Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев:Братья и сестры, здравствуйте! Приближаясь к Великому посту, мы решили посвятить нашу сегодняшнюю встречу разговору об одном из евангельских чтений, предваряющих вступление в Великий пост. Это чтение в ожидаемую Неделю мытаря и фарисея.

Сегодня мы поговорим об этих явлениях — о фарисействе и мытарстве, поскольку эти вещи касаются не только страниц Евангелия. Они выходят за пределы евангельских страниц и заходят в нашу повседневную жизнь, в наш быт. Как всегда, речь об этих предметах будет идти с молодой аудиторией. Здравствуйте, друзья!

Итак, мытарь и фарисей. «Два человека вошли в храм помолиться» — так говорит евангельский текст этой притчи. Сразу скажем, что в храме Божием в Иерусалиме никогда не было два человека. Если представить себе картинку, такой огромный пустой храм, и два человека там молятся. Один чуть поодаль бьет себя в грудь со словами: «Боже, прости меня!» — а другой весь распушился.

Конечно, там никогда не было два человека, храм всегда был полон. Он был один на весь Израиль, и весь Израиль был завязан на этот храм. Поэтому там постоянно присутствовало духовенство, приносились жертвы, обеты. Днем и ночью там в большом количестве находился народ.

Поэтому слова «два человека вошли в храм помолиться» — это не более чем Христова картина всего человечества. Когда рисуются два человека в Евангелии или в Старом Завете, мы можем видеть в них весь мир.

Например, Каин и Авель — это две конкретные личности, однако они живут на протяжении истории. Каину вечно что-то не нравится в Авеле. Авель вечно пытается как-то разговаривать с Богом, а Каин вечно ищет дубину, чтобы его за это убить. То есть это два живущих на протяжении всей истории персонажа.

Мытарь и фарисей живы в истории так же, как Каин и Авель. Это некие два образа человечества. У блаженного Августина есть: «Град земной, град небесный, сыны Царства, сыны века сего». Конечно, в этой притче Христос конкретно нам говорит: «Нет уже фарисеев тех». То есть нет тогдашних фарисеев.

В принципе, нет и тех мытарей, потому что мытари — это работники оккупационной администрации. Они работают с захватчиками, чтобы обдирать одноплеменников. В буквальном смысле этого слова мытарей сегодня у нас нет, но есть и мытари, и фарисеи, и Бог, слушающий молитвы, и храм, принимающий молящихся.

Итак, давайте приблизим евангельский текст к сегодняшнему дню и попытаемся разобраться, кто мы, и кто где, где мытари, где фарисеи, куда бежать и как спасаться. В общем, все сложно.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Елена. Я мама в декрете, по образованию инженер. Скажите, что было хорошее в молитве фарисея?

Прот. Андрей Ткачев:Хороший вопрос. Не могло там быть все плохо. Фарисей был верующим человеком, он пришел поговорить с Богом в святом месте. Храм был местом чудесного Божия присутствия, и находящийся в храме не мог быть атеистом. Божественное присутствие было таким ярким, что люди, входившие в храм, очень остро переживали близость к Богу, они буквально с Ним разговаривали.

Фарисей начинает: «Боже, хвалу Тебе воздаю!» Это хорошее в его молитве, дальше начались безумные глаголы. Он говорит: «Боже, хвалу Тебе воздаю!» — прекрасные слова. А дальше через запятую уже пошло: «Я не такой, как другие люди». Тут хорошего уже ничего нет. Все хорошее он успел сказать в первой фразе: «Боже, хвалу Тебе воздаю!»

Дальше он отделил себя от всего человечества, все человечество заключил в одной фразе, как бы в мешок завязал: «Я не такой, как все прочие человецы», — и дал им характеристику: хищники, неправедники, прелюбодеи.

То есть фарисей наклеил три ярлыка на все человечество и поблагодарил Бога за то, что он один не такой: «Боже, хвалу Тебе воздаю, что я не такой, как все остальные».

А какие остальные? Хищники, неправедники, прелюбодеи. «Или вот как этот мытарь», — он увидел мытаря. То есть все хорошее, что было в его молитве, это хвала Богу. Когда же началась конкретизация хвалы — за что хвала, хорошее закончилось.

А вообще хвалить Бога нужно: «Хвалите Бога во святых Его, хвалите во утверждение силы Его». Книга псалмов, книга хвалений заканчивается целым набором хвалебных псалмов, которые традиционно читаются у нас на утрене.

То есть: «Хвалите Господа от земли, змиеве и вся бездны: огонь, град, снег, голоть, дух бурен… юноши и девы, старцы с юнотами да восхвалят имя Господне», и так далее. То есть хвалите Бога, хвалите, хвалите, хвалите, хвалите. Но, как видите, даже хвалу можно испортить.

Как говорит Соломон: «Зловонные мухи, падая в масть мироварника, портят драгоценный состав». Эта зловонная муха, мысля о своей исключительности, испортила человеку хвалу. Конечно, это касается, в общем-то, и нас.

Как вы думаете, насколько фарисейство — живое явление в плане физического состояния, психического состояния? Вообще фарисей того времени — это лучший человек. Если угодно, зашли в храм Божий Каин и Авель, зашли в храм Божий лучший и худший.

В глазах еврейского общества фарисей — это лучший человек. Это было видно и по одежде, и по образу жизни, и по вечным книжкам подмышкой, и по вечному стремлению знать закон Божий назубок, до йоты, до буквочки, до запятой. Они совершенно выделялись во всем. Люди смотрели на них как на светоч, это был свет миру, на самом деле, был.

А на мытаря смотрели как на последнего подлеца. Мытарь — это полицай, коллаборант, то есть, вот есть оккупанты, и есть полицаи — коллаборанты. И мытарь — это коллаборант, еще и корыстный коллаборант, который берет с тебя налог на оккупирующую страну, да еще и себя не забывает.

То есть зашли в храм худший и лучший. Уже сегодня мы нагружаем эти термины другими смысловыми нагрузками. Мы уже говорим: зашел самохвал и зашел кающийся. Уже не худший и лучший, а наоборот: зашли два грешника, из которых один хвалится собой, а другой уничижает себя и смиряется перед Богом.

Так вот, как вы думаете, насколько фарисейство — психологически устойчивый тип в человечестве? Насколько оно присутствует сейчас и, не знаю, то ли угрожает нам, то ли мы уже заболели им? Обычно люди не боятся того, чем уже болеют. И если человек чего-то боится, значит, может быть, все еще в порядке. Если он говорит: «Да нет, это не мое», — значит, возможно, он уже в скрытой форме тяжко недугует именно этим.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Екатерина. Я студентка. У меня такой вопрос: Как научиться контролировать себя и не осуждать других людей?

Прот. Андрей Ткачев: Давайте подумаем вместе. Это очень важно. Что нужно, для того чтобы не осуждать людей? Во-первых, есть такая прекрасная фраза: осуждает других тот, кто не знает себя. Потому что человек, который знает себя, много знает о себе, он так легко не будет разбрасываться словами о том, что другие не праведники, а я праведник, другие прелюбодеи, а я не прелюбодей.

Человек, который знает себя, такого не скажет. Он знает, что во всех скрытых, тайных движениях души, которые Богу одному известны, в этих глубинах своего существа он виновен во всем. То есть грехи Адама одинаковы. Будучи детьми Адама, нося в себе одну и ту же заразу, зараженные одной и той же родовой порчей, мы, в принципе, способны на все грехи, и нет такого греха, который мы бы не могли совершить.

То есть человек принципиально болен, причем люди принципиально больны одинаково. Если человек имеет какое-то познание о себе, он не будет говорить: «Они — воры, а я не вор», — или: «Они гордецы, а я смиренный», — или: «Они корыстные люди, а я — луч света в темном царстве, полное бескорыстие».

Он так не скажет, потому что он знает, что у него в душе копошится. Он знает, что в нем присутствуют все страсти. Одна из них уже проявила себя, другая пока еще спит, одна из них сильнее, другая послабее. Осуждает других тот, кто не знает себя. Самопознание — это один из тормозов на пути осуждения других, когда смелость тыканья пальцем в чужие грехи отнимается от человека.

Это, если вы помните, наглядно показано в Евангелии, когда Христос сказал: «Кто из вас без греха, тот первый брось в нее камень». И, поскольку присутствие Иисуса Христа в это время оживляло совесть больше, чем все остальное, то люди, покопавшись в себе, стали уходить, начиная со старших, ведь старшие к моменту своего стариковства грешат уже меньше, чем молодые, но помнят о себе больше.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Денис. Фарисей — это своего рода религиозный фанатик, который придерживается буквы, но забывает главное, потому что гордыня застилает ему религиозное сознание. А мытарь — это тот человек, который грешит и кается, постоянно грешит и кается. Как же нам найти середину между фарисеем и мытарем — между гордой праведностью и плачущим грешником?

Прот. Андрей Ткачев:Середину найти нужно. Во-первых, на самом деле, перед нами два грешника. То есть перед нами нет двух праведников, перед нами два грешника, из которых один более предпочтителен в силу своего сердечного состояния, другой менее предпочтителен в силу своей надутости, надуманности о своей праведности.

К кому мы приходим в храм? К Богу. Не к батюшке, не к чудотворной иконе, не друзей повидать — мы приходим к Богу. Мы приносим Богу свои просьбы, жертвы, благодарности, моления, прошения, покаяние и так далее. Кто может оценить качество нашей молитвы? Конечно, только Господь, и никто другой.

Можно ли измерить молитву временем? Например, я молился 40 минут. Смешно, да? Ну, не совсем смешно, потому что некоторые так и говорят. Это все равно, что мерить молитву, например, килограммами или джоулями. Допустим, я разогрелся на молитве до 38 градусов Цельсия.

Совершенно очевидно, что критерий оценки молитвы только один, и он находится у Того, Кому молитва приносится. То есть, Кому она приносится, Тот ее и оценивает. Например, вы принесли мне подарок, и уверены, что это очень хороший подарок. А я не знаю, куда его выбросить, потому что он мне совсем не нужен. Мало того, он для меня может быть, допустим, оскорбительным.

Я помню, наше посольство в Тегеране в свое время посылало поздравительные открытки местным властям, и, не подумав, послало им карточку, на которой животные пляшут вокруг елочки. Там был какой-то мишка, был зайчик, и была свинка, вся такая аппетитная. Этим они обидели людей, потому что они это восприняли как религиозное оскорбление. То есть, ничего плохого они не хотели, но у них не хватило ума понять, что можно, а что нельзя.

Так и наше добро. Оно бывает сейчас совершенно не нужно тому, для кого мы пытаемся его сделать. Оцениваю добро не я, делающий добро, а тот, для кого я его делаю. Молитву оценивает Господь. Поэтому в данной притче Христос — приниматель молитвы, Он Тот, Кто оценивает ее, дает нам ясные критерии, что Ему милее, а что Ему менее мило или не мило совсем. То есть здесь именно Он хозяин храма.

В Евангелии от Матфея говорится: «Царица Савская приходила послушать премудрость Соломонову», — и здесь больше Соломона. А вот здесь больше храма, например. «Я больше храма, — говорит Господь, — я больше Соломона».

А кто же может быть больше храма? Живущий в храме. А кто больше Соломона? Бог больше самого Соломона, хоть Соломон и красивее, и умнее, и лучше всех остальных людей. То есть Христос больше храма. Он освящает храм. Это Он оценивает молитву.

Он говорит нам: «Как бы ни были тяжелы твои грехи, покаяние имеет силу избавить тебя от них. То есть Мне это угодно, Я тебя прощу в меру твоего покаяния. Как бы ни были велики твои добрые дела, эти дела теряют свою ценность по мере того, как ты начинаешь гордиться ими».

Вспомните, какие добрые дела перечисляет фарисей. «Я даю десятину от всего, что приобрету, два дня в неделю я пощусь». Пощусь — это значит, не ем ничего. Я не заменяю колбасу на карася, например, или шинку на тюльку.

А то, что мы называем постом, это никакой не пост. Когда мы не намазываем булку маслом, а пьем чай с печеньем, это не пост, это некое диетическое упражнение, которое, конечно, тоже делает с нами что-то хорошее, потому что нельзя же всю жизнь поглощать масло и булки. Но это еще не пост.

Пост — это ничего не есть. Человек два дня в неделю ничего не ест ради Бога. Он отдает десятину от всего приобретенного ради Бога. Это, в общем, неплохие вещи. И серединой в данном случае может быть именно то, что мы можем соединить эти добрые дела.

Если бы фарисею добавить сокрушения, если бы он, например, сказал: «Господи, что я ни делаю, все равно чувствую, что я грешник. Десятину даю от всего, что приобрету, два дня в неделю пощусь, а все равно душа болит. Боже! Милостив буди мне, грешному!»

И если бы он стучал себя в грудь, как тот мытарь, наверное, это было бы идеальное состояние, и тогда Господь сказал бы: «И добрые дела у него есть, и не вменяет он их ни во что великое, а смиряется посреди добрых дел своих. Еще и не считает себя лучше других». Вот, видимо, это тот норматив, которым можно здесь вырулить на какую-то нормативную вещь, что бы нам можно было здесь взять для себя.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка! Меня зовут Евгений. Вопрос у меня такой. Сейчас у нас развиты соцсети, и каждый приход, каждый храм выкладывает свои добрые дела в соцсетях. Меня все время мучает вопрос, что все это делается как бы напоказ. Где та грань, чтобы не стать фарисеем?

Прот. Андрей Ткачев:Хороший вопрос. Да, все это делается, потому что требуют отчетности, нужно отчитаться за проделанную работу. В духе мытаря, например, можно сказать: «Да нет у меня никакой работы», — а в духе фарисея можно наперечислять кучу всего.

Да, есть такая опасность. Если подходить к церковной жизни с критериями светской деятельности, то, да, говорят: «Отчитайся, докажи свою полезность, перечисли все, что ты сделал, чтобы мы посмотрели и порадовались».

Конечно, при таком подходе человеку трудно не подумать что-то о себе. Потому что, если ты принес, например, какой-то мешок добрых дел, а тут пришел кто-то, а у него их пригоршня, горсточка, то, конечно, ты подумаешь: «Ничего себе! А я, оказывается, труженик, герой соцтруда, владелец переходящего Красного знамени».

А еще нам говорится, что, когда у одного из египетских отцов спросили: «Какое дело самое лучшее из добрых?» — он ответил: «То дело, которое сделано втайне, так, чтобы ты его забыл, и никто не знал бы, кого похвалить». А кого похвалить? А некого, неизвестно, кого.

Собственно, а что это, знаете? Церковь — она ведь принимает на себя влияние мира, и очень часто мир требует от нас вести себя по-мирски, он как бы говорит: «А зачем вы нужны?» — «Мы молимся». — «А что такое молитва? Ее никто не видит. А докажите, что вы нужны, чем-то более таким проявленным.

Например, возьмите себе на баланс стариков в гериатрическом пансионате, возьмите на себя еще какие-то социальные нагрузки. Тогда мы будем видеть, что вы полезны. А молитва — мы не знаем, что это такое, мы этого не чувствуем, не видим».

И часто нас заставляют как бы доказывать свою значимость, что, в общем-то, не есть церковный подход. И хоть бы человек мертвых воскрешал, он должен молиться, как грешник, он должен помнить о себе, что он нехороший. А перечислять, калькулировать свои заслуги — понятно, что это не по Евангелию.

Вопрос: Правильно ли я понял, что это обязательно нужно делать и медийно, и еще что-то нужно делать обязательно, чтобы никто не знал?

Прот. Андрей Ткачев:Безусловно, обязательно должен быть какой-то неприкосновенный запас добрых дел, о которых никто не знает, о котором мы ничего не говорим. Но если мы будем каждую копейку, сунутую в карман нищему, фотографировать и выкладывать в соцсети, это будет какое-то убийство милостыни.

Это пошлость, самохвальство, и вообще даже не знаю, как это назвать. Это будет какой-то совокупный позор. Мы просто лишимся всяких наград от Господа нашего Христа Иисуса, ведь: «Ваша жизнь сокрыта в Боге», — как пишет апостол Павел. Он говорит: «Христос скрыл вашу жизнь. А когда Христос явится, и вы явитесь с Ним во славе». То есть добрые дела должны быть скрыты в Иисусе, и мы должны беречь их, как зеницу ока, чтобы никто о них даже не знал.

Например, в житии Василия Великого описывается, как один пресвитер взял к себе домой прокаженного человека и хранил его у себя, кормил, как-то пытался лечить, в общем, проявлял всякую любовь к нему. Он его хранил, как сокровище, чтобы никто об этом не знал.

Василий узнал об этом. Он пришел к нему домой и сказал: «Покажи мне твое сокровище». — «Какое сокровище? Я живу скромно». Он говорит: «Нет, и я тоже хочу быть участником твоей святости. Я узнал про этого прокаженного. Покажи мне его».

Тот показал ему прокаженного, они вместе пообщались. Наверное, Василий даже что-то сделал для него, то ли он принес с собой какую-то одежду, то ли раны ему обмыл. То есть он тоже хотел поучаствовать в добре, которое втайне делал пресвитер.

В общем, есть какие-то тайные вещи, которые не показываются людям, и они поистине драгоценны, и мы имеем надежду потом получить за них награду от Бога. То есть человеку нужно иметь крепкую память на одни вещи и полный склероз на другие вещи.

Например, то добро, которое для вас делали в жизни люди, вы должны помнить крепко. То, что вы сделали, вы должны забывать, вы должны иметь склероз на свои добрые дела, так, что если вас разбудить ночью и спросить, например: «Женя, какие у тебя есть добрые дела?» — ты скажешь: «Ни одного не помню». — «Ладно, спи, блаженная душа, переворачивайся на другой бок».

А если спросят: «Женя, какие у тебя добрые дела?» — а ты скажешь: «Сейчас, подожди», — продерешь глаза и начнешь их перечислять, то тебе скажут: «Э, брат, все, ты взвешен, ты оказался легким». Если ты помнишь свои добрые дела, то какие же это добрые дела?

Вопрос: Анастасия, многодетная мама. Интересуюсь кинематографией. Отче, скажите, что лучше: ходить в храм, считать себя воцерковленным человеком, но при этом грешить, особо не сокрушаясь о своих грехах и не каясь в них, или жить в атеистическом настроении, в храм не ходить, отрицать какие-то христианские догмы, но жить по-евангельски, по заповедям, не осознавая этого, и искренне сокрушаться о своих поступках?

Прот. Андрей Ткачев:Жить по-евангельски, будучи атеистом, совершенно невозможное занятие.

Вопрос: Не осознавая этого.

Прот. Андрей Ткачев: Не осознавая. Есть неосознанная добродетель, да. Но, видите, для того чтобы жить по Евангелию, нужно именно напрягаться, сознательно напрягаться в отношении веры, ибо такие вещи как молитва за врагов, целомудрие, сострадание и прочее, прочее, они не свойственны человеку в качестве естественных добродетелей.

Есть естественные добродетели, например, трудолюбие и милосердие. У хирурга, 8 часов руководящего сложнейшей операцией, спасающего человека, целая куча добродетелей. Это терпение, человеколюбие, глубокие знания, гуманизм, и они еще в рамках естества.

Но Евангелие ведет нас дальше естества, дальше доброты — к жертвенности, дальше скромности — к полному целомудрию, дальше, скажем, какого-то филантропизма — к жертвенной любви. В общем, Евангелие выше естества, Евангелие мучает естество. Чтобы вы знали, евангельские заповеди издеваются над естеством.

Естественное добро, например, это посадить цветочек, почесать кошку за ухом, спеть песенку или поделиться с соседом хлебом, и это нормально. Здесь еще нет Евангелия, обычный человек ведет себя, как человек, а не как демон и не как животное.

А вот евангельский человек — это человек, который вылезает из кожи. Знаете, как сидел голый монах, только тряпкой обвязанный, с Евангелием в руках. Другой монах у него спросил: «Кто раздел тебя, отец?» Он ответил: «Вот эта книга», — и показал на Евангелие.

Эта книга может тебя раздеть, она может заставить тебя совершать какие-то невыполнимые, невозможные вещи. То есть теоретически ваш вопрос имеет право быть, но он практически ни к чему не лепится.

Вопрос: Я знаю очень много молодых людей, которые не ходят в храм принципиально.

Прот. Андрей Ткачев:Да, понимаю.

Вопрос: Но при этом они реально жертвуют собой. Может быть, это такой путь к Богу?

Прот. Андрей Ткачев:Может быть, это какой-то путь к Богу, может быть, это действительно такой внутренний порыв к доброделанию. Может же так быть? У этого порыва может быть своя тайна. Может быть, это происходит по молитвам матери, каких-то праведных предков в роду. Может быть много таких внутренних импульсов.

Но без постановки себя на огневой рубеж: «Вот Христос, и вот я. Кто Он для меня? Он для меня никто. Я пойду дальше, я буду добрым без Него», — мы неизбежно и очень быстро дойдем до такого…

Про Толстого говорили: «Святой с волчьими глазами». Звучала такая фраза в период жарких споров о Льве Николаевиче. Уж кто хотел быть святым, так это Лев Толстой. Чего он только ни делал: и лапти плел, и землю пахал, и детей грамоте учил, в общем, вытворял, не знаю, что.

При этом он имел какую-то личную ненависть к Иисусу Христу, отказывался верить в Его чудотворения и божественное происхождение и употребил огромное количество энергии на переворот мира вверх дном. Вот вам пример. Но при этом он был архиталантливейшим человеком.

Мы, конечно, помельче, но вот на Толстом это видно. Это святость без Христа. Рано или поздно нам нужно будет встать перед Христом и решить для себя: Он — кто? Вот этот Иисус из Назарета — Он кто вообще? Или Он никто, или Он кто-то. Если кто-то, то кто? Или Он Господь, или Он просто учитель, или Он хороший человек, подобный многим. Мало ли хороших людей на свете, типа Сократа? Нет, все же надо решить. А если Он Господь, то тогда я перед Ним кто? Да никто. Я пойду своей дорогой, и я буду святым без Него.

Там еще много кошмаров. Евангелие — это издевательство над человеком, чтоб вы знали. Евангелие — это не пушистая, мягкая, теплая шубка на замерзшем человеке. Евангелие — это лишение всякого покоя, это разорванное пополам сердце. Оно, по сути, заставляет тебя проливать кровь. «Кровь пролей, прими дух», — говорит Евангелие.

Поэтому первая часть существует. Я против тех христиан, которых вы описали в первой части, которые якобы грешат, не каются и воцерковлены. Гадковато как-то, страшновато и гадковато. Я против того, чтобы такой тип распространился от края и до края, хотя он всегда будет. Но второй тип — он невозможен.

Интуитивное добро такое: «Отчизне посвятим души прекрасные порывы» — это все есть. Знаете, люди ведь и в топку паровоза залезали для самопожертвования, ради Родины своей, ради чего-то еще. Но это не Евангелие, с Евангелием по-другому. В общем, сложный вопрос Вы задали, далекий от истины во второй своей части.

Нет ничего страшнее, чем святость без Иисуса. Святость без Иисуса — это демонизм какой-то, это какое-то новое религиозное сознание. В общем, то, что ждет нас впереди, это звериный оскал святости без Иисуса, потому что мир захочет быть святым и сильным. Мир захочет быть бессмертным при помощи науки, сильным при помощи технологий, он захочет быть святым при помощи отказа от понимания чувства греха.

Мир захочет быть святым без Иисуса: «Иисус надоел, а святым я быть хочу». И когда вы увидите настоящее лицо этого мира без Иисуса, Вам будет так страшно, что, не знаю, сможете ли вы вскрикнуть «Мама!», потому что спазмы возьмут за горло. Всяческая доброта без Иисуса Христа — в конце концов, это антихрист. Так мы Льва Толстого называем. Но Лев Толстой — это тоже маленький человек, он не лев, он котенок по сравнению с антихристом.

Антихрист — вот уж кто влюбит в себя всех. Сколько там будет мудрости, политического ума, доброты, милосердия, стратегического мышления, уважения к истории, сострадания к больным. Там будет столько всего, что люди скажут: «Ничего себе, гляньте, какого лидера Бог послал всему миру! Облагодетельствовал нас Господь.

Теперь во всем мире не будет войны. Теперь наркотики прекратятся. Семьи будут крепкими, детки будут рождаться. Храмы все позолотятся, религии будут существовать в мире. Красота какая! Во какой мужик! Вот же послал нам Бог. Слава тебе, Господи!»

И только потом у него из перчаток вылезут когти. Святость без Иисуса — это, в конце концов, антихрист. Она может как-то балансировать между чем-то и чем-то, но, в конце концов, мы должны знать, что такое святость без Иисуса. «Мне поклонись. Все тебе дам». Понимаете? Есть же такое: «Я тебе все дам, и камни станут хлебом, и все на свете, только поклонись мне».

Поэтому будьте осторожны со всем этим. Кстати, проповедь имени Господня как раз направлена именно к добрым людям. Например, я очень добрый, но очень неверующий. Этот Господь, Иисус Христос, вечно мешает людям быть святым без Него.

Я хотел бы задуматься, например, о том, что есть в мире хорошего, чего нет во Христе. Например, я люблю добродетели — трудолюбие, жертвенность, милосердие, скромность, духовное веселье, грамотность, образованность. В Иисусе это есть? Есть. Как же я могу пройти мимо Него?

Как может пройти мимо Христа человек, который любит добро? Ведь во Христе все доброе. Значит, что-то в этом человеке есть, что-то там не то, значит, не все доброе, и он не любит. Потому что человек, любящий добро, мимо Христа пройти не может. Христос стоит у него на дороге, Его никак не обойдешь.

Надо решить для себя вопрос с Иисусом. Это последний, крайний вопрос жизни человеческой. Кто Он такой? Если я Его не люблю, то что я нашел в Нем плохого? А если я ничего плохого в Нем не нашел, то почему я Его не люблю? Это тоже очень жесткий вопрос. В Нем все хорошо, почему же Он мне не нравится? Где здесь собака зарыта? Вот это и есть крайняя степень важности.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Елена. У меня такой вопрос. Большинство из нас борется с грехом осуждения. Вот иногда приходит к тебе ближний и начинает рассказывать о какой-то ситуации, о каком-то человеке. Как ответить ему так, чтобы не быть фарисеем, чтобы тоже не осудить? Или, я не знаю, показать ему какой-то поступок, или что-то сказать? Я всегда с этим как-то борюсь, волнуюсь за это.

Прот. Андрей Ткачев:Здесь есть несколько вариантов, они перечисляются, скажем, у Тихона Задонского. Некоторые говорят: «Зачем мы будем об этом говорить, если мы такие же? Что, я, что ли, лучше, или ты, что ли, лучше?» То есть это такая резкая форма ответа.

Мягкая форма ответа звучит так: «Не говори мне об этом, мне это неинтересно». Есть третий вариант — это, так сказать, прикинуться глухим, не реагировать на то, что не нравится, и сказать: «Слушай, давай сменим тему».

То есть у Вас есть много разных вариантов в зависимости от Вашего темперамента. Если Вы — человек резкий и прямой, Вы можете прямо и резко сказать: «Слушай, зачем это нам с тобой? Зачем нам об этом говорить?»

Вопрос: Но это не обидит ближнего?

Прот. Андрей Ткачев:А это хорошая форма обиды. Мне кажется, это нормальная форма: «Слушай, давай не будем об этом». У русского человека есть хороший запас такой природной грубости, только нужно ее направлять в правильное русло.

В данном случае эта природная грубость сослужит хорошую службу: «Слушай, да зачем нам с тобой это?» Или тогда придется прикидываться, типа: «Ха-ха, хи-хи», — вроде я как бы не услышала. «Ой, слушай, а ты смотрела фильм «Т-34»?»

Вопрос: Переключиться, да?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, да, сменить тему. Если человек умный, он поймет, что Вы меняете тему, сходите с этой темы. А если он глупый, то с ним тем более вообще не о чем говорить. Понимаете, тот, кто при вас осуждает кого-то, он будет осуждать и Вас. Это закон. То есть, если человек при Вас кому-то перемывает кости, значит, 100% он перемоет и Ваши кости с кем-то другим. То есть это опасный человек.

Вопрос: Главное — его за это не осудить.

Прот. Андрей Ткачев:Да, осуждать его за это мы не будем, но мы должны знать, с кем идти в разведку, а с кем не идти. То есть мы просто должны выстраивать правильные отношения. Не благодушные, не розово-благодушные отношения, а правильные отношения.

Мы должны знать, кому можно давать в долг, а кому нельзя. Например, давая кому-то в долг, ты знаешь, что ты этих денег уже не увидишь, то есть ты отдаешь их навсегда, а не на время. Мы должны знать, с кем можно, извини, пить, а с кем нельзя. Есть люди, с которыми нельзя даже пробку понюхать, потому что они становятся дурными, и ты вместе с ним попадешь или в ДТП, или в КПЗ.

Это не значит, что ты его осуждаешь, но если ты знаешь, что он болван, значит, это не осуждение, это жизненная характеристика. И ты никому не говоришь, что он болван, ты просто за руль с ним садиться не будешь, или домой к нему на день рождения не пойдешь.

Это адекватное поведение не нужно путать с осуждением. Здесь православный человек может иметь угрозу в части своего неосуждения. Он может себе придумать, что он должен уже сейчас всех любить, вообще всех, вот прямо сейчас. Это глупая установка, потому что любовь — это сияющая вершина, на которую нужно долго взбираться. Это не вилка с ножом в руках, которыми нужно разделать бифштекс.

А ведь нет любви у человека, нет. Нужно же признаться в этом, и тоже адекватно. Ну, нет любви. Соответственно, нет терпения, нет снисхождения, нет того, нет сего.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Дмитрий, я работаю программистом. У меня такой вопрос. Если понимать, что фарисей — это человек, который исполняет все по букве закона, то как распознать в себе этого человека? То есть, допустим, исполнять все по букве закона, но не принимать сердцем Иисуса Христа. Есть ли какие-то конкретные состояния или какие-то конкретные поступки?

Прот. Андрей Ткачев:Насколько фарисейство опасно для религиозного человека? Фарисейство очень опасно, потому что любая религиозная традиция, более-менее глубокая, обрастает тысячами правил, и обычаев, и ритуалов, и церемоний.

Богослужение — это океан всяких нюансов, тонкостей и сложностей. И когда ты любишь свою Церковь, ты любишь ее, начиная от бубенчиков, которые сопровождают звоном движение архиерея в богослужебном одеянии, заканчивая какими-то запредельно высокими вещами, от маленького до большого.

И вот эта любовь к тысячам священных мелочей может обернуться потерей главного, когда говорят: за деревьями леса не увидел. Бывает такое. Если человек погружен в кучу мелочей, он может потерять главную перспективу своего духовного движения. Это, собственно, и есть фарисейство.

Вообще фарисейство — это, я бы сказал так, опаснейшая ошибка, заключающаяся в перепутывании, в перемене местами принципиального и второстепенного. То есть для фарисея второстепенные вещи принципиальны, и одновременно принципиальные вещи — второстепенны.

История старообрядческого раскола — это история борьбы за мелочи. Этот раскол впервые порвал наш народ, разорвал его изнутри, как взорвавшаяся бомба, хотя там был спор о мелочах — о двух или трех перстах при крещении. Длина броды была предметом спора, потому что есть борода святая, и есть борода скверная, ее просто некоторые иногда измеряли.

Это касается одежды до нюансов и мелочей, предметов обихода. Например, каждый должен есть своей ложкой, и ложка должна быть из кипариса, а на святой лжице на конце должен быть крестик. Чужой ложкой есть нельзя.

Посуда должна разделяться на посуду для мясного и посуду для вегетарианского, для растительного. И, Боже тебя сохрани, например, в посуде, в которой ты печешь гречневую кашу, сварить курицу. Эту посуду нужно разбить и закопать, потому что она осквернилась. И так далее, и тому подобное.

То есть попытка устроить быт по-христиански от А до Я просто превращается в какую-то химеру действительно великого заблуждения, потому что из перспективы вдруг уходит Сам Христос, сама цель жизни. И ты раздражаешься и тратишь себя на кучу мелочей, которые, в принципе, основополагающего значения не имеют. Они могут быть такими или такими, они могут двигаться.

Поэтому фарисейство — это жаркая любовь к второстепенным вещам и слепое невидение вещей принципиальных. Таким образом продиагностированная болезнь — она опасна для каждого человека и для христианина тем более.

Есть такой интересный антифарисейский пример. К некому духовнику пришел какой-то молодой человек. А у людей, знаете, проблемы со временем, когда они приходят к духовникам. Они, как влюбленные, часов не наблюдают. Они часами пьют кровь вместе со временем из духовников, не отдавая себе отчета о том, что, в общем-то, у всего должна быть мера.

Так и эта добрая молодая душа пила кровь и время из этого доброго старого духовника. А потом этот человек спохватился, как Винни-пух в гостях, что ему пора идти, и говорит: «Ты меня прости, авва, я, наверное, отнял у тебя кучу времени. У тебя же есть свое монашеское правило, тебе нужно его читать и все такое». На это старец ему сказал: «Мое правило — принять тебя, выслушать и отпустить с миром».

С формальной точки зрения, да, у него есть и какие-то правила, и еще какие-то вещи. Он мог бы сказать: «Слушай, иди. Ты меня задерживаешь. Мне еще многое нужно сделать». Но он поступил как антифарисей. Он этому забывшемуся человеку уделил необходимое внимание, потому что это для него самое главное.

Знаете, говорят: «Самый главный человек в жизни — это тот, который сейчас перед тобой». То есть все остальное потом. А еще нужно это, это, это. Нет, давайте с ним разберемся, а потом решим все остальное. Вот это такое антифарисейство.

А фарисейство — это когда можно шагать по головам людей с точки зрения формальной логики, или с точки зрения расписания богослужения, или с точки зрения графика определенных мероприятий. График есть? Есть. График подписан, утвержден? Да. Ну, и все. Все остальное как бы в сторону. Такой формализм — это тоже фарисейство. Когда второстепенные вещи становятся главными, а главные — второстепенными, это и есть фарисейство.

Если в голове есть все, а Христа нет, то налицо какая-то тяжелая форма духовной болезни. Нужно вычитать кафизму, на воротник пальто нужно нашить крестик, обязательно с внутренней стороны, на обуви, которую мы покупаем, не должно быть орнамента в виде каких-то маленьких крестиков. Есть такие люди, которые присматриваются к подошвам, чтобы там, часом, вдруг случайно не оказался какой-то орнамент в виде креста.

В XIXвеке один из петербургских митрополитов издал целое циркулярное письмо для своей епархии. Он запретил женщинам носить юбки, в которых где-то там, в складках, можно угадать как бы орнамент креста. Ну, и он попал на острый язык либеральной критики: «Нам что, больше заняться нечем?» Действительно, возникает вопрос: «Это что, главная проблема Церкви в Петербурге? Все остальное уже решено? Теперь только юбками будем заниматься, чтобы на юбке крестик не оказался?»

То есть, когда люди занимаются какой-то откровенной чепухой, например, когда горит дом, человек вбегает в него, там в люльке дитя качается, документы лежат, ценные вещи, а он, допустим, сворачивает прикроватный коврик подмышку и первыми выносит из горящего дома не дитя и не документы, а какую-нибудь туалетную бумагу, ершик, вантуз. Это больной человек, очевидно больной, потому что он поступает неадекватно: он спасает какую-то чепуху, когда ситуация грозит смертью живым людям.

В духовной жизни фарисейство — это когда человек говорит: «Я никого не люблю, никого не уважаю, никому не верю. Я знаю много правил, я обставил себя этими правилами как китайскими солдатиками. Я живу в этом замке из правил, и у меня внутри нет ничего такого, чем бы мне можно было согреться».

Конечно, такое есть. Это угрожает любому человеку. У митрополита Антония Сурожского было такое выражение: «Забыть Бога ради Бога». Допустим, я бегу на всенощную, зима еще не кончилась. И вот передо мной, не дай Бог, поскальзывается какая-то старушка, она падает и разбивает себе голову.

Мне, видимо, нужно забыть о всенощной, нужно оказать человеку помощь, вызвать такси за свои деньги, отвезти человека в травмпункт, удостовериться, что с бабушкой все хорошо. Потом нужно узнать, где она живет, есть ли у нее родственники, связаться с ними, сообщить о случившемся. Здесь всенощная отходит в сторону. Это нормально. Это житейская вводная, которая вдруг поменяла мои планы.

Помните, в притче о милосердном самарянине священник и левит шли из Иерихона в Иерусалим в храм служить, а самарянин шел из Иерусалима в Иерихон. Священникам нельзя было прикасаться ко всяким окровавленным, прокаженным, они должны были соблюдать ритуальную чистоту. Они увидели лежащего избитого человека, который еле дышал. Но они прошли мимо него, ведь они должны были пойти в храм и там служить.

Вот, пожалуйста, яркая картинка. То есть, если ты останавливаешься возле этого человека, уделяешь ему внимание, значит, ты милосердный самарянин. Если же ты пошел дальше, значит, ты ветхозаветный левит, в принципе, чистый фарисей. Для тебя эти священные формальности освящены церковным авторитетом, тем не менее, вот житейская коллизия.

И таких коллизий в мире очень много. Возникает вопрос, как поступать — по формальной правде или по евангельской истине? И здесь как бы не сломить голову бедному человеку.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Ирина. Я тележурналист, участник молодежной группы «Лествица». Мы сегодня говорили об осуждении, а я бы хотела спросить про самоосуждение. Мы знаем, что кающийся человек приятен Богу, что мы должны каяться. Но как при этом не перейти к самоуничтожению, как не впасть в уныние, когда мы почти каждую неделю исповедуем одни и те же грехи, когда мы не видим своего духовного роста?

Как здесь не впасть в другую крайность, то есть не превозносить себя, а, наоборот, понять, что ты не сможешь прийти ни к какому спасению, что ты грешен, и у тебя нет никаких шансов, и что Богу не угодно то, что ты делаешь? Как здесь найти грань и не впасть в полнейшее уныние?

Прот. Андрей Ткачев:Надо определить эту вторую опасную грань. То есть окамененное бесчувствие — это более-менее понятно. Человек говорит: «Да нет у меня грехов», — знаете, такое бегемотово состояние, как бы нет покаяния для некоторых людей. Как говорится о покаянии Писании? Апостол Павел в Послании к Титу несколько раз употребляет выражение: «Да совершен будет Божий человек, на всякое дело благое приготовлен».

Находящийся в унынии, даже под благовидным предлогом — под предлогом сокрушения о грехах, не способен на добрые дела. Ты приходишь к нему или к ней и говоришь: «Есть хорошее дело. Пойдем, будем, например, высаживать елки на территории возле храма». А женщина находится в состоянии глубокого покаяния. Она уверена, что она не спасется, потому что у нее очень много грехов, и она тонко печалится о своей погибшей душе.

И она говорит: «Нет-нет-нет, я никуда не пойду. Я посижу, помечтаю, подумаю, поплачу, поужасаюсь». То есть, это не есть признак кающегося человека, это ложное покаяние. Настоящее покаяние — это когда у вас внутри горит чернобыльский реактор. То есть в сердце у меня пожар. Но если ты готов на добрые дела, и ты активен во внешнем проявлении, значит, твое покаяние правильное.

Если твои слезы никому не видны, они есть, но они не видны, а наружу ты являешь умытое лицо, ну, опять-таки, по Евангелию, ты хочешь скорбеть перед Богом — скорби на здоровье, но выходи с умытым лицом и помазанной головой, то есть, чтобы тебя не видели люди постящимся, как это делают лицемеры.

Почему мы не сыплем на голову пепел, почему мы не надеваем какую-то грязную одежду, не рвем ее на себе, как это было в обычаях древнего человека? У него все внутренние состояния имели внешние проявления, а нам Евангелие это запретило. Господь говорит: «Не показывай себя скорбящим».

Пусть сердце плачет, но когда тебе говорят: «Пойдем, почитаем Псалтирь», — говори: «Пойдем». Или, там: «Идешь сегодня на вечерню?» — «Нет, наверное, не пойду». — «А чего ты не идешь?» Говори: «Ладно, пойду». То есть ты, преодолевая себя, выходишь к людям и делаешь то, что от тебя требуется. Если это есть — покаяние есть. А иначе можно себя затравить, забить до смерти каким-то лживым покаянием, когда ты и ни Богу, и ни людям.

Разве так каются? Когда человек кается, он вдруг из грязного превращается в чистого, то есть покаявшийся человек словно переоделся, снял фуфайку, кирзачи, принял душ, надел свежую рубашку, причесался, побрился, попшикался одеколоном «Красная Москва» и стал новым человеком.

А если ты никому не нужен, сидишь весь такой: «Ах, я такой грешный», «Ах, я такая грешная», — я не знаю, что еще так сильно раздражает, как это сюсюканье. И если ты видишь его годами без перемен, вот он приходит и сюсюкает, и вчера сюсюкал, и год назад сюсюкал, и еще лет 15 будет сюсюкать одно и то же, и он совсем не меняется, то надо как-то табуировать это слишком частое повторение того, что ты грешный.

Неприлично говорить «я святой», но также неприлично часто говорить «я грешный». Надо знать, что ты грешный, но не нужно об этом часто говорить, это слово слишком, знаете, драгоценное в каком-то смысле, поэтому нельзя его частым произнесением девальвировать до края. И конечно, есть ложное покаяние, и его очень много.

Благодать Божия, которая держит мир, дает человеку жить. Грешник без Божией благодати, о которой он даже не думает, он не знает, что она есть, сразу по совершении греха обычно впадает в отчаяние. Скорее всего, процент повесившихся и спрыгнувших с крыши у нас был бы в 15-20 раз больше, если бы Божия благодать не держала грешника, совершившего грех, живым на краю отчаяния.

Люди отчаиваются от невозможности исправиться, от своих застарелых душевных ран, от вечных падений в одно и то же. Они могут отчаяться, но Божия благодать держит их и оставляет им возможность трудиться над собой.

Грешник — искалеченный человек. Это не тот цельный, новый, настоящий человек, которым он должен быть, это нечто другое. Но, даже если ты, например, на одной ноге, с одним глазом, не с пятью, а с двумя пальцами на руке, все-таки сохраняешь возможность творческого, активного действия в мире, этим и проверяется твой дух, твои жизненные позиции.

То есть помогаешь ли ты кому-то, продолжаешь ли ты, не отчаиваясь, трудиться над собой, делаешь ли ты что-либо доброе тем ограниченным ресурсом, который у тебя как у грешника есть, это и есть твоя жизненная позиция. «Да совершен будет Божий человек, на всякое дело благое приготовлен». То есть это и есть критерий настоящего кающегося человека.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Дмитрий. Я родился в Украине, в Донецкой области. Молодежная группа «Лествица». Вопрос у меня такой. Предположим, больной поступает в больницу. К нему приходит врач, осматривает его. Больному что нужно? Ему нужно лекарство. Так же и все мы каждый день, так или иначе, вольно или невольно осуждаем. Поделитесь своим личным опытом борьбы с этим грехом. Как Вы с ним боретесь?

Прот. Андрей Ткачев:Людей нужно жалеть. Вообще людей жалко, людей очень жалко. Есть, так сказать, внутренние книги, перелистывая которые, я понимаю, что мне гордиться нечем. То есть у меня есть свои внутренние книжки, свои архивы, свои дневники — целая папка с надписью «Дело».

Я расшнуровываю тесемочки этой папки, листаю ее, смотрю, переворачиваю страницы. Как писал Пушкин: «С отвращением читая жизнь свою, я трепещу, и проклинаю, и горько сетую, и горько слезы лью, но строк печальных не смываю». Эту папку с делом я листаю и понимаю, что мне гордиться нечем. Это главный тормоз, чтобы лишний раз не осуждать и не находиться в атмосфере, так сказать, перемывания чужих костей.

Плюс, мне часто очень жалко людей, и, чем больше я живу на свете, тем больше мне жалко людей. Кстати, что интересно, завидовать мне некому, а пожалеть можно каждого. Наверное, это приходит тебе в голову с возрастом. И еще хочется воспитать в себе некую ненависть к той словесный среде, в которой живет осуждение, к этим нашим компаниям, к болтовне, переговорам, когда мы занимаемся тем, что кого-то осуждаем.

Мне кажется, стоит воспитать в себе ненависть к подобного рода разговорам. Надо научиться разговаривать качественно, с принесением пользы ближнему и без всего этого мушиного жужжания над чужой грязью. Нельзя жужжать над чужой грязью и находить в этом для себя наслаждение.

Поэтому я хотел бы, чтобы всем нам было неинтересно и противно говорить о чужих грехах, потому что мы недалеко от них убежали. Все мы находимся под угрозой любого согрешения, впадения в любой грех. И если человек думает: «Это я могу сделать, а вот этого я сделать не смогу», — то именно то, о чем он думает, что сделать не сможет, он сделает еще быстрее, чем все остальное.

То есть надо иметь страх, очевидный страх Божий. Кого осудишь, в том и побудешь. Например, если ты осудишь толстых, то сам растолстеешь, начнешь тыкать пальчиком в тех, кто набрал лишние килограммы, значит, сам таким станешь. Смотри, чтоб тебе таким не оказаться. То есть страх согрешить тоже может сдерживать человека от осуждения.

Сострадание, жалость, страх согрешить и знание о себе — мне кажется, этого достаточно, для того чтобы уничтожить половину или даже большую половину вот этого ненужного словотворчества.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Дмитрий. Я работаю преподавателем английского языка в Бауманке. Как известно, мытарь, раскаявшись, стоял в конце храма. Осуждаемо ли, если кающийся грешник хочет стоять в первых рядах либо ближе к алтарю? Когда он находится в храме на службе, ему хочется быть участником, хочется созерцать все действия, которые совершаются священниками. Осуждаемо ли это?

Прот. Андрей Ткачев:Нет, не осуждаемо. Если вас, например, церковно накажут, допустим, дадут вам епитимью, которая будет заключаться в отлучении от Причастия или в стоянии в притворе, тогда, да, вы будете стоять в притворе и не будете заходить внутрь храма.

А если вы сами терзаетесь совестью о тех или иных своих жизненных ошибках, но при этом никакого церковного прещения на вас не наложено, то вы можете спокойно быть в любой части храма. Другими словами, никому не нужно знать о боли вашего сердца.

Вы можете сами себя отлучить, например, от стояния вблизи алтаря и стоять какое-то время только в притворе, думая: «Тут мое место, тут мне хорошо». Никто вас не будет спрашивать: «Чего ты здесь стоишь? Иди ближе». Ну, и, в общем-то, вопрос решен.

То есть вы можете сами стоять там, где хотите. А если ваше желание созерцать богослужение наиболее полно, вы хотите именно глазами видеть, не только слухом слышать, тоже хорошо, в этом нет ничего осудительного. Я не вижу здесь предмета для порицания.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Полина. Я студентка 3-го курса Московского государственного строительного университета. У меня такой вопрос. Допустим, ты смотришь на себя и видишь, что ты вообще ужасный человек, ты не делаешь ничего хорошего. А другие люди, допустим, совершают какие-то хорошие дела, хотя никому об этом не говорят.

И тебе тоже хочется делать что-то такое, но все равно в глубине души ты понимаешь, что это хорошо, это положительно. Не является ли тоже своего рода каким-то фарисейством то, что ты стремишься к похвале или к чему-то такому?

Прот. Андрей Ткачев:Видите, подавляющее большинство разговоров, которые у нас сегодня здесь велись, заключается в том, что в человеке есть тоска по улучшению, тоска по тому, чтобы быть лучше. Это вообще уникальная вещь. Печаль о том, что мы не святые, есть в человеке. То, что вы видите других лучше себя, это хорошо. Не вникая в подробности жизни отдельного человека, хорошо смотреть на него как на того, кто лучше тебя.

За этой добродетелью Антоний Великий шел из пустыни к александрийскому сапожнику. Дух Святой повел его в Александрию, чтобы он научился кое-чему у некоего сапожника. И когда Антоний спросил его: «Что ты делаешь ради Бога? Чем спасаешься?» — сапожник сказал: «Ты, может быть, спутал меня с кем-то. Я ничего такого особенного не делаю».

Очевидно, это вообще некая константа настоящей доброй души, то есть она сама о себе думает, что она не имеет ничего доброго, поэтому утешьтесь этими словами. Он говорит: «Не имея в себе ничего доброго, я утром сажусь работать и смотрю на улицу, на людей, проходящих мимо». А Александрия — это очень большой город, в нем уже тогда было несколько миллионов жителей.

И он говорит: «Вот этот человек добрый, и он наверняка Богу приятен, и вот добрый человек, и вот прошла добрая женщина. Я думаю в сердце своем, что все люди хорошие, все лучше меня, и что в этом городе один только я достоин геенны огненной за грехи моей. С этой мыслью я и ложусь спать».

То есть одна мысль вела его по жизни. Он работал, зарабатывал себе на хлеб и постоянно имел в себе этот уничижительный помысел о том, что другие лучше его. Но он говорил об этом без злобы, а ведь иногда говорят: «Он лучше меня», — и может возникнуть зависть.

У сапожника этого не было. У него было ровное, без отчаяния, чувство того, что он хуже всех. Антоний был очень удивлен этим, и он сказал: «Я не зря пришел к тебе из пустыни. Теперь я вижу, что Богу мило, чего хочет Господь». И он ушел.

Поэтому смирение о себе не скажет, что оно смиренно, хороший человек никогда не скажет, что он хороший человек. Смешно и как-то даже стыдно произносить такие вещи, как, например: «Люблю себя за красоту и скромность».

Поэтому мы с вами имеем некую светлую печаль о том, что мы хуже, чем должны быть. Каждый, наверное, подписался бы под этими словами: «Я чувствую, что я хуже, чем мог бы быть, и мне печально от этого. Насколько я могу быть лучше, трудно сказать, я буду стараться. Я буду стараться делать это, не осуждая других. Я буду смотреть на других как на тех, которые не хуже, а лучше меня».

Вот это то же, что опасно в фарисее, то есть считать, что весь мир хуже него. «Нет, я не буду так делать. Я буду становиться лучше не для того, чтобы осуждать других. Я буду становиться лучше для других целей». Именно здесь самый тонкий момент. Вот об этом мы сегодня успели с вами поговорить.

Надеюсь, не наступит тот момент, когда мы скажем о себе гордые слова вавилонский царицы. Помните, в Апокалипсисе она говорит: «Я не вдова, престол мой стоит прочно, не вижу я беды. Счастье меня окружает, не придет ко мне беда». То есть это крайняя степень гордости. Господь говорит: «Вот за это сегодня же престол твой перевернут».

Надеюсь, мы никогда не будем бить себя в грудь и говорить: «Да я хороший, я прекрасный». Светлая печаль о том, что я хуже, чем должен быть, должна остаться у человека навсегда. В конце концов, нам нужно, чтобы Бог похвалил нас, что у Бога должны найтись о нас слова. Это будет самое лучшее, самое важное, когда Господь скажет: «Добре, рабе благий и верный, вниди в радость Господа твоего».

То есть: «Не печалься, выше нос. Я знаю труды твои, знаю печаль твою, знаю страдания твои, знаю слезы твои, слышал, видел, помню все, не забыл Я это. Держи, что имеешь, чтобы никто не забрал твоего венца». Вот если найдутся у Господа те или иные слова для нас, то это и будет наша похвала. А сами себя мы хвалить не будем.

Один монах сказал: «Если я попаду в рай, я там удивлюсь трем вещам. Первое — что это я в раю. Да неужели я — и в раю?» Слышите, что говорит настоящее смирение? Оно удивляется о милосердии Божием, проявляемом к нему.

«Второе — я удивлюсь тому, что я увижу там тех, кого совсем не ожидал там увидеть. И третье — я удивлюсь тому, что не увижу там тех, кого ожидал увидеть». То есть это будет такое тройное, во славу Отца и Сына и Святого Духа, удивление.

Вот на этой такой веселой, такой страшноватой ноте мы и закончим сегодняшний разговор о мытаре и фарисее в надежде на то, что мы будем делать добрые фарисейские дела — поститься, давать милостыню, но гордиться этим не будем, и будем всячески убегать от того состояния души, при котором все окружающие будут казаться нам хуже нас. Это и есть погибель, от этого и надо бежать.

Ну, а в остальном спасибо вам за время, проведенное вместе с нами. В XXIвеке уставшее человечество не потеряло вкус к духовным предметам. И особенно приятно, что это касается молодых людей. Спасибо!