Полный текст программы

Протоиерей Андрей Ткачев.

— Здравствуйте, отец Андрей!

— Меня зовут Никита.

— Меня зовут Ирина. Город Москва.

— Вопрос у меня по поводу роли священника в кино.

— Как вообще людям, которые находятся за экраном, воспринимать образ священника, который, в принципе, пустили в кино?

— Человеку, который ни разу не читал Евангелие, пойдет это, наоборот, во вред.

— А как относится Церковь, когда режиссеры привлекают к участию в своих фильмах настоящих, реальных священников?

— Что сейчас в Японии с христианством происходит?

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! По просьбам наших участников, телезрителей мы сегодня хотим поговорить на такую специфическую тему — «Образ священника в кинематографе». То есть так вот как-то придумалось такое желание нашим друзьям, ну, и мы с неким страхом, но и с любопытством поговорим сегодня на эту тему. Здравствуйте!

Если посмотреть на исторические условия, в которых мы об этом говорим, то было что? На Западе снимали фильмы, где образ священника был широко представлен — католического патера, какого-нибудь епископа, то есть очень много. Мы сегодня поговорим о неких шедеврах, которые успели поснимать в Европе и за Атлантикой.

А у нас было только два образа. У нас была «Сказка о попе и работнике его Балде» Пушкина, эксплуатировалась постоянно в мультипликации, в детских театрах юного зрителя, ну, и еще у нас был отец Федор из «Двенадцати стульев», который тоже эксплуатировался в любой экранизации, как бы одна из ключевых таких пародийных фигур. Собственно, и все.

В те годы советская власть еще не так сильно отдалилась от нас, как за прошедшее время. Наши не знали, а вот уже появился целый такой поток. У нас есть несколько фестивалей киношных, и анимационных, и игровых, и документальных, они проходят в Москве и в других городах.

Сначала церковное телевидение и церковное кино — это были одни свечки, купола и колокола, а потом эту эстетику надо было сломать. Она сломалась и расширилась, и уже появляется совершенно другой образ монаха или священника. Даже на памяти у нас «Поп», «Монах и бес», «Остров».

Мы живем в то время, когда нам уже дается какая-то картинка, знакомство. Видимо, человеку это тоже надо в этом мире. Мы об этом, кстати, поговорим, может быть, и не надо. Но, в любом случае, надо или не надо, существует христиански ориентированный кинематограф уже и у нас.

А, у нас еще было что? Был «Овод», экранизация Войнич, и там Бондарчук великолепно сыграл кардинала. Это, пожалуй, единственный позитивный образ духовенства на советском экране. Он очень хорошо его сыграл.

Я сегодня хотел бы назвать некоторые фильмы, которые, мне кажется, надо посмотреть, а то мы можем посмотреть те фильмы, которые мы уже смотрели, и, в принципе, концептуально можем попытаться разобраться, а это надо вообще? Оно не уводит нас в сторону, собственно, от молитвы, от жизни христианской? Может быть, мы себе какую-то цацку придумали, может, она нам мешает? Может быть даже и такое, да?

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Екатерина. Мне 32 года. Кстати, мой любимый фильм про архиепископа Луку. Это документальный фильм, советую всем посмотреть.

Прот. Андрей Ткачев: Вот еще, да, да.

Вопрос: А вопрос такой: как вообще людям, которые находятся за экраном, воспринимать образ священника, который, в принципе, пустили в кино? В документальном его проще воспринимать, или в художественном, или как-то не акцентировать на этом вопрос? То есть священник и священник, не обращать внимания на то, что это актер какой-то, приятный или неприятный, ну, чтобы образ не сложился такой, что это кто-то ненастоящий.

То есть мы показываем священника вроде как с тяжелой долей, как правило, а при этом мы видим, что это актер, который того же бандита в другом фильме играл. Чтобы раздрай вот такой не случился, как нам воспринимать правильно?

Прот. Андрей Ткачев: Конечно, должна быть удачно сыгранная роль, и должна быть та внутренняя похожесть, которая и делает актера на время съемки другим человеком. То есть вообще везде, где есть театральное искусство, там, где оно не запрещено, там всегда актера считали и считают, и в Индии, в индийском театре, и в китайских, и в японских театрах, даже там, далеко за пределами европейской цивилизации, считают, что в момент проигрывания роли ты становишься тем, кого ты играешь.

Конечно, люди сидят в зале, и они понимают, что это не какой-то бог Маниту, например, на тучах прыгает, а что это актер. Но сам актер психологически перестает быть самим собой и на время игры становится психологически тем, кого он изображает. В этом, собственно, и заключается высокое искусство актера, и как бы ему свое сердечко не порвать на части, часто воплощаясь в чужую шкуру.

Но, по личному моему опыту, мне всегда стыдно было до недавнего времени, когда я смотрел… Вот  ряженый, первое слово, которое возникает в голове, ряженый. То есть человек гораздо легче сыграл бы Антония или Клеопатру, как бы он об этом больше знает, чем эти клееные усы.

До недавнего времени я не видел ни одного фильма, я сейчас говорю про советскую кинематографию, там периодически появлялись попы в фильмах про революцию, где-то еще, и каждый раз было ужасно стыдно за актера, потому что он, ну, не понимает эту роль. Он зеленого понятия не имеет, чем живет священник, о чем он думает, как он общается с людьми, что у него на душе. То есть, есть некие архетипические вещи.

Вот сегодня, надеюсь, что у нас возникает возможность дождаться таких актеров, которые уже не имеют никаких проблем, для того чтобы вжиться в образ и донести его до зрителя.

Если творческая цель будет достигаться, в это время мы забудем, например, условно говоря, о том, что Дюжев играл бандитов, а теперь играет иеромонаха. На это время у нас эта картина выключится, если он будет убедительным в своей роли, если внутреннее психологическое слитие совершится.

Когда-то помню фильм «Поп» про Псковскую миссию с Маковецким в главной роли. Это было еще в Киеве тогда, я помню, и мы почему-то встретились. Я вел на радио передачу, он пришел ко мне в студию, и мы с ним общались час в студии на радио.

Он говорит: «Я буду попа играть. А вот как пальчики сложить, чтобы благословить? Это же что-то значит, да?» А оно действительно интересное значит. Вообще перстосложение православного иерея повторяет собой главные буквы Христова имени — И, С, Х и С, Иисус Христос, это именословное перстосложение так называемое.

Он говорит: «А как вот это? А как он с матушкой общается? А может он прикрикнуть на кого-нибудь, или он постоянно должен быть мягким, елейным, благообразным?» И вот ему было очень интересно вот это все, потому что он с этим никогда не сталкивался.

И когда они начинают какие-то церковные вещи играть, неизбежно нужен консультант церковный. В фильмах про войну должен быть военный консультант, в фильмах про милицию должен быть юрист или следователь, консультант фильма, про космонавтов должен быть консультант космонавт, в фильмах про священников священник должен быть консультантом, и тогда они неизбежно пропитываются какими-то вещами.

Например, они могут научиться читать по-церковнославянски, или могут для себя выстроить понятие, чем отличается вечерня от утрени, или вообще открыть для себя совершенно новый мир. Если они так подходят к профессии, то здесь дело даже не в священнике — это качественно сделанная работа.

Когда Иннокентий Смоктуновский играл царя Федора Иоанновича, он после этого лег в психиатрическую больницу. Он так вжился в образ, он почувствовал себя москвичом на троне в XVI веке, он не мог выйти из него — из этого образа.

Вот если так играть, так подходить к роли, то я думаю, что момент игры будет моментом воцерковления для самого артиста — надо же как-то артистам спасаться. Может быть, для какого-то артиста будет как бы моментом воцерковления игра, что-то вот такое.

А вот уже более концептуальным вопросом является, нужно ли вообще священнику быть на экране, нужно ли там благословлять тому, кто не должен благословлять, нужно ли брать ему в руки какие-то священные сосуды, к которым он прикасаться не имеет права, нужно ли ему то-то, то-то. Вот здесь уже, конечно, вопрос такой, да.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка! Меня зовут Алексей. Я живу в городе Егорьевск Московской области. Вопрос у меня по поводу роли священников в кино. Вот Вы сказали, что роль святых в художественном фильме показывать — ну, наверное, лучше в документальном.

А ведь есть такой замечательный фильм как «Орда», например, где показывают святого, святителя Алексия, митрополита Московского, который является еще моим небесным покровителем. Как вот здесь Церковь относится к этому?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, историческая реконструкция — она наряжает актеров в церковные одежды прошедших веков. Я думаю, что, если актер не будет совершать ничего святого, того, что он, собственно, и не может совершать, ибо он не рукоположен, а будет другими средствами и способами доносить свой образ до нас, я думаю, что в этом какого-то такого греха нет.

Вы посмотрите, как людям скучно жить в своей эпохе. Есть целые реконструкторы, вот они что-то реконструируют, какую-нибудь битву на Клязьме. Они куют себе оружие, весь отпуск проводят в лесу, едят ту пищу, пытаются петь те песни. Они пытаются полностью раствориться в том, условно говоря, XIV веке, или они реконструируют какую-то Грюнвальдскую битву.

Откуда это у человека? Человеку скучно жить только этой жизнью, он должен подышать воздухом других эпох. Это позволяется ему при помощи искусства — книга, картина, музыка, теперь уже и визуальное искусство, так сказать, ожившая картинка — кино. Нам хочется посмотреть, как же они там жили, ну, как же жили-то, что ели, например, во что одевались. Это все было другое.

И там, где это делается пошло и некрасиво, ну, как бы не достигается эффект, ты смотришь с таким чувством обиды — тебя обманули. Ты прекрасно видишь, что это люди XXIвека. А вдруг на тебя пахнуло тем же митрополитом Алексием, как бы он же тут.

Например, режиссер решает снять фильм про митрополита Алексия. Что он должен делать в первую очередь? В Елоховский собор, на коленки, к митрополиту Алексию: «Владыка святый, помолись Богу за мои грехи и, если можно, благослови кино снять про тебя. Ну, не только про тебя, но и про других».

Он хочет снять фильм параллельно еще и про разных князей. Так куда ему идти? В Архангельский собор Кремля, между гробами походить, между всеми этими благоверными князьями, которые там лежат, от Ивана Калиты до Ивана Грозного, там лежит 400 лет русской истории. Походить между ними, покреститься, помолиться, сказать: «Господи, упокой души усопших рабов Твоих. Если можно, я сниму что-нибудь осторожненько».

Это надо литературу брать. Помните, когда Тарковский снимал «Андрея Рублева», там у него есть такой совсем не главный персонаж — скоморох. Его Быков играет. Он там пляшет, потом его хватают стрельцы, насилие над ним учиняют, и потом он еще раз показывается в конце фильма. Он всего-то на экране 3 минуты за весь этот огромный фильм.

Быков, чтобы сыграть скомороха, поднял всю древнерусскую литературу — и «Слово о полку Игореве», и нашествие Батыя на Рязань, и «Задонщину», и Хованщину, и переписку Курбского с Грозным, и русский фольклор.

Чтобы 3 минуты появиться на экране в достоверной роли скомороха, то есть не сфальшивить, человек совершил огромное интеллектуальное и эмоциональное погружение. И его не забываешь, фильм у тебя в голове остается.

Я думаю, что это был вообще культурный подвиг, мне кажется, потому что одно дело играть, например, священника сегодняшнего, который говорит по мобильному телефону, сидит за компьютером, садится в машину экономкласса или престижного класса, это уж как кому хочется, на Церковь плюнуть, так пусть и снимают. Они же нас упрекают все, что мы на «Мерседесах» ездим. Столько «Мерседесов» нет в мире, как нас в этом упрекают.

И это легче снимать, потому что современный человек говорит по-современному и ведет себя по-современному, у него все современное уже, и нас же не обманешь. А когда ты видишь, что перед тобой вдруг вырастает человек XV века или XIV века, это что такое? Это культурный труд.

Человеку на протяжении всей его жизни сопутствует физический труд, духовный труд и культурный труд. Это разные труды. Физический труд — это мыть пол, копать грядки, вытирать сопли детям, пришивать оторванные пуговицы, строить дома, летать в космос, и так далее, и тому подобное. Это физический труд, это то, что создает материальную культуру и дает нам жить.

Духовный труд — это там, где Дух Святой. Это церковь, молитва, покаяние, паломничество, проповедь, Евангелие, изучение Слова Божия и так далее. Это духовный труд. А культурный труд — это стык между одним и другим.

И вот человеку нужно заниматься культурным трудом. Кто проповедовал Евангелие в Советском Союзе? Матерь Божия Владимирская в Третьяковской галерее. Любой моллюск, зашедший туда случайно, может просто замереть перед ней. «А почему — я не понимаю. Почему мне стыдно смотреть на Нее?» Она проповедовала, да, икона, висевшая в музейном зале. И в других музейных залах лежавшие книги и висевшие иконы — они проповедовали.

И вот наступило время, когда появился новый вид искусства. Кино — это же такой недавний, молодой вид искусства. Сначала «великим немым» его называли, потом он заговорил — совершилось чудо, потом он разукрасился, и больше ничего не придумали.

С тех пор, как возник кинематограф, придумали только две вещи — звук и цвет, все остальное уже было. Все уже есть. Самые первые черно-белые фильмы — это уже шедевры, это уже законченная история кинематографа. И все сюжеты появились сразу, все сразу появилось. Фантастический сюжет появился, детективный появился, комедия появилась, драма появилась, экранизация Евангелия появилась.

В первые годы возникновения кинематографа сразу люди рванули экранизировать Евангелие. Американцы, французы — они наснимали кучу фильмов с попыткой раскрыть евангельский сюжет. Они посвящали его или дьяволу, или Иуде. Ну, не было кино раньше, появился новый вид разговора с миром, и они тут же его взяли, просто душа захотела. «А давайте-ка мы снимем вот это, и все это увидят». — «Давайте».

Так что здесь нельзя сказать: «А нам не надо это». На основании чего не надо? Кто-нибудь может сказать: «Серафим Саровский в кино не ходил». Это такая бетонная фраза, что с ней не поспоришь.

Ну, тогда давайте повыбрасываем все телевизоры, давайте выбросим все, чего не было у Серафима Саровского. Он и на машине не ездил, но мы же к нему на машине ездим. То есть это такая вроде бы правильная мысль, на самом деле, совершенно неправильная, абсолютно неправильная.

Значит, нам нужно все это. И поскольку кино — это синтетический вид, в нем обязательно присутствует литература — это сценарий, начало фильма — это сценарий. Если сценарий плохой, никакой работой актеров его не вытащишь. Бездарные сценарии — это мука для актеров и режиссеров, и их ничем не исправишь. Литература должна быть обязательно.

Когда мы видим бегающую картинку по экрану, мы читаем текст, просто этот текст от нас спрятался за фигурами действующих персонажей. Мы всегда работаем с текстом.

Там обязательно должна быть музыка, в этом фильме. А сколько гениальных мелодий в ХХ веке написано именно для кинематографа, узнаваемых, то есть музыка кино. И там есть, конечно, драматургия, есть и много еще другого всякого. Если оно действует на человека, то, значит, им надо заниматься.

Любимый фильм Андрея Тарковского — это фильм Брессона «Дневник сельского священника». Рекомендую настоятельно. Это кино будет вас немножко мучить, потому что оно другое. Там нет этого ускоренного темпа современной жизни, там нет пошлых шуток. Оно черно-белое, оно рассказывает по роману Жоржа Бернаноса.

Безбожный Запад как бы занимался этими вещами, по крайней мере, в 50-е годы прошлого столетия. То есть были католические писатели, которые все, что писали, писали во славу Божию, и все про Церковь, про монахов, священников, епископов, про грешников, про кающихся грешников.

То есть, есть такой известный французский писатель Бернанос. По одному из его романов Брессон снял фильм «Дневник сельского священника» про историю медленного угасания молодого мальчика, который стал священником во французской провинции, и у него всего лишь три прихожанина, как у наших батюшек в некоторых храмах.

Там нет людей, потому что французы — это же они придумали революцию, и у них очень многие в церковь совсем не ходят. И он там живет, и все удивляются, что у него есть вера, потому что всем кажется, что вера отжила свое, ее ни у кого нет, и она никому не нужна. Так думают все, кто его окружает.

Они говорят: «А зачем вера? Вера — это что-то из далекого прошлого, навеянное бабушкиными сказками и какими-то историческими легендами». А у этого мальчика, этого священника, есть вера, и он смертельное болен. Он ведет дневник, и этот дневник и является смысловым центром этого кино.

А еще есть хороший фильм у Хичкока «Я исповедуюсь». Это тоже черно-белое кино, киноведы его ставят в сторону от всего Хичкока, но Хичкок учился в католическом колледже и прекрасно знал как бы всю закваску церковной жизни. Если он изображал, например, католическое храмовое богослужение, он не ошибался, потому что он хорошо его знал, и это очень важно.

Когда человек не знает сам, что он может снять? Карикатуру. А, допустим, тот же Бунюэль, он тоже прожил свое детство в иезуитском католическом колледже. И когда он снимал церковь, например, Симеона Столпника или «Млечный путь», то он с фотографической точностью воспроизводил и евангельские сюжеты, и Святых Отцов, и исторические эпохи. У него все это в голове, ведь он с 5 до 12 лет только этим и занимался.

И у них получается не карикатура, у них получается какое-то правдивое кино про… Когда мы говорим про кино со священниками, мы, может быть, сразу вспоминаем «Поющих в терновнике». Это самый известный мелодраматический, отчасти трагический сюжет мировой литературы, который лег на экран.

Случаются такие катастрофы и трагедии, собственно, и в нашей церковной жизни — запретная любовь между прихожанкой и священником. Это, на самом деле, такая кошмарная тема, которая всегда была в Церкви в разных эпохах.

И, по крайней мере, о ней стоит знать, что она тоже существует. Можно над ней повздыхать, поплакать, но можно над ней и поругаться, но она тоже может быть изложена кинематографическими средствами для созерцания.

А вот еще фильм «Молчание» Скорсезе, недавно вышел. Тяжелый фильм, но там сам роман такой. Японский писатель, который написал эту книгу, сам заложил туда вот эту смысловую мину, дескать, могут ли японцы вообще понять христианство. Может быть, они вообще ничего не понимают, так зачем тогда мы им проповедуем, зачем они умирают? Там такая опасная тема. Но Скорсезе — он вообще берет опасные темы.

Братья и сестры, мы возвращаемся в студию и ведем сегодня речь о теме «Священник в кино», священник в пространстве кинематографа.

Вопрос: Меня зовут Никита. Вопрос по теме «Молчания» как раз. Посмотрел я этот фильм по рекомендации. Остались у меня такие…

Прот. Андрей Ткачев: Самые странные, да?

Вопрос: Сложные, двоякие… Хотелось, чтобы этого не произошло в моей жизни, короче. Потому что мне вопрос интересен в том, что сейчас в Японии с христианством происходит, вот я не в курсе.

Прот. Андрей Ткачев: Что сейчас в Японии с христианством, я, конечно, голосом специалиста Вам не расскажу, но есть Японская Автономная Православная Церковь трудами святого Николая (Касаткина). Его паства при жизни насчитывала 35 тысяч, лично приобретенная им. Катехизические училища, семинария, певческая школа, Воскресенский собор в Токио — все это он сделал.

Я читал несколько интервью с японскими архиереями, монахами, они очень специфичны по мировоззрению, то есть у них совершенно другое отношение к миру. Соответственно, и веру воспринять они могут как-то по-другому.

Это даже Эрих Фромм писал, что, если японец гуляет на природе и видит красивый цветок… Что делает европеец? Он варварски вырывает цветок с корнем из земли, приносит домой, потом выбрасывает в мусорку. Это стандартное европейское поведение, наше в том числе.

Японец же никогда не будет вырывать живое из живого. Если ему что-то понравилось, он будет ходить возле него, приседать, смотреть на него, разговаривать с ним. Потом он это запомнит, унесет в своем сознании, если он умеет рисовать, он еще его нарисует. То есть совершенно другое отношение к жизни.

Вот мы поставим вазу в центр стола, а у них нет симметрии, они специально поставят ее сбоку. У них несимметричное мышление, то есть, нет такой, как у нас, квадратуры круга.

Один японский мальчик учился в семинарии, его звали Ваня. Ну, видимо, у него японское имя, конечно, но по-нашему он был Ваня. И вот этот батюшка, который об этом рассказывал, товарищ этого Вани, где-то достал русско-японский разговорник, в котором с подстрочником эти звуки речи, ясно, он же иероглифов не читает.

Допустим, там написано, как пройти на автобусную остановку, по-японски и по-русски с подстрочником. Он подошел к этому Ване и говорит: «Глянь, Ваня, я книжечку нашел, «Русско-японский разговорник». Кстати, хорошая, посмотри». Тот посмотрел.

«Читай, — говорит ему, — читай». То есть сейчас будет видно, хорошая она или нехорошая. Допустим, «как пройти на автобусную остановку?» Ваня говорит: «Я понял».

Вот такой диалог, понимаете, совершенно какой-то космический, межпланетный. Они по-другому мыслят, и поэтому надо узнать людей сначала. Для того чтобы им эту веру принести, нужно их узнать, вот то, что делал Николай.

Почему такая успешная миссия? Потому что он ходит по этому Токио, по Киото, и заходил в эти кумирни, дзен-буддистские храмы, капища, смотрел, а что там делают монахи, а что они проповедуют, а какие у них церемонии брака, какие церемонии похорон. Он все это изучал.

Он потом был блестящим журналистом, он выучил японский язык и по-японски писал статьи в японские журналы и газеты. То есть он погрузился, а потом он понял, что нашему человеку нужно, чтоб на стене в храме было 20 икон, а японцу нужно, чтоб стена была белой, и на ней была одна икона.

И когда там будет много икон, он перепугается и уйдет, а когда на белом фоне будет одна икона, он будет стоять и смотреть на нее. Что он поймет, никому не ясно, но он будет долго стоять и смотреть, потому что он привык рассматривать, созерцать. А когда всего много, он пугается.

Там эта тема, собственно, и поднимается: если вы нас не знаете, то что же вы к нам пришли? У европейцев была и сейчас есть ошибочная мысль, что все люди одинаковы, что то, что нравится мне, нравится и всем, и я тебя заставлю полюбить то, что нравится мне. А люди как бы чуть-чуть сложнее.

Вот мы говорим про кино и про культуру. Для того чтобы проповедовать Евангелие, нужен еще культурный труд. То есть вот то, что я сейчас говорю про Николая, это культурный труд. Они даже здороваются много-много раз.

И вот он стучит тебе в дверь и говорит: «Господин Николай, можно к Вам зайти?» Тот отвечает: «Да-да, входите». Он постучится еще раз и скажет: «Вы меня услышали? Мне можно войти?» — «Да-да». И так может продолжиться еще раз, и, может, даже еще раз.

Потом он откроет дверь и скажет: «Можно?» — еще раз. И это все тебя раздражает: «Зачем эти сложности? Заходи». А он так не может. Он не может смотреть тебе в лицо, потому что в средние века, особенно вооруженный человек, взгляд в лицо воспринимал как вызов на бой. Если ты посмотришь на самурая прямым взглядом, то башки лишишься тут же.

А самурай каждое утро завивал себе прическу, как на похороны, то есть они каждый день думали: сегодня, наверное, я умру. Вот когда они утром умывались, завивались для этих красивых причесок, они выходили на улицу с мыслью о том, что кто-то сейчас на них нападет, они подерутся, и, может быть, они умрут. У них такая культура.

И когда они созерцают все эти вещи, они же созерцают что? Цветущую вишню, опадающий клен и первый снег. И то, и то умирает быстро. У них какие-то свои мысли о смерти, попробуй им проповедуй. Для того чтобы туда прийти, нужно пройти углубленный курс, конечно, языка и истории японского народа.

Вопрос: Еще один момент. Если я не ошибаюсь, есть фильм, который называется «Иерей-сан».

Прот. Андрей Ткачев: «Иерей-сан», да, есть такой фильм.

Вопрос: Это японский актер?

Прот. Андрей Ткачев: Да, да.

Вопрос: Он приехал в Россию и, по-моему, покрестился, принял православие.

Прот. Андрей Ткачев: Да. Этот японский актер как раз через погружение в роль принял православие. Да.

Вопрос: Слава Богу.

Прот. Андрей Ткачев: Вот, собственно, да, мы как бы выходим на некую дорогу. То есть вот это качественное, искусное исполнение своей профессиональной работы погружает тебя в эту среду, и ты начинаешь изнутри ее понимать.

Я знаю от одного моего знакомого музыканта, у него был случай, когда молодая девочка, японка, изучала русскую музыку у себя, в Токийской консерватории, а потом она как-то, что называется, залипла на Рахманинова, на Чайковского и стала учить русский язык. Потом она достала Евангелие, потом приехала в Россию, покрестилась и здесь осталась.

То есть вот этой точкой входа для нее была музыка, а для кого-то это кино, для кого-то что-то еще, то есть точка входа может быть разной. Но, когда человек погружается во что-то, то есть даже такие варианты, что он потом открывает для себя новую вселенную и становится другим. В общем, это действительно такая хорошая вещь.

Дело в том, что японцы такие, китайцы другие, а корейцы тоже другие. И если ты живешь с ними рядом, то ты учишься говорить на их языке, присматриваешься к ним и должен их хорошо понимать. Чтобы они от тебя что-то услышали, нужно, чтобы они тебя уважали. Они не будут тебя уважать, если ты пренебрегаешь их обычаями, традициями.

Вот американцы, когда бизнес делали с японцами, потом научились. Они клали ноги на стол. Это покоренная страна, в ней стоят военные базы на Окинаве, еще где-то. То есть, они покорены, по сути, японцы покорены. Бомбардировками они сломили дух народа. Японцы готовы были до одного поумирать в рукопашной схватке, но эти бомбы на Хиросиму и Нагасаки сломили дух народа.

У нас сегодня получается передача про Японию, это тоже неожиданно. Кстати говоря, в Нагасаки самая большая христианская община. Нагасаки находится на юге, и все корабли желтых варваров, как они называли европейцев, приплывали с юга на север, и Нагасаки был самым большим и удобным портом для торговли. Туда высадились первые португальские монахи, там были монастыри, и там к моменту бомбардировки…

Сколько японских городов мы знаем? Токио, Хиросима и Нагасаки, благодаря бомбардировке, собственно. Там на момент бомбардировки была самая большая христианская община. Этого никто никому не говорит, но это совершенно легальная открытая информация. Почему они выбрали этот порт для бомбардировки — это тоже странно.

Так вот, они вели себя там как хозяева, и сейчас, наверное, ведут себя так на своих этих базах. И вот, когда американский бизнесмен ведет себя так, как ему нравится — кладет ноги на стол, японец будет улыбаться, он будет сама нежность, он соблюдет все ритуалы, но он никогда не будет с ним работать. Он будет раскланиваться, проводит его, вызовет ему такси, но больше он к себе не пустит этого человека.

Все-таки какие-то элементарные вещи даже в бизнесе нужно знать, для деловых разговоров, для взаимного уважения, для чего-то еще.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия Калашникова. Музыкант, музыкальный журналист, преподаватель. У меня следующий вопрос: как относится Церковь, когда режиссеры привлекают к участию в своих фильмах настоящих, реальных священников? Потому что были такие случаи. Надо ли им брать благословение у вышестоящего начальства, знакомиться подробно со сценарием, или им вообще не говорят про это?

Потому что вот есть фильм ужасов Френсиса Форда Копполы «Дракула», Брэма Стокера, и там реально снимался румынский священник в сцене венчания. И даже актеры Киану Ривз и Вайнона Райдер сказали: «Мы, оказывается…

Прот. Андрей Ткачев: Повенчаны.

Вопрос: Официально повенчаны, потому что священник был реальный, и вся эта сцена». И это же фильм ужасов. Я не думаю, что рассказывали ему, что там…

Прот. Андрей Ткачев: Наверное, его использовали втемную.

Вопрос: Да. Вот к Вам бы подошел какой-нибудь режиссер и сказал: «А Вы хотите у меня сняться?»

Прот. Андрей Ткачев: Да, я всю жизнь мечтал. Нет, на самом деле, в моей потешной биографии был один такой эпизод, но там было все по-белому. Это было еще в Киеве. Ну, фильм, конечно, не блокбастер, как бы Оскара не взял.

Там к нам пришла дочь Сергея Бондарчука, она тоже актриса и режиссер, у нее тоже большая фильмография ролей. Она была там то ли продюсером, то ли режиссером фильма про Гоголя. Фильм назывался «Первый возле Христа».

Помните, картина Иванова «Явление Христа народу», и на этой картине Гоголь изображен. Они с Ивановым были близкими друзьями. Картина писалась в Риме, Гоголь жил там рядом, они постоянно беседовали. И там, где Господь идет, такая маленькая фигурка приближается, ближайший к нему — это Гоголь. Она снимала фильм про его жизнь.

Это игровой художественный фильм, в нем играли совершенно московские артисты, кстати, и им нужен был священник для сцены смерти. Они сначала просто за иконами пришли, потому что храм был недалеко. Они пришли и говорят: «Нам нужны иконы».

Мы дали им иконы, как они попросили, постарее, чтоб XIX век был, чтоб не новые, для кино. А потом они говорят: «Освятите нам, пожалуйста, помещение, потому что нам что-то тяжело снимать». Они в одном из павильонов Довженко снимали. Я освятил.

Мы потом эту группу собрали, и мы поговорили с ними. Я говорю: «Вы знаете, надо, чтобы Николай Васильевич как-то согласился, чтоб ему это было приятно. Потому что, если ему не будет приятно, что вы про него снимаете что-то, то он будет недоволен там, за гробом».

Они говорят: «А что надо сделать?» Я говорю: «Да надо панихиду за Николая Васильевича отслужить. Ну, и вообще, если здесь верующие какие-то люди есть, то надо молиться посреди этого всего процесса». Они как-то так вняли, а потом говорят: «А Вы можете поучаствовать в сцене предсмертного соборования?»

Очень хорошо артист сыграл больного, умирающего писателя. А там же последние его слова: «Лестницу! Лестницу! Дайте лестницу! Радуйся, лествице небесная, Еюже сниде Бог». Он Божией Матери молился, и тоже достоверно он сказал: «Как сладко умирать!» Он прямо умирал натурально.

Он должен был заплакать. Он сказал: «Как сладко умирать!» — и у него потекла слеза. Потом сказали: «Стоп! Снято». Потом: «Давайте еще один дубль». И он опять говорит свой текст: «Как сладко умирать!» — и у него опять потекла слеза.

Как он это делал, я не знаю. Только что говорил и в кровати лежал в каком-то чепце, что-то говорил, говорил со всеми. Потом сказали: «Так, поехали, снимаем». И у него сразу голос поломался, вглубь куда-то ушел, в грудь, и он лежит и прямо реально умирает. Для меня это было удивительно. Настоящее актерское мастерство.

Я наблюдал за этим всем, а я должен был соборовать его. Я, конечно, не освящал масло и не соборовал его натурально, но я читал реальные молитвы из реального требника XIX века, и несколько дублей мы сделали.

И мы про Гоголя начали с ними говорить, про то, про се, про все эти его идеи, про «Петербургские повести», про «Мертвые души». Я говорю: «Надо заразиться Гоголем, тут должны все быть заражены Гоголем, и те, кто гримирует, и те, кто за камерой стоит. Если угодно, чтоб Гоголь сам пришел, если его Бог отпустит на секундочку, здесь походил бы между нами».

И я пошел на это. Но там было все, как Вы говорите, вбелую, там не было никаких Дракул. Там был писатель, которого я люблю. В общем, такая вот была небольшая страничка.

Вопрос: А может быть, это правильно тогда — привлекать реальных священников к участию?

Прот. Андрей Ткачев: Не знаю, будет ли это правильным. Знаете, как делится наша аудитория? Одни говорят, что попы везде. Есть люди, которые говорят: «Попы просто везде, просто засилье какое-то — на телевидении, в школах, в армии,  больницах, в вузах, где-то еще. Ну, кругом одни попы. Ну, что такое?» — то есть многим не нравится.

А другие говорят: «А где вы есть вообще?» Ровно вторая половина говорит: «А где вы вообще есть? Вас не хватает. Вас не хватает в медицине, вас не хватает в высшем образовании, вас не хватает в журналистике, в литературе, вас вообще не хватает».

Ну, вообще-то, вы знаете, что у нас зарегистрированных экстрасенсов больше, чем священников, в стране, я недавно узнал жуткую информацию. Вот, пожалуйста. Да даже, если бы не превышало, а сравнилось, например, это тоже катастрофа, значит, у них огромная паства.

Это что? Вот тебе, Николай Васильевич: «Русь, куда несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа». Вот тебе, тут же и Гоголь пригождается: «Куда ты несешься, Русь?» Ты кто? Кем ты стала? Что с тобой? Люди в любом случае тебя не поймут. И когда ты появишься где-то, и когда ты уйдешь откуда-то, кто-то будет осуждать тебя за то, что ты там был, кто-то будет тебя осуждать за то, что ты ушел, кто-то будет тебя осуждать за то, что ты там не остался.

Как у Хаджи Насреддина с ослом и мальчиком. Помните, как Хаджа Насреддин ехал на осле, а рядом с ним шел его сын. Люди сказали: «Ну, бессовестный человек. Здоровый дядька едет, а маленький ребенок ножки трудит».

Он посадил мальчика и сам слез, и идут дальше. Люди другие увидели его и говорят: «Ну, совести вообще нет. Куда катится мир? Папа идет пешком, а сын едет, как маленький королевич».

Он сел вместе с сыном. На следующей улице люди говорят: «Ну, слушайте, животных же жалеть надо. Ну, что же эти двое уселись на осла, а осел не живой, что ли? У нас даже в Библии написано: «Блажен муж, который скотов милует». То есть и скотину даром бить нельзя, и нагружать ее нельзя без смысла». В конце концов, Ходжа Насреддин слез с осла и взял его на плечи, потому что вариантов больше не осталось.

А такая она и есть — жизнь. Каждый скажет тебе что-нибудь, и аргументированно скажет: «Тут вы осла замучили, тут сын плохо воспитан, тут тебе ребенка не жалко», — и вроде все правы, но ситуация совершенно безвыходная, потому что никак невозможно поступить, кроме крайнего абсурда — взять осла на плечи.

Как Мандельштам говорил, что поэзия — это чувство собственной правоты. То есть музыкант, математик, художник, поэт — он иногда, в минуты прозрения, знает, что вот это истина. И как бы там все ни восстали на него, он говорит: «Нет, ты неправ».

Это же должно быть и у христианина — некое чувство внутренней достоверности. Оно как раз нужно и для искусства, и для жизни.

Вопрос: Меня зовут Ирина. Город Москва. Я просто хотела сказать, что смотрела фильм «Голгофа» про…

Прот. Андрей Ткачев: Про католического священника в Ирландии, да, которого убил человек, подвергшийся педофилии.

Вопрос: Про католического священника, да. Я очень долго ходила под впечатлением очень сильным. И образ священника настолько там передан, просто актер сыграл потрясающе.

Прот. Андрей Ткачев: Да, да, актер великолепный. Актер великолепный, и вообще все правильно сделано. Вот таких фильмов нам не хватает, чтобы в чисто практических целях поднять престиж священника. Такой фильм заставляет с любовью смотреть на того, кто одел на себя священные одежды и посвятил себя служению, молитве, проповеди и прочему.

Это хорошее кино — «Голгофа», причем оно такое совершенно актуальное. Это невинная жертва, это библейский сюжет, это, собственно, Авель, то есть он же не трогал этого парня, который его убил. Кто-то другой это сделал, он совершил такую символическую месть. Да, это очень хорошее кино.

Вопрос: Я, конечно, до последнего думала, что не произойдет этого убийства, потому что я настолько полюбила этого священника, просто это такой положительный образ, что в конце, конечно…

Прот. Андрей Ткачев: Но правда жизни потребовала его убить, потому что, видимо, эта печальная концовка — она соответствует правде жизни. То есть драматургически там не должно было быть хеппи-энда. Жертва должна была быть принесена, он должен был стать этой жертвой.

Вот такие фильмы, собственно, мы и жаждем, ждем на экранах. Такие правдивые, честные, с прямым показом, с каким-то элементом пропаганды, потому что, конечно, здесь режиссер выражает свое отношение к жизни. Он закладывает туда что-то свое, он с чем-то борется в окружающем мире при помощи этого фильма. Он вскрывает какую-то язву, он показывает нам, как он видит мир.

Это интересное кино. И, повторяю, таких фильмов очень много. Даже мне вспоминается какой-то старый-старый французский фильм с Жаном Габеном, экранизация Евангелия, где еще молодой Жан Габен играет Понтия Пилата.

А еще я хотел бы вам порекомендовать, вот это уж точно нужно посмотреть, это Дрейер, запомните себе это имя, потому что вполне возможно, что фильмы, которые он снял, это самые лучшие фильмы всего кинематографа. Некоторые люди дерзают такие оценки ему давать — самые лучшие фильмы, когда-либо снятые на камеру, лучшие образцы кинематографии.

Его фильм «Страсти Жанны д’Арк» — шедевральное кино. Это черно-белое немое кино совершенно шедевральное. И еще один фильм у него про лукавого с очень интересной фабулой. Там лукавому Господь приказывает искушать людей в полную силу, то есть не поддаваться, в поддавки с ними не играться.

Но там, где человек победит лукавого и не сделает то, к чему он подталкивает, там лукавому прощается какая-то часть его собственных грехов и избавление от адского пламени на столько-то лет. То есть лукавый, получается, заинтересован в том, чтобы люди его побеждали, но контракт такой, что он должен в полную силу их искушать. Тут так хитро завернуто.

И вот он берет 4 или 5 сюжетов из мировой истории. Первый, конечно, Иуда, второй — рыцарь во время крестового похода. Третий — это осуждение и казнь якобинцами Марии-Антуанетты. Это вообще, на самом деле, страшная история. Про нее много фильмов сняли, потому что очень трагический образ этой бедной женщины.

И там каждый раз люди сдаются, то есть люди предают, подличают, что-то еще, что-то еще, а лукавый как бы гневается на них за это, потому что ему еще хуже теперь будет. Он говорит: «Да почему же вы проигрываете мне? Вы должны побеждать меня, у вас есть крест святой, у вас есть Евангелие, у вас есть благодать вашего Господа. Почему я выигрываю, и мне все хуже и хуже будет? Потому что я умножаю эту греховную жатву». Интересный такой вопрос, прямо любопытно.

А какой великий швед Бергман! «Фанни и Александр» у него, «Земляничная поляна». И у него есть фильм про священника тоже, про священника, потерявшего веру. Вот это стоит тоже посмотреть, это страшновато, но это хороший фильм.

Бергман — это Шекспир кинематографа, это великий человек, который средствами кино внес немалый вклад в мировую культуру. И очень страшный священник у него — вот этот епископ лютеранский в «Фанни и Александр», это просто какое-то воплощение зла. Он всю жизнь как будто бы страдал и тосковал оттого, что он не верит по-настоящему.

«Седьмая печать» — у него такой есть фильм про спор с сатаной рыцаря, возвращавшегося из крестового похода. Они играли в шахматы, такой у них был уговор. Вся его фильмография насыщена религиозной тематикой. Такое впечатление, что он как бы за полшага до православия остался, даже меньше, за 30 сантиметров.

Так что мировой кинематограф оправдал себя. Было много людей, которые сердцем это все делали и хотели достучаться до людей с правдивым словом. И теперь это все лежит в свободном доступе, все это можно найти и посмотреть.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Вячеслав. Мне 27 лет. Я вот не помню название фильма, фильм Мела Гибсона про…

Прот. Андрей Ткачев: «Страсти Христовы»?

Вопрос: Да-да-да, верно.

Прот. Андрей Ткачев: Это, да, это великолепный.

Вопрос: После просмотра этого фильма я решил прочитать мнения. И вот мнение такое было, что вообще человеку, который ни разу не читал Евангелие и вообще в церковь ни разу не ходил, как бы пойдет это, наоборот, во вред.

Прот. Андрей Ткачев: А, вот так думают, во вред он пойдет?

Вопрос: Что он будет представлять вот именно этого актера в образе Иисуса Христа. Как в молитве говорится, что «представь себя пред всевидящим Богом, встань благоговейно».

Прот. Андрей Ткачев: Ну, что ж, такая, конечно, опасность есть, такая опасность существует. Но в целом работа, конечно, гениальная. Я как-то посмотрел о том, как снимали фильм.

Этот Кэвизел, не знаю, снимается ли он дальше где-то, по-моему, может быть, и нет, потому что многие актеры, которым предлагали роль Спасителя играть, они говорили, что только при условии, что они больше ничего играть не будут. Все, эта роль — она как бы точечная, все, больше после этого ничего.

Ему говорили: «Крест, который ты будешь носить, будет весить 70 килограммов, то есть там будет все по-настоящему. Ты будешь голодный, холодный, два дня ты будешь смотреть только левым глазом». Потому что, когда они снимали те сцены, где Господа били, у него действительно было совершенно запухшее лицо, и один глаз был совершенно закрыт гематомой, это правда.

Это видно по Туринской плащанице, что Он был изувечен, у Него лицо было сильно избито солдатскими кулаками. Он говорит: «Ты будешь смотреть на мир левым глазом и носить на себе 70-килограммовый крест. Тебе нужно будет прочесть Евангелие, поисповедоваться и все такое».

А когда они снимали сцены, когда солдаты Его били «скорпионами», то они однажды попали ему по ребрам. Он говорит: «Я чуть не умер». Он так взвыл от боли, это был какой-то кошмар, потому что удары этими «скорпионами» вообще, по сути, смертельны. 20 таких ударов — и человек истечет кровью, он просто будет как кусок мяса.

Он говорит: «Я не мог себе представить, как Его хлестали, Иисуса Христа, беспощадно и безбожно». И он это все рассказывает, и понятно, что они не баловались с этим кино. Они снимали его очень так, сердцем, они хотели свою веру продемонстрировать, видимо, то, что они верят в Искупителя.

И, поскольку он католик, у них очень много времени посвящается размышлениям о страданиях Христа, они обязаны. В католической практике есть так называемый крестный путь, там все эти станции, на которых Христа толкали, били, издевались, плевали, все это является предметом глубокого воображения, рассмотрения.

Православные немножко боятся этого всего. А они такие натуралистичные очень, они хотели показать все-таки, как тяжело, каким кошмаром все это было.

И мне очень запала одна фраза, которая приписывается Деве Марии, когда она говорит: «Когда и где, Сын Мой, Ты это все прекратишь и закончишь?» То есть она верила, что Он добровольно страдает, и Он мог в любой момент подняться и сказать: «Хватит! Хватит!» — и испепелить одного, испепелить другого, превратить их в камни, превратить их в крыс.

Он мог сделать все, что хочешь, в любую секунду, и Она верила в это, Она это знала. И Она как бы идет и говорит: «Когда же Ты это все закончишь? То есть, до каких пор Ты будешь терпеть? Ты же можешь закончить это в любую секунду». Вот мне, конечно, эта фраза засела в сердце. Поэтому я думаю, что современному человеку это нужно, нужно.

Ну, в общем, мы хотели поговорить про священников в кинематографе, но поговорили просто про кинематограф, да еще и про Японию. Ну, это, так сказать, свойство материала, то есть лезешь туда, а материал тебя движет в другую сторону.

Так и бывает в настоящей жизни, потому что у нас ничего не засценарено как бы, и нет ничего постановочного. Это живое общение с живыми людьми на заданную тему.

До свидания, братья и сестры! Спасибо.