражданином страны, включая Сахалин, Камчатку, Калининград, Северный Кавказ. Совместить в своем сознании все это — это тоже большой труд, потому что это все моя Родина, большая Родина. Маленькая родина — это, там, Воронеж, например, а большая Родина — она вот такая.

А кто из нас был за Уралом, и часто ли мы там бываем? То есть Россия в силу своей огромности требует особенных усилий, для того чтобы ее полюбить.

Чтоб любить свое село, усилий не нужно. Нужно просто уехать в город на учебу и, возвращаясь в село на каникулы, обнимать березку со слезами. Все, труд закончился. Вот тебе идиллическая картинка любви к малой родине. Для того чтобы это почувствовать, нужно выехать просто в город и там пробыть на учебе пару лет.

А вот чтобы всю эту Россию охватить, почувствовать ее и с Алтаем, и с Сибирью, и с Байкалом, и с тем, что до Урала, и за Уралом, это нужен труд. То есть Россию без труда нельзя полюбить.

Швейцарию можно полюбить легче, потому что ее можно проехать на электричке вдоль и поперек в течение двух недель, переночевав в каждом большом городе. Примерно так же можно полюбить любую европейскую страну.

С Россией так не получится. Она слишком огромна, чтоб ее как-то вот так вот сразу вобрать в себя. Это надо иметь очень широкое сердце. Надо сравнивать, и нужно трудиться. Нужно путешествовать, читать, думать.

Пока ты легок на подъем, надо не отказываться от путешествий по своей Родине, чтобы подышать воздухом других широт, других часовых поясов. Мне кажется, это очень важно.

Вопрос: Но это нельзя назвать привязанностью, если ты все-таки не сравниваешь?

Прот. Андрей Ткачев: Нет, это не привязанность, конечно. Это нормальное чувство. В конце концов, любовь к маме тоже сродни привязанности, как бы ты на другую маму, значит, ее не поменяешь.

Я против космополитизма. Жить можно везде. В каком-то смысле везде все одинаково. Чего искать? На каком-то этапе ты уже ничего не ищешь, потому что понимаешь, что везде все одинаково. Но, пока молодой, нужно набраться опыта узнавания.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Кирилл. Я студент Сретенской духовной семинарии. Мы затронули тему святости, и у меня в ходе беседы родилась такая мысль, немного провокационная. Мне кажется, что у человека не может быть много серьезных центров притяжения любви.

То есть, если, например, человек глубоко, осознанно любит Христа, например, и Его Церковь, то у него уже не остается в какой-то момент места для любви к чему-то еще, даже к Родине.

Например, Серафим Саровский в беседе с Мотовиловым, когда он говорил о цели христианской жизни, он сказал, что на суде Христовом человеку будут зачтены только те добрые дела, которые сделаны ради Христа.

Если, например, человек делает добро ради добра, или человек делает какой-то добрый поступок во благо Родины, то это все не будет зачтено ему потом Христом, и, следовательно, это не принесет ему такой небесный клад. Что Вы думаете об этой мысли?

Прот. Андрей Ткачев: Я согласен с тобой, но я бы сказал вот еще что. У русского христианина есть два центра притяжения, кроме своей собственной земли и своей церкви приходской, или своих святынь, куда всегда стремились наши паломники, наши путешественники, наши монахи, наши ученые люди.

Это Иерусалим — блаженный этот путь, куда странники идут, там, в «Русалим» они идут, Херувимскую поют. Это место, где Христос проходил и пять ранок получил. То есть, ну, в сознании русского человека вся жизнь — это путешествие, и путешествовать лучше всего в Иерусалим, это в земной и небесный Иерусалим.

И Константинополь — это город царей, это город учености, город книжности — золотой город на Босфоре. Вот это две координаты. То есть Серафим Саровский, например он, когда жил в пустыньке, он… и речушка, которая там текла, возле него, назвал Иорданом, горка рядом с кельей — назвал ее Фавором, другая горка — назвал Синаем. Значит, там…

Вопрос: То есть у него были другие… другие немного ориентиры.

Прот. Андрей Ткачев: Да. Он насытил палестинскими ассоциациями, святыми топонимами насытил пейзаж вокруг себя, чтобы жить умом в местах, где Господь жил.

Никон, кстати, также, Патриарх Никон — он же строил Новый Иерусалим именно с тем, чтобы создать некую копию храма Воскресения Христова в Иерусалиме, для того чтобы вот на нашей земле тоже был свой Иерусалим.

Кстати, Кремль так построен. Крем построен, по сути, по чертежу Апокалипсиса. Там в некоторых местах его стены, высота, ширина — они соответствуют как бы, значит, в пропорциях тому, что описывает Иоанн Богослов в Апокалипсисе, понимаете?

Люди насыщали свою окружающую реальность библейскими знаками, делали все для того, чтобы земля была подножием Небесного Царства, чтоб моя родина была подножием Царства Небесного. Это… Мне кажется, это прекрасное мировоззрение, которое находится сегодня в каком-то таком жутко малом проценте.

И сегодня хорошо, что мы можем об этом поговорить и достигнем понимания, но многим людям об этом нужно говорить, говорить, говорить. Кстати, где говорить? Вот об этом как раз самое то сказать, например, на экскурсии в Кремле, о Новоиерусалимском монастыре, на экскурсии в Серафимо-Дивеевской обители.

У нас еще есть огромный ресурс зрячего патриотизма такого духовного — это музеи, святые места и прочие, прочие вещи, где нам знающий человек может рассказать, где вы находитесь, и что это значит. Понимаете?

Вот когда приходите в музей, заказывайте экскурсоводов обязательно, потому что сам пройдешь, глазами старого барана посмотришь, значит, на то, что ты совершенно не понимаешь, а тебя специалист остановит, говорит: «Посмотрите, всмотритесь. Знаете, что это?» — расскажет тебе, и ты ахнешь.

И возле каждой вазочки ты будешь ахать, потому что это будет по-настоящему интересно. И возле святых мест, и там, и там, и там музеи — это хранители памяти.

И мы не узнаем своей страны, если мы в историческом музее с экскурсоводом не пройдемся по его залам, в военном музее не пройдемся с экскурсоводом по его залам, и так далее, и тому подобное. Вот так можно узнавать, и там мы раскопаем то, что Вы говорили.

Вопрос: Вы согласны с тем, что у святых людей и у людей, устремленных глубоко к Христу, у них в какой-то момент происходит замена родины? То есть, они устремлены к Царствию Небесному, и в какой-то момент их реальной родиной и центром их любви становится Царство Небесное, а не их земная родина?

Прот. Андрей Ткачев: Согласен. Это то, что вот покойный отец Даниил Сысоев называл уранополитизм, да? Есть космополитизм…

Вопрос: Да-да-да-да-да, гражданин мира.

Прот. Андрей Ткачев: Да. Если есть космо… Ubi bene ibi patria, то есть где хорошо, там и родина. Вот это как раз мировоззрение «колбасника». «Колбасная» эмиграция — она как бы отсюда. Там везде Wi-Fi, там жрачка дешевая, значит, там каждый день снимается по 25 новых фильмов в Голливуде. Ну, собственно, там bene, там и patria. То есть там хорошо, там и родина.

Человек более-менее совестливый говорит: «Ну, нет. У меня здесь, как, там, Пушкин писал, «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». То есть здесь кладбища мои, здесь святыни мои, здесь предки мои, здесь история моя, здесь все, что мне дорого. Я здесь останусь». А уже потом может возникнуть действительно такая высокая замена, унанополитизм такой, да? У меня есть Небесное Царство, у меня есть…

Но это, знаете, когда особенно происходит? Когда твоя родина оскорблена, опозорена, разломана на части без исцеления. Тогда человеку главным образом уже больше ничего не остается. «Я люблю свою страну, но вы ее уничтожили. Кроме Бога у меня больше нет никого». Вот такое еще бывает. Покуда все в порядке, нужно делать землю свою подножием престола Божия.

Вопрос: Но, по-моему, всегда в нашей жизни человек приходит к вере зачастую, когда как бы припечет действительно. Когда ты учишься, тебе, в принципе, не до этого, а когда у тебя родственник какой-нибудь или друг погиб, тогда уже невольно ты… как будто Бог тебя Сам толкает.

Прот. Андрей Ткачев: Я не согласен. Наша черствость сделала это явление законом. Гораздо легче и лучше было бы приходить, например, фотографу или художнику к Богу через созерцание красоты, через чувство прекрасного.

Когда, например, художник вышел на пленэр рисовать, скажем, закат или восход, и вот солнце восходит, купаясь, и он вдруг бросил кисточки и говорит: «Слава Тебе, Господи!» — и молиться начал.

Это был бы лучший способ прихождения к Богу, нежели художник рисует полжизни, потом, значит, раком заболел, начал молиться и к вере пришел. Это тоже путь, но это какой-то черствый, худший путь.

То есть обилие скорбей на пути к Богу — это признак нашей черствости, не более того. А Паскаль, например, это же математик, физик, он все на свете, ну, гениальнейший человек.

Он пришел к Богу, в общем, не от скорбей, хотя он был довольно болезненный. Он пришел к Богу именно через красоту, через ум, через рассуждения, через математический анализ даже.

К Богу можно приходить совершенно по-разному, и вовсе не только от беды. Но когда Господь Бог видит, что, кроме беды, ничего тебя не обратит, говорит: «На тебе беду, на тебе беду». И когда мы все в беде как бы обратились к Господу, это тоже некий характерный признак нашей истории.

Но эта черта не должна признаваться нами за единственно возможную, за норму. Это не норма, это снисхождение Божие к нашей глупости, к нашей черствости. Когда хорошо человеку, он не обращается, это минус человеку.

Представьте себе, например, что Господь Бог пролил на нас дождем все возможные блага, которые мы только хотели, и мечтали о которых. От этого вера умножится?

Вопрос: Нет.

Прот. Андрей Ткачев: Я рискую предположить, что от этого вера вообще исчезнет, что охамевшие облагодетельствованные люди вообще потеряют всякую нужду в Господе Боге, в покаянии, смирении, молитве, в жертве и так далее. Они просто…

Им насыпят столько как бы благ, о которых они мечтали как бы, что они просто про все забудут, про Него в первую очередь. Неблагодарность, черствость, невнимательность — как бы оставляют Богу только скорби, для того чтоб достучаться до нас.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Мария. Я эколог, еще учусь в Свято-Тихоновском на теологию. Я хотела вернуться к теме иностранцев. Сейчас у нас достаточно много приезжих людей, и как вот относиться к приезжим людям, если они не соблюдают какие-то правила приличия? Считать ли их выше или ниже своих сородичей, или вообще не задумываться об этом, или считать, что эти люди — образ Божий, не реагировать на поведение?

Прот. Андрей Ткачев: Надо оставить милиции эту работу. Пусть милиция занимается с теми, кто грубо нарушает правила принятых приличий и общественного поведения.

Мы должны с вами смотреть на людей как на людей. То есть нужно включить кнопку сознательного понимания, что это люди, но они другие, потому что они взвинчены, у них эйфория оттого, что они туристы, они приехали, они оторвались от своих жен, семей, занятий, как бы они отдыхают и веселятся. Конечно, у них повышен градус как бы праздности, веселья, они приехали тратить деньги, набираться эмоций.

Как мы ведем себя на юге, например, да? Люди накопили себе каких-то денег, для того чтобы приехать и спустить заработок целого года, например, там, за две недели. Примерно так относятся местные жители на юге, например, к туристам, приезжающим в июне, июле и августе.

Вопрос тоже возникает, а это люди приехали, или это не люди? Пьют, галдят как бы, значит, тратят, деньгами… деньгами сорят, потом с пустыми карманами и больной головой, обгорелые, в пузырях уезжают домой как бы. Ну, примерно так же ведут себя все за рубежом.

Вопрос: Ну, а силы тратить не надо, да, чтобы сказать…

Прот. Андрей Ткачев: Да, конечно, не надо. Конечно, надо спокойно к этому относиться. Ну, а чего тут? На все будешь реагировать — долго не проживешь.

Вопрос: Сколько времени уделять молитве, и чтобы оно не вредило основной деятельности? А деятельность бурная в данном случае, да, студент, там, или общественная какая-то деятельность. Где граница того духовного, молитвенного и светского?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, границу определяет человек методом тыка. Одному человеку достаточно помолиться полчаса, и он сыт, а работоспособность позволяет работать, например, 5-6-7 часов, и дальше он занимается наукой. Другому хочется молиться больше, работать у него получается меньше.

Это очень индивидуальные вещи, значит, нужно как-то находить время. Причем, знаете, что? Чем более умный труд, тем меньше остается времени и сил на молитву.

Потому что одно дело, например, ты делаешь механический труд, разгружаешь, например, там, машину с мукой. В это время можно молиться. Но если ты пишешь курсовую, молиться в это время невозможно, голова занята.

Преподаватель, который проверяет тетрадки, например диктант задал, потом собрал тетради и проверяет, в это время молиться невозможно. А вот моющий посуду человек, там, или чистящий картошку может молиться.

То есть механический труд позволяет молиться, умный труд молиться не позволяет. Он занимает голову, и потом, когда ты уже закончил свой умный труд, у тебя уже не остается сил на молитву.

Когда пилот взлетает, он может молиться, только говоря «Господи, помоги, Господи, благослови». Когда взлетели, и на автопилоте пошел самолет работать, набрал высоту и пошел, то здесь уже можно пилоту и помолиться. А уже когда придется садиться, то, опять-таки, «Господи, помоги, Господи, благослови», и сели.

Чем сложнее труд, тем меньше там места для длинных молитв. А молиться остается, только когда ты переходишь в режим механического труда, повторяющегося машинально.

Вот самый лучший молитвенник — это дворник. Синхронно махая метлой, значит, он может: «Иисусе, помилуй мя, Иисусе, помилуй мя». Вот тебе как бы, значит… Если б все дворники молились, они были бы святые.

Вопрос: Меня зовут Никита. Я ремесленник-керамист, являюсь прихожанином храма Пророка Илии в Черкизово. Родом из Сочи, живу в Москве 8 лет, но хотел рассказать про проездку во Псков.

Дело в том, что мы с женой туда поехали всего лишь на 4 дня, но 2 дня из них были насыщены таким концентратом информации с гидами. Они рассказали, просто погрузили нас во всю историю города, и реально мы оказались в Х, ХII, XV веке. Познакомились с Великой княгиней Ольгой.

Это было прекрасное путешествие. Вопрос такой: какие места в России Вы посоветуете посетить православному христианину?

Прот. Андрей Ткачев: А, кстати, Вы знаете, кто лежит на кладбище возле храма Илии в Черкизово?

Вопрос: Александр Корейша.

Прот. Андрей Ткачев: Не Александр — Иван, Иван Яковлевич Корейша.

Вопрос: Иван, Иван, да, виноват.

Прот. Андрей Ткачев: Это местный юродивый московский. Это такой человек, который чем-то похож на Ксению Блаженную, только гораздо более смелый и дерзкий, как бы, значит, говоривший все в лоб градоначальникам, губернаторам.

Император Николай приходил к нему, и он его лежа встречал, не встал. И Николай говорит: «Чего лежишь?» Говорит: «Я сейчас лежу, ты потом ляжешь». Он добровольно жил в сумасшедшем доме, на цепи. Как-нибудь отдельно про него стоит поговорить.

Иван Яковлевич Корейша — это самый известный юродивый Москвы ХIХ века. Таких людей надо разыскивать и к ним ходить на могилку, и вот это… Это и есть малое паломничество.

То есть нужно залезть в волшебную книжку под названием «интернет», значит, и найти там по поисковику «Святые места Подмосковья», например. А если Вы, скажем, там, из Сочи, например, то, допустим, едучи домой на каникулы, «Святыни Сочинской земли», или «Святыни Черноморского побережья Кавказа».

Обилие этих интересных мест таково, что советовать просто невозможно. Скажем, люди многие, в Москве живущие, никогда не были в Кремле, а надо пойти.

Пойти в Архангельский собор, там лежат от Ивана Калиты и Даниловичи все, значит, все Рюриковичи, до Ивана Грозного включительно, который в алтаре уже лежит, поскольку он царь, прошедший миропомазание.

И там Дмитрий, царевич Угличский, мученик, и там Дмитрий Донской, и там Федор Черниговский, и там многое множество захороненных всех князей от рода Рюриковичей. Там все Рюриковичи лежат. То есть надо пойти туда обязательно хотя бы разочек.

Надо зайти в Успенский собор Московского Кремля. Там митрополит Петр, основавший, по сути, возвеличивший город Москву, замученный при Иване Грозном Филипп, там Феогност, там Ермоген, замученный поляками, там они все лежат. Это же наше, вот, пожалуйста. Куда дальше ходить?

Вон Кремль, в Кремль сначала надо пойти, краеугольный камень, пуп земли русской — Кремль. Потом Троице-Сергиева Лавра обязательно, это сердце русской земли, это Лавра святого Сергия. Ну, а дальше уже все остальное. Оптина пустынь, пожалуйста, тоже от Москвы недалеко. Чего там, 2 часа езды, и ты в Калуге.

Так что здесь советовать трудно, потому что очень много всего. Но главное направление мыслей — это нужно это все искать. Давно меня эта мысль посетила.

Знаете, представьте себе, четыре человека приехали в Москву по своим делам, и все они, например, родом из Новокузнецка, с Кузбасса приехали. И вот они четверо едут, например, в купе и говорят: «Ты где был?» — «Я в Москве был». — «А ты?» — «И я в Москве», — «И я», — и все в Новокузнецк едут обратно.

«А ты где, — говорят, — был, например?» — одному говорят. «А я приезжал… У меня дочка родила, и я приезжал с внуком поиграться, посидеть дома. И всю неделю с внуком сидел дома и на площадке с ним гулял. Был в Москве у дочери, с внуком  баловался».

«Прекрасно. А ты где был в Москве?» — «А я по работе ездил, я весь день бегал по министерствам, с бумагами по коридорам за подписями, за печатями. И вот сейчас только перекусил, в поезд, и домой».

«А ты где в Москве был?» — «А я приехал в казино поиграть. Я машину продал, у меня пару тысяч долларов лишних было. Поеду-ка, думаю, судьбу испытаю. И я, — говорит, — три ночи подряд в казино деньгами сорил, теперь без денег возвращаюсь домой, и на душе грустно». Тоже в Москве был.

«А ты где был?» — «А я приехал по святыням пройтись. В Сергиеву Лавру поехал, в Саввино-Звенигородский монастырь съездил, пошел туда, пошел туда. Пошел к Тихону Патриарху в Донской, пошел к митрополиту Алексию в Елоховский. И вот теперь три дня побыл в Москве, набрался информации и радости, Духа Святого,  теперь еду туда».

Все были в Москве: тот на площадке детской с внуком, тот по кабинетам бегал с бумагами, тот, значит, это самое, шальные деньги в шальных местах тратил, а тот поехал, помолился там, там, там, там. Кто из них был в Москве? Все. В одинаковой Москве они были? Нет.

Мы живем в городах, из которых мы знаем только какой-то верхний срез, а все важное ведь там, внизу, внизу, в глубине, в истории. А как можно любить свою страну, не зная ничего о ней? Невозможно.

Тогда действительно нужно «колбасничать», переселяться сначала в Америку, потом в Китай скоро будут переселяться, там экономика растет больше, чем в других местах. Меняй фамилию свою, там, с Иванова на Иваньдзюнь, там, допустим, и все, забывай русский язык, учи китайский, и до свидания.

Я против. Мне так не нравится. Кстати говоря, наши эмигранты, которых в 1917-1918-1919-1920… «Философский пароход» — 1920 год, кажется. Потеряв Родину, они ведь с ума не посходили. Они ведь создали академии, семинарии, открыли журналы, альманахи, газеты периодические, даже пажеские и кадетские корпуса пооткрывали в Париже и в других местах пребывания.

То есть они ничего не потеряли. Они собрались с силами, стали писать книги, строить храмы, организовывать приходы, открывать фонды взаимопомощи. Они не растворились, они остались, никуда не исчезли.

А вот эта вот «колбасная» эмиграция, конечно, это одно из самых мерзких явлений нашей действительности. Но это именно, повторяю, от незнания, от того…

Я когда-то, во Львове еще когда я жил, я крестил одного… одного человека, который сам родом был из Сибири. И он родился в деревне Иннокентьевка и жил в ней. Эта деревня была основана, и в ней жил святой Иннокентий Иркутский.

И надо же было так случиться, что он стал читать исторические книги, читать истории и жития святых, и все остальное, только лишь уже находясь, там, за… сколько, там… 5-6 тысяч километров от своего родного дома.

И уже когда ему было 45-46 лет, он узнал, откуда называется его деревня Иннокентьевкой, кто такой Иннокентий Иркутский, где он, собственно, жил, где он родился, где он воспитался.

Он все это узнал, спустя 35 лет, через 6-7 тысяч километров от места своего рождения. Обидно? Обидно, но не смертельно, потому что узнал же все-таки. А так можно ведь прожить и не узнать.

Вопрос: Отец Андрей, Бог есть Любовь. Господь любит Россию. Россия — православная страна. Как Вы считаете, без любви к православию можно ли любить свою Родину?

Прот. Андрей Ткачев: Можно, но не так, как если ты любишь ее с корнями вместе. Надо любить не вершки и не корешки, а вершки с корешками вместе. Поэтому вершки можно любить без православия, с православием можно любить корешки, но не понимать вершков, а любить нужно и вершки, и корешки.

Конечно, отказать в любви к Родине всем тем, кто почему-то не имеет православного мировоззрения и веры, мы тоже не можем. Вот эти панфиловцы, эти 28, которые сказали: «Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва», — мы не знаем, кто, там, из них был крещен, кто не крещен.

Мы знаем, что не все были русские, и вряд ли у кого-то из них был крестик на груди. Но мы не можем отказать им в этом вот мистическом чувстве сопричастности к истории своей страны и в жертвенной смерти за Родину.

То есть такие примеры есть. Но, конечно, хочется, чтоб все было целостно и в полноте. Хочется, чтоб была и вера, и все остальное. Я думаю так. То есть мы не можем взять, большими ножницами отрезать всех некрещеных и сказать, что «вы Россию не любите».

Вы знаете, когда в 1612 году с Нижнего Новгорода шло ополчение на Москву, на Кремль выгонять поляков, это уже было второе или третье ополчение, потому что первые… первые были разбиты.

Очередное, когда Кузьма Минин с князем Пожарским шли, значит, длинным путем, обходным, через святыни шли. Они заходили в разные монастыри, там молились, постились, дальше шли по монастырям, набираясь сил духовных и вымаливая победу будущую. Так в этом ополчении шли татары, черемисы, мордвины, и кто только ни шел, кроме русских православных. Они тоже шли в Москву выгонять поляков.

То есть Россия — это некое наднациональное явление. То есть, если мы скажем, что это только русские и только крещеные, то мы отрежем от России очень большой кусок, несправедливо отрежем. Потому что есть люди, которые некрещеные, неправославные, но они любят свою Родину, и Родиной своей считают Россию и никуда уезжать не хотят.

Эти люди могут быть в науке, спорте, во власти, они могут быть армянами, казахами, киргизами, кавказцами разных национальностей кавказских. Там их больше трехсот, кажется, и они тоже говорят: «Я тоже русский».

Видели вот, на улицах наших городов висит такая реклама: футбольное поле зеленое, верх… сверху триколор, а там такие три фамилии, значит, — Лефорт, Багратион, Фернандес, и подпись: «Мы россияне». Очень удачная рекламка, потому что Лефорт, по-моему, шотландец был, ну, это сподвижник Петра, вот Лефортовский замок, Лефортово — целый район в Москве.

То есть он иностранец, один из тех, кто возглавлял Великое посольство Петра по западным странам, то есть это один из тех, кого Петр призывал на государственную службу.

Багратион — это из княжеского и царского рода грузинский князь, умерший от ранения на Бородинском поле, ему бедро раздробило путей, и он от сепсиса умер. Ну, а Фернандес — это современный натурализованный россиянин, который имеет другие корни какие-то, бразильские или какие, да?

Вопрос: Бразильские.

Прот. Андрей Ткачев: Бразильские, пожалуйста. Да, он решил стать гражданином Российской Федерации. «Мы — Россия». Туда можно добавить, например, Крузенштерна — исследователя морей, или Беллинсгаузена — первооткрывателя Арктики.

Туда можно добавить, например, такого генерала Клюки-фон-Клюгенау, который вместе с Ермоловым покорял Кавказ. Туда можно добавить, скажем, того же Брюса, например, сподвижника Петра, шотландца. Туда попадает, например, Владимир Даль — составитель великорусского словаря, который был шотландец. И Лермонтов был шотландец, между прочим, по корням.

И, короче, Россия насыщена кровями, какими хочешь. Фон-Визен — это сейчас пишется вместе — Фонвизин, а сначала он был Фон-Визен. Это был барон остзейский с земли как бы северных немцев.

То есть у нас полным-полно, у нас, либо татар — Салтыковых, Басмановых, Юсуповых, Годуновых — бывших татар, либо бывших немцев, голландцев, датчан, шотландцев и кого хочешь, там.

А сегодня американцы у нас появились. Стивен Сигал, например, вот тебе тоже россиянин, понимаешь. Фернандес, Стивен Сигал, кто-то еще, кто-то еще — россияне, понимаете?

Это же хорошо, это жизнеспособность народа, который впитывает в себя чужие крови и сообщает им нечто свое. Они полюбили и стали, то есть они же не просто… их же не взяли в плен и обратили в россиян. То есть полюби и становись.

Они не за колбасой же приехали, понимаете? Потому что, если за колбасой, то надо в другие места ездить. Надо ехать в Мюнхен на Октоберфест, там больше сосисок, чем в России, и вкуснее будет. Понимаете, что такое притягательная сила внутренней жизни? То есть что-то полюбилось человеку.

На этой высокой ноте мы и заканчиваем нашу сегодняшнюю передачу. Рвем ее, прямо как нитку судьбы, потому что тема большая, я думаю, что вам будет, о чем подумать.

Оцените, что футболисты, директоры хоров, медсестры, кера… керами… в общем, кто хочешь, в XXI веке, совершенно молодые люди, погружены в религиозно-патриотическую проблематику. А вы говорили, что все уже закончилось. Все только начинается! До свидания.