Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте, братья и сестры!

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Образованием, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Помните «Евгения Онегина» Александра Сергеевича Пушкина? Мы поговорим об образовании сегодня. Это тяжелая, сложная тема, интегральная тема для человеческого общества, для развития личности. Она всегда будет тревожить человека, тревожит она сегодня и нас. И я передаю теперь слово нашей молодежной аудитории в студии программы «Встреча». Здравствуйте, дорогие друзья!

О чем здесь можно говорить? Можно говорить о том, что должно там быть, но его почему-то нету. Можно говорить о том, что там лишнее, быть может, одинаково ли должны учиться мальчики и девочки. Огромное вообще вопросов количество здесь возникает. Ну, и я думаю, что вы со мной согласны, потому что и вы все или учились, или продолжаете учиться.

Есть такой принцип добродетельного человека, еще сформулированный римскими философами, что добродетельный человек занимается всегда учебой и самообразованием. Ну, в общем, много из этого мы затронем сегодня. Ну, поехали.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия. Я архитектор. Такой вопрос. После школы мальчики и девочки идут учиться. Но мальчику, понятно, ему нужно образование, чтобы он был мужчиной, добытчиком в семье, вот.

А девочке? Может быть, ей это не совсем полезно? Потому что вот она выучилась, такая сильная, умная, там, у нее карьера, она все может, и у мужчины есть повод расслабиться, и… и вот она как бы, ну, направлена не по своему предназначению.

Прот. Андрей Ткачев: Мне приятно, что задает вопрос, в общем, молодой архитектор. Вы получили профессию в очень узкой, сложной технологической области, требующей больших умственных затрат. Поэтому это вопрос не какой-нибудь домохозяйки, да, которая гремит баняками дома, там, кастрюлями разными. Как Митрофанушка говорил: «Зачем географию учить, коль извозчик довезет?»

Это голос человека, который получил образование, но задается вопросом: а без него можно? Можно, только нету гарантии, что будет ответственный, серьезный и зрелый муж, который будет зарабатывать и беречь вас. Вот, собственно, в это все и упирается.

Лучше всего ограничить свое образование чтением соответствующей литературы, религиозной и нравственной, допустим, там, или художественной, и знать хорошо домоводство. Это не сделает женщину несчастной, если у нее будет гарантия стабильности в лице настоящего мужчины, который возьмет ее за себя, но этой гарантии нету.

Люди боятся и перестраховываются. И некоторые брошенные мужьями мамы выращивают одиноких дочек и шепчут им на ушко: «Все мужики — козлы. Работай сама, ни на кого не надейся, сама себя корми, сама обеспечивай, об остальном и думать забудь».

И вот из-за того, что мир пошатнулся, и жизнь распалась на сегменты, так сказать, на отдельные такие кусочки, люди и пытаются подстелить себе соломку там, где упасть, в виде высшего образования.

Это еще советский рудимент, на самом деле, для многих — надо иметь диплом, хотя жизнь доказывает, что бездипломные могут становиться миллионерами или успешными бизнесменами, не имеющие высшего образования могут проявить себя очень ярко и креативно в самых разных областях жизни.

То есть диплом — вообще вопрос, нужен ли он, если, например, человек имеет диплом какого-нибудь, там, юриста, например, а продает черешню на базаре. Сколько дипломированных специалистов как бы занимаются вообще, непонятно, чем: пиццу разносят и устанавливают сифоны на мойку на ремонтах, а у них дипломы о высшем образовании.

Это касается не только девочек, это вообще касается качества жизни. Ведь обидно, в конце концов, потратить 5 лет своей жизни на то, что тебе совсем не нужно. Еще заметьте себе, что наша эпоха сильно верит в образование и науку, ну, еще по инерции. Такая была эпоха сциентизма, такой влюбленности в науку.

На полном серьезе не дураки, а умные люди думали, что наука даст человеку счастье, что на Марсе будут яблони цвести — люди пели об этом песни, что можно сделать рукотворное солнце, которое тучи не закроет, и будет всегда земля рожать, что вообще болезни победятся все, вот, и что мы, там, будем вообще…

То есть люди верили в науку, поэтому так жадно грызли ее и постигали ее. Но наука обманула человека. Она, конечно, поделилась с человеком какими-то локальными победами, но в целом она оставила его при своих бобах. И хоть мы такие все умные, а что-то я не вижу великого, такого захлестывающего через край счастья.

Так что, дорогая Юлия, я Вам немножко завидую, что Вы так тонко разбираетесь в такой сложной и красивой вещи как архитектура. То есть Вы знаете и математику, историю искусств, и черчение, и многие еще другие вещи попутно, и Вам это очень пригодится. И очень хорошо, что Вы образованный человек. Вон Мухина понастроила всего по всему Союзу, всяких рабочих, колхозников как бы — ну, хорошо, пригодилось. То есть женщина тут — о!

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте. Меня зовут Андрей. Мой вопрос касательно детей, куда их отдавать учиться. Потому что в современной России Церковь отделена от государства, в отличие от, например, той же Греции, и в школе учителя зачастую сами являются атеистами, и им тяжело воспитать детей в нужном русле.

Как Вы считаете, сменить место жительства, может, пожертвовать чем-то ради того, чтобы ребенка отдать в православную гимназию или школу — это стоит того?

Прот. Андрей Ткачев: Ради того, чтоб спасти своих детей, стоит вообще вылезти из шкуры даже. Ради детей, ради их спасения, ради их образования, ради этих полезных инвестиций, вложения в будущее ребенка, в хорошем смысле слова, не заласкивать и не зализывать, а учить, образовывать и держать в ежовых рукавицах, чтобы из него человек вырос, ради этого нужно делать все.

Не только переезжать с места на место в пределах одного города, но и менять страну пребывания, менять города. Заработать пенсию и потерять детей — как бы это очень печальная перспектива.

На Западе, например, до сегодняшнего дня существует католическая система воспитания и образования, католические школы. Они очень ценятся на Западе. Там тоже отделена Церковь от государства, но католики за столетия свои, особенно Иезуитский орден, сумели выработать систему образовательных заведений, часто закрытых, только для мальчиков или только для девочек, где они дают людям очень хорошее образование, хоть как-то сохраняют от этого гниющего современного быта молодежного.

И поэтому даже неверующие люди отдают детей в католические школы, потому что они знают, что там их сохранят худо-бедно от опасностей, и какую-то веру им привьют, и дадут хорошее образование.

И еще есть домашнее образование. Это вообще очень распространенная вещь, опять-таки, на Западе. У нас тоже она распространяется уже, когда люди дают дома образование ребенку, а потом просто-напросто закрепленные педагоги фиксируют, контролируют качество его знаний.

Это делается, чтобы спасти человека от косяка с марихуаной в 7-м классе, от сексуального опыта в 8-м классе, от просмотра порнографических журналов, принесенных кем-то из одноклассников, в 3-м классе. Для того чтобы спасти человека от всего этого Содома, люди идут на разные такие вот… Поэтому, конечно, можно переезжать из города в город и с улицы на улицу, для того чтоб облегчить защиту и образование своих детей, можно.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Лилия, Москва. У меня такой вопрос. Сейчас садики переполнены, как мы все знаем, очень сложно записаться в эти садики, встать в очередь. Вот как Вы считаете, дошкольное образование именно в саду — оно обязательно, или любая мама, любой папа в семье может дать ту необходимую базу для будущего ребенка, чтобы затем он уже более-менее подготовленным пошел в школу? Спасибо.

Прот. Андрей Ткачев: Садик — это вынужденная мера спасения для работающих родителей, плюс, бабушек-дедушек нет, кто бы сидел с ребенком.

Вообще мой опыт садика — это тюрьма. Я был в садике, и там никого не били, мы не маршировали с руками за спиной, значит, и там не были зарешеченные окна, но это насильственное пребывание в течение долгих часов каждый день, вот непонятно, где, оно, конечно, мучительно для меня.

Там есть один только плюс — социализация, потому что человек должен включаться в коллективное житие с песочницы, не с гаджета. Вот эти гаджетные дети как бы — это искалеченные дети. С песочницы. «Это мое, это твое». «А дай мне». — «А ты мне что?» А вот, там, подрались, поплакали: «Мама, меня ударили».

Вот садик дает эту социализацию, немножко тюремную такую. Там тоже есть, как в армии, значит, деды, там, и солобоны, там все… В садике это уже все есть. Когда… Когда про дедовщину говорят, то надо вспомнить, что она уже в садике есть — старшая группа, значит, на прогулке пинает младшую.

Социализация, пожалуй, полезна. Болезненна, но полезна. Но мне кажется, все-таки никто не заменит семью человеку. И лучше иметь братьев и сестер, вот, и возиться с ними дома под присмотром бабушки, когда папа и мама работают, или работает папа, а мама возится с детьми.

И, конечно, можно научить ребенка читать. И сегодня ведь повышаются требования постоянно. Куда они повышают их, эти с ума сошедшие взрослые дядьки, облысевшие в своих кабинетах? Знаете, говорят: «Кто не умеет учить детей, тот учит учителей», — есть такая пословица у учителей.

Вот эти все министерства разные, там, где все сидят, значит, лысину чешут, думают, что бы еще такого тяжелого придумать учителям, чтобы они совсем скисли, потому что они и так пишут, там, миллионы бумаг, значит, такая ответственность на них сумасшедшая, прав никаких нет.

Какой-нибудь любой щегол может прямо посылать этого бедного учителя, а ты не можешь… Даже выгнать из класса сейчас нельзя. Из класса выгонять нельзя, потому что этот маленький щегол возьмет, залезет на подоконник и упадет с него не… по неаккуратности, а ты будешь за него отвечать и в тюрьму сядешь, потому что он у тебя должен был быть на уроке.

Раньше человека брали в школу, чтоб его учить, а сегодня у маленького человека требуют, чтобы он уже был подготовлен и знал, писать, там, в косую линейку, там. Да это вы и должны его учить. Он может прийти в школу чистым листом — ничего не знаю.

А еще психолога нужно пройти. Психолог спрашивает: «Вот эта клякса тебе что напоминает?» Он смотрит-смотрит да и расплачется потом, потому что эта клякса ему ничего не напоминает. Тот ему напишет, там, «заторможенность в развитии», там. Кто тебе сказал? Это будущий гений какой-то, просто клякса его напугала.

Эти взрослые, сошедшие с ума люди как бы, они постоянно повышают планку требований, в результате люди вообще перестают учиться. Это всеми замечено: планка поднимается — уровень падает. Ты научи его считать. Он еще только в кубики, там, понимаешь, игрался.

Ребенок должен учиться, играя, и в школе тоже. Он еще очень маленький — 1-й класс, 2-й класс, 3-й класс. Он должен, там, молоко пить, там, «мы писали, мы писали, наши пальчики устали». Они должны бегать, прыгать и так далее, учить иностранные языки в процессе игры, а оно как-то все по-другому.

Оно как-то загружает мозги, калечит эти мозги, и вот смотришь на них — они уже в таких очках в 3-м классе, такие все анемичные такие, и пишут, там, что-то строчат, там, на компьютерах все, понимаешь, такие. Эти бедные рахитики, которые лишенные детства, значит, потому что какой-то лысый, значит, какой-то чудак в высоком кабинете, значит, взял и придумал усложнить процесс, там, обучения.

Кому это все надо, скажите мне? Лишили людей детства. Ребенок должен лазить по деревьям, драть коленки об асфальт, падая с самоката. Он должен иногда, там, получить в нос, там, от своих дворовых друзей. Ну, должен прийти однажды с расквашенным носом мальчик домой. Ну, как иначе? Ну, должен.

Он должен, понимаешь, в футбол играть, вот, консервной банкой еще иногда, причем, потому что мяча не купили. Он должен быть просто ребенком. Ему надо кричать с 8-го этажа, там: «Петя, иди домой, уже темно». А он говорит: «Сейчас, бабушка, сейчас еще… это самое… еще сейчас отыграется наша команда, еще гол забьем, и все».

Должно быть настоящее детство. И они потом смогут и за трактор сесть, и за штурвал судна воздушного сесть, и в шахту спуститься, и на севере выжить. Они смогут все. А эти рахитики, вот эти вот с гаджетами, я не знаю, что они смогут сделать. Они зачахнут как бы, не успев расцвесть.

Поэтому это какое-то преступление против народа нашего. Перегрузи человека — и он вообще учиться перестанет. Учатся только ботаники такие, знаете, такие уже, такие упертые ботаники такие. И они, как приучили их, там, с 1-го класса, что нужно все выучить, так они все и выучивают. Они уже… так уже к 10-му классу уже…

А остальные вообще ничего не делают, потому что это бесполезно. Два урока по математике пропустил — на третьем уже ничего непонятно. Он все, все уже. Что-то здесь не то.

Что я помню из, например, школы? Я помню, как нас водили на заводы, и мне очень понравилось. Впрочем, еще на некоторых заводах было страшно, что я там буду работать. Думаю, только… только не это. Потому что, если я здесь буду работать как бы, то я не хочу вообще ничего… ничего больше.

К нам приходили милиционеры, читали лекции, например, где-то с класса с 8-го, 7-го. Они рассказывали нам, за что садятся в тюрьмы 14-летние дети, значит. Давали статистику преступлений как бы, значит, кто за что сидит как бы. Ну, интересно. Страшно было, было страшно и интересно. То есть не хотелось тоже туда попадать.

Вообще детей нужно провести на экскурсию в тюрьму. Вот есть такие экскурсии в тюрьмы. Это ужасно полезно, чтобы за тобой лязгнула дверь, повернулся замок, чтобы ты зашел по коридорам, значит, чтобы ты в глазок посмотрел, как там грустные дяди сидят, что они едят и так далее.

«Рассказать вам, за что здесь сидят люди?» — «Расскажите». Вот рассказали вот это, это, это. «Хочется здесь остаться?» — «Боже сохрани». «Ты, когда выйдешь оттуда и сядешь в троллейбус, например, ты будешь такой счастливый, что домой поехал». Это очень полезно. Вот таких… Не хватает этого детям, не хватает.

А девочек, например, с достижением полового созревания, когда они уже девушки, когда уже в некоторые дни они говорят, там, учителю… Он говорит: «Хорошо, на физкультуру не ходи, сиди здесь, отдыхай». И мальчики не понимают, чего это она. Мы все прыгаем, а она не прыгает. А девочки все понимают.

Их бы всех в роддома поводить на экскурсию, чтоб они послушали, как орут там бабы, значит, в родильных палатах, как они ходят там по стенке с животами на последних днях.

Или только что родившие, там, как они, там, из окна, там, мужу кричат, там, что-нибудь такое: «Чтоб я еще раз забеременела…» — там, всякое такое. Ну, они всякое кричат. Санитарки, которые принимают роды, они так и говорят, что, там, бабы так мужей ругают, что дальше некуда, некоторые.

Вот таких жизненных вещей как раз им и не хватает. Отношение к хлебу — как он растет вообще? Как — где? В супермаркете в 5 часов утра вырастает на полках. Понимаете? Вот оно все вырастает в супермаркетах как бы.

И я очень боюсь за это поколение, потому что нельзя же всю жизнь как бы пробаловаться с клавиатурой. Надо же как-то и жить немножко по-настоящему. Этого всего нам в школе не хватает катастрофически — навыков приготовления к взрослой жизни.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Анжела. Я фитнес-инструктор. Реплика по поводу того, что сейчас дети очень увлечены гаджетами. А может быть, это из-за того, что детям не хватает… Вот раньше были кружки, например, они были бесплатные, они были при школах.

Во-первых, это развивало таланты детей, во-вторых, это была некая социализация детей в обществе своих сверстников. А сейчас они этого лишены, потому что, ну, кружки стали стоить дорого, у родителей не всегда есть деньги на это. И что остается детям? Им нужно как-то себя занимать, и они занимаются гаджетами.

Прот. Андрей Ткачев: Вы совершенно правы. Мы слишком как бы увлеклись критикой социалистического проекта и несправедливо забыли хорошие вещи, которые были в социалистическом проекте.

Вы можете себе представить, например, чтобы… чтобы в столовых хлеб лежал бесплатно? Вот я помню это такое время, когда человек мог прийти в столовую, сесть за стол и поесть хлеба. Хлеб, горчица и соль были бесплатно. Ты покупал первое, там, или второе, там, или компот, а хлеб был бесплатен.

Это… Это социализм, извините меня. Не шведский социализм, где четыре человека живут одной семьей, значит, а это настоящий социализм, с бесплатным хлебом и с бесплатными секциями.

Самый бедный человек, самый скромно живущий человек мог, не боясь, отдавать своих детей на спортивные секции, на кружки технического творчества, на кружки самодеятельности. Играть на баяне, там, или петь, там, или рисовать, выжигать, лепить, там, не знаю, там, картинги собирать, разбирать, там, техническое творчество, там, или, там, ходить в походы, плавать, бегать, прыгать, футболистом, хоккеистом — любое.

Сколько гениев у нас поднялось из простого народа! Столько людей, которыми мы гордимся, выросли из простых рабочих семей, когда батька, там, у мартена стоял и, кроме мартена, вообще ничего не видел, вот, а мать, понимаешь, на том же заводе была бухгалтером. А ребенок был предоставлен обществу, и общество нагрузило его полезной нагрузкой.

Это то, чего совершенно нету при этом якобы благословенном капитализме, потому что законы джунглей не предполагают свободное выживание каждой особи, живущей в джунглях.

Сожрала тебя жизнь, наступила тебе, размазала в лепешку — ну, что ж, таковы джунгли, поехали дальше. Кто-то выше залез как бы, спасся от этого, значит, мы его… ему завидуем. Кого-то раздавило, значит, мы о нем пожалели немножко, всплакнули и поехали дальше.

Это плохо. Необходимо было перестраивать систему с сохранением живых и здоровых элементов. Как теперь из этого выходить? Я помню, еще когда-то в армии нам говорили наши отцы-командиры. Говорят: «Вы здесь есть горожане, а есть сельские».

Говорят: «Вы, — к горожанам было слово обращено, — вы не презирайте ребят, приехавших из деревни. Вы, может быть, больше книжек прочли, но они зато с юных лет работали, они знают, как корову доить, как траву косить. Они физически крепче вас и нравственно зачастую лучше вас, потому что они знают жизнь.

У них под ногами чернозем — сразу видно, агроном как бы. А вы, холеные горожане, как бы вы, это самое, нос не задирайте. То, что ты в театр ходил, а он не знает, что такое театр, это еще пока ничего страшного, это быстро восполняется».

И вот, я думаю, что сельскому ребенку, если он включен в работу, иногда не до этого всего, не до секций. Он пока ведрами воду наносил на огород как бы — вот тебе и секция тяжелой атлетики. А вот городскому надо. Ну, куда им деваться в этих каменных джунглях? И за все нужно платить. А бесплатно можно только играть в стрит-волейбол, там, или в стрит-баскетбол.

Это жуткое зрелище вообще: кусок асфальта, 15 этих самых… тинейджеров, одно кольцо без сетки, значит, такое, и какой-то грохочет поезд, значит, какие-то… Ветер тянет по асфальту, значит, какие-то окурки и пустые пачки, значит, такие, вот, и 15 человек, значит, на этом асфальте среди выхлопных газов кидают этот мячик в кольцо это. Ну, это какой-то кошмар.

Если бы мне это показали в детстве, я говорю, Боже, какие бедные дети, как они плохо живут. Наверное, все, что сказали про капитализм, это правда. Ну, вот они… А куда им деться? Куда им деваться, этим детям? Да вот тебе… Вот тебе, о чем… о чем думать нужно.

Но родителям всегда эти думы упираются в кошелек. А государство могло бы, если бы захотело, может быть, озаботиться этим вопросом. Потому что оно бы сократило детскую преступность, оно бы помогло человеку найти себя, оно бы прославило страну, в конце концов, на этих всех олимпийских площадках со временем.

Да оно бы решило очень много вопросов. Оно бы подняло бы здоровый образ жизни, когда было бы модно быть здоровым. Там, значит, не модно, допустим, там, пить пиво, там, — модно висеть на турнике.

Вопрос: Отец Андрей, такой вот вопрос. Наше образование в целом — оно имеет женское лицо. В детском садике воспитательница.

Прот. Андрей Ткачев: Да.

Вопрос: В школе преподавательница, учительница, в институте большей частью тоже женщины.

Прот. Андрей Ткачев: Хотя слово «учитель» когда-то было только мужского рода.

Вопрос: Да, абсолютно верно. Вот. А потом мы говорим, что мужчина — он тряпка, инфантильный. Может быть, есть сейчас большая необходимость в подготовке мужских кадров?

Прот. Андрей Ткачев: Конечно, есть. Да, школы задыхаются от дефицита мужчин. Но там только, я помню, просто военрук, физрук… Ну, кто там… кто-то еще, там, да?

Вопрос: Физик.

Прот. Андрей Ткачев: Физик? Завхоз. Вот. Значит, вот три… Три… Такая веселая компания из трех мужиков, которым жутко скучно в этом бабьем царстве. Да, нужно, конечно. Учитель — это должен быть мужчина.

Дело в том, что профессия учителя лишена достойного ей почета. Она должна быть почетной. Вообще есть цивилизации целые, в которых человек, который умеет что-то и может научить, это человек, которого готовы на руках носить.

Например, если ты умеешь копать колодцы, вот ты пришел, каким-то нюхом, там, шестым чувством ты где-то знаешь, где вода, и ты умеешь найти ее и выкопать как бы и сделать так, чтоб потом люди, значит, не туда ходят как бы, а здесь прямо черпают, то тебе будут на «Вы» говорить, говорить «господин учитель».

Если ты можешь научить кого-то играть на музыкальном инструменте, например, там, или ты можешь, там, печки класть, там, и можешь научить еще, берешь какого-то мастера себе, подмастерье какого-то, и ты научил его, дал ему кусок хлеба, как бы передал ремесло — это великое дело. Надо уважать человека любой профессии, но учителя нужно уважать особенно, потому что он дает нам ключи ко всему образованию.

Вы ж подумайте, если бы в 1-м классе Мария Семеновна или, там, Глафира Андреевна не научила вас таблице умножения и основам письма, вы бы не смогли получить потом никакое… И вы бы не были архитектором, и вы бы не были доктором, вы бы не были, значит, тренером. Никто бы из нас не был тем, кем он стал, из-за отсутствия в нашей жизни одной женщины.

Это… Вот это должны быть женщины, только женщины. Младшие классы — это женщины. Кстати говоря, сегодня нужно вспомнить ее. Вспомните, как ее зовут, потому что у кого-то они уже покойницы. Моя, например, первая учительница уже покойница. Стоит вспомнить ее просто добрым словом, там, даже неважно, крещеная она была, некрещеная как бы.

Она совершала какое-то очень важное дело нам. Она нас любила, как мать, она, там, может быть, покрикивала, там, но она нас учила вот эти первые, самые юные, свежие годы. И они дали нам ключ ко всем знаниям.

А как можно не уважать таких людей? Общество, которое дает им копеечные зарплаты, это какое-то преступное общество. Общество, которое не уважает учителей, врачей и военных, — это преступное общество.

Кого оно тогда будет уважать? Только проституток, воров в законе, депутатов, потому что они как-то очень часто связаны бывают с теми и другими. Больше никого. Это преступное общество.

Поднять престиж учителя нужно, тогда мужик туда пойдет. Ну, дайте ему денег столько, чтобы он мог быть кормильцем своей жены, которая не работает, а дома нянчит его детей. То есть такая правильная схема: я работаю и приношу домой необходимую зарплату. Этого хватает, чтобы нам платить за жилье, на кастрюлю тратить остальное и что-то немножко откладывать каждый месяц.

Зарплата должна быть именно такова: заплаченная коммуналка, сытая семья, и чуть-чуть отложено: на лето, на болезнь, на черный день, на несчастный случай. То есть такова. То есть дайте ему это, и он пойдет.

А вот так вот, как сейчас, когда… когда ты всем должен, и у тебя прав нет никаких, и ты получаешь нищенские деньги, и ты ходишь прямо под… под дамокловым мечом, потому что ты вечно виноват: ах, вы крикнули, ах, вы, там, отругали, ах, вы необъективны, ах, вы неадекватны, ах, вы то, ах, вы се, короче вот такое.

В некоторых странах человек, проработавший в области педагогики, там, 5 или 10 лет, не может быть свидетелем в суде. Априори считается, что он неадекватный. То есть его показательства свидетельские как бы не в счет, потому что он типа как бы дурик, как бы, ну…

Говорят: «Вы где работаете?» Говорит: «В школе учителем». — «А сколько лет?» Говорит: «15». Говорят: «Все, свободен как бы, этого не испра…» Потому что он все… он что-то напутает, по их понятиям.

Я-то думаю, что он как раз ничего не напутает, потому что у него цепкая память, у него хваткая душа, у него вообще опыт работы с людьми. У него есть как раз то, чего нету, скажем там, у некоторых других представителей профессий.

Но они считают, что он неадекватен и в суде не может быть свидетелем, поскольку работать с детьми нашими, думают они, и не чокнуться невозможно. Где-то они правы, конечно, да, потому что это очень тяжелый труд.

Так что, друзья мои, мужиков не хватает, конечно же, да. Но вот… вот что-то здесь просто на одном энтузиазме не протянешь. Но вообще нужно поднять престиж преподавательской профессии, поднять ее. Это не зануды, которые получают маленькие деньги и быстро седеют. Это самые важные люди в государстве, которые поднимают новые поколения на ноги.

Как можно это не уважать? Это нужно вообще совести не иметь, вообще душу человеческую потерять по дороге как бы и поменять на душу собачью можно только, не уважая докторов, учителей, военных. Как можно не уважать военного человека? Как можно не уважать человека, который одел на плечи погоны и готов умереть сегодня, сегодня умереть готов?

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Кристина. Я работаю массажистом. Подскажите, пожалуйста, вот коль мы уж затронули будущих наших детей, то вот мы бы хотели, как родители будущие, узнать, вот если у ребенка нет в школе, ну, в средней, берем, школе, явных каких-то, ну, способностей к предметам, можно ли их направлять на общечеловеческие, то есть на историю, на, там, физкультуру, на литературу?

То есть чтобы, если хотя бы из стен школы он не вышел каким-то готовым уже человеком, то у него хотя бы вот… вот эти пробелы, которые очень важны для современного общества, они у него хотя бы были не такие явные?

Потому что то, что сейчас, ну, происходит среди молодежи, которая не знает элементарных вещей, то сейчас уже просто начинают смеяться над этим, что русские люди не знают каких-то вот своих таких исторических моментов очень высоких.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, да.

Вопрос: Родителям нужно ли направлять хотя бы тогда, ну, говорить, что вот ты, там, ну, физику пока не учи, а вот историю обязательно, там, обязан? Как-то так.

Прот. Андрей Ткачев: Мне кажется, к моменту окончания 11-го класса человек в подавляющем большинстве случаев абсолютно неспособен определить свой жизненный путь и выбрать свое будущее образование и дальнейшую деятельность. Это слишком рано еще.

До сих пор как бы все было, там, просто, просто, просто, просто, ему давали с утра бутерброд как бы и требовали писать какие-то ненужные контрольные, а потом вдруг — хлоп, все закончилось, и теперь поступай сам, самостоятельно, и иди. Куда? «Иди в Институт нефти и газа». — «Я не хочу». — «Там, ну, иди на кинематографический». — «Тем более не хочу». — «А чего ты хочешь?» — «А я не знаю».

Он не может знать еще, не может. Поэтому здесь… что-то здесь должно… Либо он должен просыпаться раньше — это уже дело вундеркинизации какой-то такой. Вот… вот раскрылся человек, и видно, что он будет музыкант, например, или видно, что вот этот Вася будет всю жизнь с машинами. Он как родился, машинки возил по полу, так он, значит… и сегодня его только машины одни интересуют.

И это очень хорошо. Может быть, он не поднимется выше шофера или монтера, например, на станции технического обслуживания, но это… В этом нет ничего плохого, если он любит свое дело и делает его хорошо. Я, например, хочу ремонтировать машину у хорошего мастера, чтобы я не выезжал как бы и не заезжал к нему обратно через неделю.

Поэтому определиться некоторые могут — большинство не может. Здесь нужна какая-то родительская воля. То, что Вы говорите, это некий общекультурный контекст должен быть дан человеку. Историю не знают. «Три мушкетера» все читали, там? Ну, кто не читал, тот фильм смотрел, разные экранизации.

«Какая это эпоха, значит, там, какой век?» — там, называют, там, XVII, значит, конец XVII-го, что-то такое. Говорят: «А кто у нас в это время был? Параллели проведите, что было в отечественной истории в это время». Замолкают, не знает никто ничего.

Даже вот эта вот смычка в голове как бы — она не работает как бы. Нет этого смыкания как бы эпох — вот в это время в Испании было это, в Англии это, во Франции это. А в России? Не знают. Не знают русскую историю.

Захочет человек к какой-нибудь… приобщиться к какой-то мистике — его в Тибет тянет. Монастырь под боком, поживи два дня в монастыре, поешь монастырской каши, выстой Всенощную восьмичасовую — сразу откроются новые чакры. Нет, он… Нет, он сразу лезет в Тибет куда-нибудь, там, в йогу какую-то.

Захотел мистики — в Индию понесло человека. Захотел что-то еще — значит, там, на Запад занесло человека. А под носом разобраться не хочется? А узнать… Поэтому то, что Вы сказали, это некое… дать человеку общекультурный контекст.

Например, русская литература — что это такое? Это дворянское образование. Когда наши великие авторы, такие, например, как Толстой, Тургенев, Достоевский, писали свои произведения, они писали их для очень узкого слоя читающей публики. Ну, не для крестьян же они их писали.

Толстой для крестьян писал азбуку и всякие, там, назидательные истории. Читали вы такое, да, как, там, галка хотела напиться и кидала камушки, там, в кувшин, там. Вода поднялась — галка напилась, ах, как прекрасно!

Он, наверное, дураками считал крестьян, а свои книжки он им не читал. «Войну и мир» он не читал крестьянским детям, хотя мог бы читать им «Севастопольские рассказы», там, «Детство», «Отрочество», «Юность», мог бы им это читать.

Потом грянула революция, мы получили все среднее образование, а некоторые и высшее, и стали в школах изучать литературу, написанную для дворян. То есть крестьянские дети вдруг стали читать дворянские книжки. Дворян всех порасстреливали, кто успел, убежал за рубеж, там оставались вынужденно, спасали свои жизни, а крестьянские бывшие дети стали читать дворянские книжки.

Благодаря одной только русской литературе, благодаря Пушкину, Царство ему Небесное, благодаря всем остальным, вплоть до, там, Астафьева и Солженицына, мы просто получаем дворянское образование.

Тогда возникает культурный контекст, вот тот, о котором Вы говорите, которого очень не хватает, потому что человек плебейски мыслит, плебейски говорит, у него плебейские цели в жизни, то есть он, в принципе, плебей. Это, может быть, обидно, но, простите, за правду обижаться грех. Значит, такое.

А когда человек почитал какую-то хорошую книгу, хорошую книгу… Я, кстати, Солженицына считаю хорошим писателем, великим писателем. У него можно прочесть, там, и «В круге первом», там, и «Матренин двор», там, и многое другое, и «Один день Ивана Денисовича». После одной хорошей книги человек навсегда меняется.

Понимаете, вот это то, чего нам не хватает, и то, чего в школе нам тоже не дают, потому что в школе выучил, сдал, забыл. Так же и в институте: выучил, сдал, забыл. Везде так. А вот так, чтобы влюбиться, например, в книжку, вот влюби…

Вот был у меня, например, преподаватель астрономии. Это я сейчас фантазирую. Он был, конечно, но он так гадко ее преподавал, что я возненавидел, значит, Медведицу, значит, там, этот Южный… Все, я все возненавидел сразу, махом, вот, потому что он был очень скучный, вредный человек.

Он мог распахнуть перед нами звездное небо и научить нас полюбить эти созвездия, как вот кто-то говорит:

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.

Или сливами. Расскажешь мне известья.

Постелю тебе в саду под чистым небом

И скажу, как называются созвездья.

Знаете, как это интересно — лечь на плед, раскинутый на траве, посмотреть в эту чашу перевернутую, и кто-нибудь рядышком, значит, умным тихим голосом тебе скажет: «А вот это вот то, а вот это то, это, значит, Плеяды, это, там, значит, Близнецы, там, созвездие». Понимаете?

Есть такой, кстати, черно-белый фильм, буквально 15-минутный, запомните его, называется «Урок астрономии». Там влюбленный мальчик, которого отшивает девочка, влюбленная в другого мальчика, рассказывает ей о том, значит, сколько лет лететь, например, до Альфа Центавра, а сколько до соседней галактики, там.

Ему очень грустно, потому что он с ней прощается, но, тем не менее, она просит его: «Расскажи мне, там, про то, что ты знаешь». Он ей рассказывает очень много. Это потрясающе.

Вот если бы был у меня такой преподаватель, то я бы, наверное, и в семинарию бы не пошел, сразу бы записался в школу космонавтов. Но, может быть, нет, но, по крайней мере, бы я уже бы на небо смотрел более умными глазами.

И так везде. Талантливый математик не может не родить во время педагогической деятельности несколько новых математиков. Талантливый трудовик родит рукастых мужиков, которые будут знать, как управляться с механическим сверлом или с электрическим сверлом, и с дрелью, и со всем на свете. Вот чего, конечно, тоже нам не хватает, потому что надо зажигать.

Вспомните свои скучные школьные годы. Я думаю, что лучшими воспоминаниями, может быть, образ, один или два образа, больше их не бывает, яркого учителя, который просто любил нас, зажигал нас. И мы смотрели на него как-то так, ну, конечно, так по-пацански глупо смотрели на него, а может быть, восторженно, а может быть, с любовью, а может быть, мы потом поняли, кто нас учил. Вот. Вот это… Вот этого тоже еще в школе не хватает.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Ангелина. Я студентка медицинского университета. Вот я думаю о том, что, может быть, в будущем я бы хотела уехать из большого города туда, где, например, ну, недостает людям медицины. Но когда я об этом рассказываю, там, друзьям или семье, мне говорят, что я не думаю о своих детях, и что я не смогу дать им должного образования.

И я вот думаю, неужели то есть всем нужно тогда переезжать в большие города, и будут ли несчастными дети, у которых нет возможности, там, выучиться на архитектора, на дизайнера, а получить, там, ну, профессию и работать, там, на заводе или в сельском хозяйстве?

Прот. Андрей Ткачев: Милая Ангелина, ты очень правильно мыслишь. Я желаю, чтобы жизнь не… не сбила с тебя эту мысль, чтобы ты осталась при этой мысли, потому что врач на селе — это чрезвычайно уважаемый человек. И он, во-первых, любим всеми, и он очень нужен.

В случае, например, если ты по-городски образованная женщина, будущая мама, ты будешь воспитывать своих детей, то они у тебя не останутся лишенными образования и всего остального.

Знаете, мне иногда очень жаль, что, например, люди, живущие на просторах, например, каких-то красивых пейзажных просторах, вот, не гуляют по ним с книжкой, например. Это же так мило, например, с книжкой выйти в лес, или в поле, или в сад, или на речку. А те, кто читает книжки, как бы не видят ни полей, ни… ни огородов. Они только видят книжки и как бы и слепнут над ними.

Если у нас есть и то, и другое как бы, мы не оставим детей своих без образования. И работать в селе вообще почетно. Конечно, трудно городскому жителю привыкать к этому. И, опять-таки, общая политика государства еще не настолько человечна и благословенна, чтобы поднимать село и поднимать сельского труженика, но это будет непременно. Это потихонечку будет.

Но даже в семинарии, когда воспитывают священников, должны воспитывать тех, кто должен всю свою энергию отдавать пастве, должен трудиться, для того чтоб люди были Божиими, чтобы они людьми были.

Как Патриарх Сербский Павел все время говорил, что: «Всего хватит людям: и чистой воды, и солнца, и земли — всем всего хватит, только будьте людьми, не будьте нелюдями». И вот священник на это работает.

Я помню, был один такой парнишка, который говорил в семинарии: «Я вот, — говорит, — служить буду только в сельских приходах, с бедными людьми. А еще буду, — говорит, — по вечерам, — говорит, — дрова рубить, — говорит, — и тайком старухам разносить, тем, которые уже сами себе дров нарубить не могут». Семинарист, будущий священник.

Даже в семинарии могут смеяться над человеком, который мечтает жить, как Николай Чудотворец. Он говорит: «Я хочу жениться на дочке известного протоиерея, служить в каком-то большом, соборе и чтобы меня уважали и целовали руки на каждом перекрестке». Хорошее желание, прекрасно, блажен муж, все, очень хорошо.

А тот говорит, второй говорит: «Ну, я, конечно, не так, я чуть поменьше хочу». А третий говорит: «А я хочу жить, как Николай Чудотворец. Я хочу раздавать людям милостыню ночью, тайком, вот, и хочу служить в селе, там, где люди бедно живут, чтобы… чтобы ни я возле них не охамел, ни они, значит, так сказать, меня не развратили». Говорят: «О, какие скучные у вас мысли однако», — да?

То есть людей портит желание комфорта, стремление устроиться помягче. Девушка и юноша, которые ни о чем не мечтают, — ну, это как-то стыдно, господа. Как это — в юности не мечтать?

Ну, ладно, к старости ты уже устал, сел, там, значит, у камина как бы, значит, задремал, это самое, под вечерний выпуск новостей. А в юности тебе должно хотеться чего-то: полететь, например, да, там, или, там, нырнуть глубоко, в смысле, там, на каком-нибудь, там, батискафе, там, какую-нибудь, профессию какую-то великую освоить, что-нибудь такое сделать, такое важное, интересное.

Да вы помните фильм «А я иду, шагаю по Москве»? Помните: «А я пройти еще смогу соленый Тихий океан, и тундру, и тайгу». Да я все могу про… Это… это то, что должно переполнять молодого человека. Вот я иду, шагаю по Москве, но я пройти еще смогу соленый Тихий океан, и тундру, и тайгу. Понимаете?

А когда вот оно село, вот такое вот, в баре над недопитой кружкой пива, такое, а лет ему всего лишь 17 или 18, тогда и… И ты ему говоришь, там: «А я вот хочу, там, это самое, отпуск, там, в деревне провести, вот, научусь сено косить, научусь козу доить», — а он на тебя смотрит: «Фу, как неинтересно». Вот. «А что у тебя интересного? Предложите мне что-нибудь на замену».

Так что надо мечтать, надо хотеть, и нужно дерзать и не бояться. И я вам скажу, что таких дерзновенных, смелых людей Бог любит. И даже, если у вас не получится совсем уж воплотить все, что… о чем вы мечтаете, вас Бог не забудет, и вы будете жить достойно, как достойный человек, то есть, потому что у вас благородные намерения.

Человек оценивается по намерениям. Не все получится, что… о чем ты мечтаешь, не все, но ты говоришь: «А я хочу снизу начать. Прежде чем я стану дьяконом, я хочу быть иподьяконом, прежде чем… Я хочу быть псаломщиком, пономарем, сторожем церковным.

Раз уж я в Церкви оказался, я все хочу. Хочу научиться в колокола звонить, хочу просфоры печь, хочу церковь сторожить. Хочу церковь подметать, хочу лампадки зажигать и потом вечером после всех их тушить. Я все хочу знать. Я снизу хочу, не сверху хочу, а снизу».

И так же в своей работе: «А я хочу быть простым инженером на заводе, да, я хочу. Годик-два поработаю, а потом на научную, если я могу быть ученым в своей области. Но я хочу снизу, руками, попробовать это все. И хочу в общежитии пожить, — говорит, — и хочу килькой в томате завтракать, например, ничего страшного».

Те, кто сегодня миллионеры, они так и начинали. Они кильку ели в общежитии со своей женой, с которой они заработали миллионы. Потом жену бросают и любовницу молодую находят. Зарабатываются миллионы именно с той женщиной, которая в одном… в одной общаге с тобой кильку ела из консервной банки. Вот с такими-то и зарабатываются миллионы. С остальными они просто тратятся.

И люди снизу поднимаются. Они знают, что такое мозоли, что такое 12-часовой рабочий день ненормированный, потому что ты хочешь больше заработать. У тебя силы есть, вперед, снизу вверх. И вот это должно быть у молодого человека.

Вы понимаете, что делают с нашими детьми? Ведь в XX веке появилась индустрия всего детского: детских книжек, детских одежек, детских игрушек, детских развлечений. Для детей стало все. Ведь такого никогда в жизни вообще не было — детские супермаркеты, значит, какие-то, детское… Там, вплоть до детского шампанского уже даже есть на Новый год, чтобы оно шипело и пухало, значит, но никто не пьянел от него.

Этот перебор в сторону удобств для детей — это убийство детей, на самом деле. Раньше у ребенка было четыре игрушки всю жизнь, все детство. Была кукла Маша, с которой они разговаривали, там, ребенок. Она же, как живая.

Ребенок же оживляет свои… свой мир, и он с куклой говорит: «Ну, что ты такая замазура, Маша, ну как же можно так кушать кашу?» Если прислушаться, как дети, там, да там можно книжки писать. Чуковский так и делал. А сегодня, когда у него вот такое вот количество всех этих бряцающих, мигающих, там, этих электронных этих штучек, оно… оно… Ему только купили — он тут же «надоело». И он ни с какой из них не разговаривает.

Когда у него была пожарная машинка, он придумывал себе историю, где пожар, куда едем тушить, разворачивай, шланг, там, значит, там, давай и так далее. Он… Вот послушайте, как дети раньше играли, ничего этого сегодня нету.

Они должны мыслить творчески, создавать ситуации и решать их уже в 5-летнем возрасте. А они этого даже во 2-м классе научиться не могут делать. Они заторможены в развитии сегодня, потому что они не играют с нормальными игрушками, и не социализированы через песочницу, и эгоистично замкнуты на какую-то блестящую поверхность, где все пищит, и нравится, и само собой все решает. И поэтому они так часто остаются аутистами, потому что они как-то свернуты внутрь.

Короче, это какой-то кошмар. И при этом какой-то лысый дядька в высоком кабинете, значит, ночами не спит, думает, что бы еще такого дурного придумать, чтоб нам еще тяжелее жить было, хотя элементарных вещей нет. Вот дай ему метлу, значит, такую, чтобы он улицу подмел, так он то ли метлу сломает, то ли ее потеряет, а улица так и будет неподметенная.

Работать, элементарные вещи люди не умеют делать, понимаете, боятся физического труда. Боятся бумажку с пола поднять, боятся грязную посуду вымыть в раковине. Привыкли, что за ними все подъедают, поднимают, уносят, такое. Ну, что это такое вообще? Кого вы вообще собираетесь выращивать? Эти тепличные растения, которые потом дунет холодный ветер — они сразу головку вниз как бы и все: «Я не могу, я так не могу».

В каком-то американском городе на Восточном побережье когда-то, там, погас свет, что-то случилось на электростанциях, подстанциях. Короче, вырубилось все Восточное побережье на какие-то, там, пару часов, там, 3, 4, 5 часов, ночью. Сразу лифты остановились, вода из крана перестала течь. Это же все на электрике. Потом, когда свет включили, было много самоубийц. Люди, значит, травились, стрелялись и писали записки: «Я так больше жить не могу». Пару часов без света.

Да мы с вами закаленные люди. Мы… Мы через такое прошли. Мы можем вообще без света сутками сидеть, да? И оно может еще пригодиться, кстати, потому что мы не знаем, что будет завтра. И надо учить детей именно этому: я буду старый, и ты меня будешь кормить, не Пенсионный фонд, по моему глубокому убеждению.

«Сынок, а если я буду старый и уже работать не смогу, у тебя найдется для меня тарелка супа?» — «Ну, да, батя, конечно, найдется». — «А твоя жена, невестка моя, меня не выгонит? Ты… Ты себе жену нормальную подберешь, не такую, которая меня в дом престарелых отдаст?» — «Да, конечно, батя, будешь жить у нас. Что ты переживаешь заранее?» Вот.

«А хлебом попрекать меня не будешь?» — «Не буду». — «Ну, все. На фига мне ваш Пенсионный фонд? У меня сын есть, да и не один». Я так думаю. По-моему, это настоящая жизнь. А все остальное — это так, какие-то цацки, какие-то.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Олег. Я студент МГТУ имени Баумана. У меня такой вопрос. Он связан с тем, что вообще образование само по себе — оно от слова «образ».

Прот. Андрей Ткачев: Образ, молодец.

Вопрос: Образ Божий. И…

Прот. Андрей Ткачев: Прости, пожалуйста, там еще есть слово «воспитание» от слова «питать», «накормить», и там еще есть «просвещение» от слова «свет». То есть и все это христианские символы: свет, пища (Тело Христово примите) и образ, образ Божий. Да, то есть, больше слов нет. А все, которые есть, все из христианства.

Вопрос: И люди сегодня очень много, опять же таки, заботятся о изучении законов материального мира. А есть еще закон духовного мира. И здесь стоит вопрос в том, что, как правильно соблюдать пропорциональность между образованием светским, которое человек имеет, и духовным. Потому что человек — он же не может быть образованным, ну, это нелогично, и при этом ничего не знать совершенно о Священном Писании.

Прот. Андрей Ткачев: Нравственном, да?

Вопрос: Да, и…

Прот. Андрей Ткачев: Это нелогично, это ужасно нелогично. Один индуистский проповедник образованных безбожников называет учеными ослами.

Что мне вот здесь бы хотелось отметить, интересную вещь? Мне очень жаль, что у нас нет нового Василия Великого. Когда был святой Василий, на земле жил, его жадно интересовало все. Когда он умер, святой Григорий на погребальном слове в честь Василия сказал, что это был корабль, груженый знаниями. Его интересовала поэзия, риторика, философия, медицина обязательно. Вообще богословы раньше изучали медицину. Астрономию, кстати, изучали раньше богословы.

Если брать тривиум и квадривиум средневековых университетов, то в тривиуме, там, были филологические предметы, там, как раз поэтика, риторика, грамматика, а в квадривиуме, там, математика, музыка, астрономия.

Вот что нужно богослову. Богослов, не пони… не разбирающийся в музыке, плохой богослов. У Платона вроде бы было написано: «Да не входит в академию, кто не знает математики». То есть это дисциплина ума — астрономия, там, еще что-то такое.

И вот Василию все было нужно. Он изучал все, что попадало в руки. Если бы он, конечно, жил сегодня и был бы знаком с современной физикой, с современной химией, с современной математикой, он бы столько бы натаскал бы оттуда богатств, что он бы сказал бы: «Люди, да как вы можете, имея образование, не иметь веры?»

Ведь о вере кричит любая наука. Ведь наличие верующих ученых в любой области подтверждает нам то, что эти ученые, которые Бога знают и не перестают заниматься своей химией, своей физикой, своей астрофизикой, своей биохимией, они говорят: «Слушайте, да это просто неумолкающий крик о Творце».

Почему другие не веруют, я, конечно, не знаю, но это просто крик, это симфония. Эти молекулы просто… просто стройным хором вопят: «Слава Тебе, Господи, слава Тебе!» Понимаешь, прямо вопят, молекулы вопят, и звезды вопят: «День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум».

Поэтому, раз уж мы такие умные стали, нам от ума отказываться нельзя, от знаний, но у нас существует очень большой дефицит людей, которые соединяют в себе глубочайшую веру с обширнейшими познаниями. Вот кто самый важный человек в сегодняшней цивилизации.

Глубокая вера, но не вера простого человека, как есть такое, там, La foi du charbonnier, такая «вера угольщика». Один ученый говорил, что: «Я верю, как бретонский рыбак, верю всему, что сказала Церковь, верю безоговорочно, потому что очень много знаю. А если я буду знать еще больше, я буду верить, как бретонская женщина, то есть вообще без сомнений». Понимаете?

Был у нас такой философ, Алексей Федорович Лосев — последний классический философ, сомкнувший в своей личной судьбе историю дореволюционной России и историю советской школы. Это гигант, вообще гигант. Это человек, который на латыни говорил так чисто, что преподаватели латинского языка из любых Оксфордов и Кембриджей чувствовали себя варваром в его присутствии. Но при этом он был тайный монах.

Он прекрасно знал историю античной мысли, написал множество книжек, бесчисленное количество книг, до сегодняшнего дня востребованных. Это лучший знаток античности на русском языке в современном мире. В это же время он был человеком Церкви. Это был человек молитвы, человек тайного подвига.

Вот нам нужны такие преподаватели физики, нам нужны такие преподаватели сопромата. Нам нужна верующая профессура. Тогда появятся верующие студенты, абитуриенты, верующие бакалавры, там, и так далее, и тому подобное. Потому что верующий учитель — он обаянием своей веры и глубиной знаний своих заражает учеников, по-хорошему. Вот кто…

Другими словами, чтобы подразделение воинское было верующим, нужно, чтобы верующим был командир. Два, три, четыре верующих солдата не меняют характер жизни подразделения, но один верующий командир меняет всю жизнь подразделения, потому что от него все зависит.

Нам нужны такие агенты влияния — очень умные люди и очень верующие. Поэтому всем людям, христианам, можно говорить: «Слушай, если можешь учиться, учись, любому учись — живописи учись, музыке учись, иностранным языкам учись, техническим дисциплинам учись. Ты должен быть человеком глубочайшей веры и широчайших познаний».

Вот это та гармония, которой жаждет современный мир, то есть дайте мне святость и образованность, соединенные в одном лице. Святость без образованности тоже хороша, но лучше, когда она еще и с образованностью. А образованность без святости — это обидный флюс. Это просто однобокость, по Козьме Пруткову.

Дорогие друзья! Что мы успеем вообще раскрыть, вообще, что мы можем, так сказать, поднять на свои худые плечи как бы в течение всего лишь часа разговора? Конечно, мы только можем обозначить какие-то болевые точки, да и то далеко не все. Но, тем не менее, мне, так сказать, и силы придает то, что мы можем найти среди молодежи собеседников в самых сложных темах, которые выходят за… за рамки потребительской корзины, или куда пойти сегодня вечером.

То есть мы говорим о каких-то вечных вещах с людьми, у которых… у некоторых из которых еще усы не растут. Мне это очень нравится. Надеюсь, нравится и вам. Наша жизнь еще не потеряна, она не перечеркнута. Точка не поставлена, история пишется. Включайтесь в написание истории. Будьте Божиими людьми. До свидания! Спасибо.