Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, приветствую вас! В духовной нашей жизни, в попытках ее вести сталкиваемся с целым рядом вопросов, из которых самые важные, мне кажется, это вопросы простейшие. И мы поднимаем эти вопросы в XXI веке с молодежью, давая понять себе и вам, что дискурс религиозный никуда не испарился. Сегодня мы будем говорить про одежду. Здравствуйте, дорогие друзья!
Вроде бы вот банальность такая — она нас сопровождаем с самого нашего рождения, и нет ни одного дня, когда бы мы ни сталкивались с предметами под названием «одежда». Давайте вернемся в начало истории.
В начале, вы помните, Адам и Ева были наги и «не стыдестася», то есть не было им стыдно. Может быть, какой-то отголосок этого невинного состояния мы видим в детях, которые голыми могут возиться, например, на берегу моря или реки до какого-то возраста, не замечая, что они  голые. Потом наступает какой-то период, когда они замечают, им одевают трусики, юбочки, всякое такое, то есть они уже вступают в некую полосу сознательности, где уже есть место стыду.
Ну, и первым дизайнером одежды, первым модельером был Господь Бог, потому что Он сделал первую одежду Адаму и Еве, Он облек их в некие кожаные ризы, ну, и потом они нуждались уже в этом всем.
Это мы себе так себя думаем как бы, а вот без одежды ведь нет ни одного племени. Даже те, которые живут там, где очень жарко, они прикрывают определенные места обязательно из ритуальных соображений, ну, и что-то на себя одевают, потому что иначе человек очень беззащитен.
То есть стыд и слабость сопутствуют человеку после грехопадения. И то, и другое прикрывается одеждой. Солнце враждебно, вода враждебна, воздух враждебен. Человеку надо как-то закрываться от них жилищем и одеждой. Ну, и существует некий стыд — мистическое чувство. Вот корни возникновения одежды. А уже потом, там, от-кутюр, там, хождение по подиуму.
Внутри этого есть целая вселенная — как одеваться, много ли времени отдавать одежде и еде, что говорит об этом Евангелие. В общем, теперь мяч на вашей стороне. Я сказал «пинг», вы говорите «понг», и поехали играть в эту игру. Кто первый?
Вопрос: Здравствуйте, батюшка. Меня зовут Татьяна. Я учусь на издателя, и в сферу моих интересов входит изучение русского фольклора и русских традиций. Не скажу, что во всех, но во многих областях России бытовал такой обычай, что маленькие девочки и девушки до замужества не покрывали голову в храме, и мы это можем видеть на многих картинах, где все это живописно отражено.
Сейчас же мы не так далеко ушли от того времени, когда бытовали эти традиции. Почему в данный момент такое категоричное отношение в храмах к тому, чтобы у всех девушек и у маленьких девочек в том числе, которым вот… я даже видела, которым нет двух лет и годика, обязательно была покрыта голова?
Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Хорошо, начали с головы как бы, значит. Ну, Адам с Евой прикрыли, так сказать, то, что ниже пояса. Мы… мы про голову поговорим. Хорошо, это правильно. Всегда же есть какой-то корень и смысл, какое-то зернышко в этом всем. Что думают те, кто покрывают голову? Зачем покрывается вообще голова?
Ответ: Из смирения.
Прот. Андрей Ткачев: Да, совершенно верно. Это написано у апостола Павла, это есть в Священном Писании. То есть это некий знак для ангелов, там даже так говорится, что за этим ангелы наблюдают, за этим. Это некие приучения к смирению, некий внешний признак, покрывание вот это головы — оно означает что-то.
Например, еврей не может молиться с непокрытой головой, он обязательно должен одеть что-нибудь на голову, вплоть до этой таблетки, там, какой-то тюбетейки, кипы, да, или шляпу, или шапку. А мы, наоборот, не можем с пок…
Это не значит, что их Бог не слышит, нас слышит, или наоборот. Но у них есть свои мысли. Зачем он покрывает голову? Он думает так: надо мной есть Господь, моя голова должна быть покрыта. Это напоминание, что я не главный, что я покрыт сверху. Есть верхние смыслы.
Так же примерно, с той же целью покрывают женщины голову в любом возрасте в нашей традиции. Следует разобраться, что хотели сказать тем или иным обрядом те или иные сообщества людей. В данном случае они показывали разницу между замужней и неженатой, то есть как бы из свободы в послушание переход через перемену прически.
А здесь как бы с детства говорит: «Ты готовься, готовься, дочка. С маленького готовься к своему как бы женскому кресту. Как бы дело твое — это покорность, которая дорога пред Богом». Там же написано, что: «Пусть будет вашим украшением не внешнее плетение волос, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом».
Это сказал рыбак — апостол Петр. Подобрал же слова так — «нетленная красота кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом». То есть смиряйтесь. Смысл, в одежде есть смысл. Какой смысл, как вы думаете, в подранных штанах? Тоже ведь есть смысл. Включайте соображение.
Ответ: Показать, что я крутой.
Ответ: Мне кажется, смысл порванных штанов в нарушении какой-то целостности человека.
Прот. Андрей Ткачев: Ну, да, конечно.
Ответ: Ну, его большая склонность к внешним раздражителям, что ли, угрозам, злу в том числе. Ну, я хотела добавить по поводу вот тоже платков и юбок. Мне казалось, что это все связано именно вот с, да, традиционной одеждой.
Раньше это, в принципе, было логично. Женщина как ходила в платке, в юбке, так она и пришла в храм, в церковь. Вот не кажется сейчас, что это какой-то пережиток? Просто не всегда удобно ходить именно в юбках, штаны все-таки намного удобнее. В некоторых церквях, храмах до сих пор требуют, чтоб юбки были, платки тоже.
Ну, я не знаю, я, конечно, согласна, что это, там, смирение, все, но мне кажется, это очень странно, потому что это внешние какие-то атрибуты. Ведь гораздо важнее, что у человека внутри, как он пришел.
Прот. Андрей Ткачев: Я услышал. Хорошая вещь. Ну, смотрите. Одежда имеет половую идентификацию. Кроме всех своих практических польз, она защищает, она ограждает и соответствует полу своего носителя, имеет половой код.
То есть, есть женская одежда и мужская одежда, по крайней мере, унисекса изначально не было. То есть, это совершенно новое явление, то есть одежда для всех — одинаковые джинсы, одинаковые шорты, одинаковая, там, куртка, одинаковые шузы — это все новая штука.
В принципе, одежда выражает очень много вещей. Она выражает социальный статус, изначально выражала, по крайней мере, всегда, то есть наличие чего-то или отсутствие чего-то. Допустим, перо в шляпе — оно может очень много значить, что-то, там, где-то какое-то жабо или какое-нибудь, там, кружево — оно что-то все значило. Это социальная лестница, и это половое предназначение.
Вопрос: Вот, извините, Вы вначале нам сказали, что раньше мужчины и женщины ходили в юбках, как бы без штанов. То есть там же, получается, ну, не было тоже такой строгой вот именно половой…
Прот. Андрей Ткачев: Нет-нет-нет-нет. Я имел в виду, что штаны вообще придумали народы, которые оседлали коня. То есть голяком, то есть без трусов и без штанов на коне не поскачешь.
Вопрос: Я к тому, что все остальные ходили одинаково, как бы в юбках, и ничего страшного.
Прот. Андрей Ткачев: Изначально одежда, совершенно верно… То есть, если мы берем одежду Средиземноморья или еврейскую культуру, то там было, да, был большой кусок ткани с прорезью для головы, для горловины. Она просто одевалась на человека, здесь, с боков, она сшивалась, оставляя руки свободными, и сверху одевали еще что-то такое длинное. Только женщины подхватывали одежду под грудью, перевязывали поясом, мужчины делали именно на поясе, там как-то перехватывали по истории  костюма.
И верхняя одежда была постелью одновременно или плащом от непогоды. Ее можно было сворачивать, как шинель солдат, в скатку. Помните, красноармеец Сухов, по пустыне который бродил, у него шинель в скатку скатана, это то же самое, что верхняя одежда. Похолодало — развернул, оделся.
Да, то есть длинная одежда — это одежда мирно живущего человека, не землепашца, и не воина, и не путешественника. Это одежда патрицианская, медленная, хорошая, спокойная, предполагающая некий спокойный образ жизни оседлого человека.
Вопрос: Но сейчас, по сути, мы хоть все и ходим в брюках, но у нас же у всех все-таки разные брюки, и все равно же, мне кажется, есть половое различие как бы, и в верхней одежде особенно это видно по пальто, шапкам. Все равно разная, отличается заметно мужская и женская одежда.
Прот. Андрей Ткачев: Нет, без… без сомнения у меня нет желания переодеть всех в тогу, или, там, одеть всех в длинные платья, чтобы подметали пол, конечно. Но есть некие вообще…
Вопрос: Я к тому, что, может, и Церкви тоже стоит пойти в ногу со временем и уже вот избавиться вот от этого внешнего, вот именно в одежде
Прот. Андрей Ткачев: Мы сейчас превратим нашу общую беседу в разговор один на один, а это будет немножко неправильно. Я услышал. Вас выгоняли когда-нибудь из церкви за то, что Вы в штанах пришли?
Ответ: Да.
Прот. Андрей Ткачев: Да? Мне Вас жаль.
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Любовь. У меня такой вопрос, что в современном мире появилось очень много дизайнеров — это те, кто придумывают одежду, и, соответственно, очень много брендов. И молодежь приобрела новую болезнь, такую как брендозависимость.
В погоне за каким-то, допустим, либо гаджетом, либо какой-то курткой, штанами определенной марки люди готовы голодать, экономить, лишь бы купить, лишь бы показать, что вот эта вещь у меня есть. Подскажите, как вообще с этим бороться, и что делать?
Прот. Андрей Ткачев: Я думаю, это некая общая болезнь — зависимость от внешнего мира. Вообще через моду, через внешний облик, человеку навязывается некий образ идеального себя. То есть тебе подсказывается тот образ, каким ты должен мыслить себя идеального.
Что такое мода, в конце концов? Это попытка купить то, что, мне кажется, мне подойдет, посмотреть на себя в зеркало, вроде подходит, создать некий идеальный образ себя и выйти на улицу. В этом, как мне кажется, мне комфортно, и всем должно понравиться.
Если же стандарт моды навязывается большому количеству людей, то получается, что нам вкладывается в сознание некий идеальный образ, которому мы должны соответствовать. То есть мода есть такое мягкое насилие над нашими мыслями о себе.
Вот было модно, например, такие юбки, значит, и все одевали такие юбки. Потом станет модным, например, вот такие юбки, например, так, чтобы одно бедро было открыто, значит, а тут, до колена, закрыто. И будут покупать такие юбки, значит.
Потом, значит, будет модно, скажем, там, бриться налысо — будут бриться, я вас уверяю. Поскрипят зубами, поплачут немножко, глядя в зеркало, и побреются, потому что модно. То есть мода — это некий аппарат мягкого насилия над человеческими мыслями о себе. И это раскачивание маятника, потому что мода меняется быстро.
Если, например, тебе в прошлом году сказали, что нужно, скажем, бриться налысо, а в этом году сказали, что нужно иметь длинные волосы, то они не успевают отрасти за такой короткий срок, значит, надо парики покупать. Это аппарат мягкого насилия, это раскачивание психики, мне кажется, такое, а проблемой в этом является уязвимость человека, его вменяемость.
Помните сказку про голого короля? Люди были настолько уверены, и сам король в первую очередь, что он одет, что ему даже в голову не пришло, что стыдно, некрасиво, глупо, что он вообще просто дурак, просто дураком его сделали. И только маленький мальчик, лишенный предрассудков, потому что он просто маленький, он никого не боится, говорит: «А король-то голый!»
То есть вот эти, когда прорехи на коленях, например, когда что-нибудь еще, там, скажут, что надо, чтоб сопля висела из носа, это модно, это модный тренд… Ну, как Эллочка-людоедка говорит: «Ситечко, сегодня все пьют в Европе чай из ситечка. Значит, вот я вам ситечко, а вы мне стул мастера Гамбса». Конечно, она душу продаст за ситечко, не только стул мастера Гамбса. Вот в чем проблема.
То есть ладно, если б ты был вменяем на добро, но ты вменяем на все, и вот это как раз опасная вещь. Студент, который ест одни только пирожки с ливерной начинкой, берет кредит, чтобы купить себе статусный гаджет, — это признак душевной болезни. Ты лишаешь себя необходимого, покупая ненужное, статусное.
Ну, вот это касается, собственно, и одежды, и, там, бижутерии и всех остальных вещей. Здесь я вижу, конечно, серьезную проблему человека вообще, ну, и современного, конечно, тоже.
Вопрос: Отец Андрей, мы знаем, что тело — отчасти покров души человека.
Прот. Андрей Ткачев: Тело — покров души. Аминь.
Вопрос: Отчасти. Наблюдается очень часто сейчас такая тенденция как татуирование тела через массмедиа, культуру, эстраду. А вот как связан внутренний человек и татуировки, татуирование?
Прот. Андрей Ткачев: Понимаете, татуировка — это граффити, только перенесенное на тело. То есть тело стало объектов культурного действия. Раньше человек, который пытался культурно влиять на мир, он пользовался гипсом, мрамором, кирпичом, краской, нитками, золотом, серебром и так далее. То есть он строил, шил, резал, ваял, плел.
А сегодня он перенес свое художественное творение, собственно, на себя самого. Теперь уже он сделал холстом кожу, ее же сделал всем остальным. То есть он ее сверлит, винтит, вшивает себе, там, что-нибудь в себя.
Мы стоим перед лицом поменявшегося отношения к телу, что тело имеет сакральное измерение, с ним нельзя делать все подряд. Какие-то вещи делать с ним нельзя.
Вопрос: По сути, это грех?
Прот. Андрей Ткачев: Да. В общем-то, это не то, что грех, это… это вопиющий грех, это вопиющая перемена отношения к себе. Человек стал относиться к телу, как раньше он даже не позволял себе отнестись, например, к поштукатуренной стене. Не каждый из нас возьмет баллончик с краской и начнет рисовать, например. Он скажет: «А мне стыдно. Чего, и так вроде красиво. Зачем портить? А вдруг не получится?»
Мы относимся сегодня к телу своему хуже, чем относились люди раньше, например, даже к деревянному забору, на котором раньше писали все подряд. То есть сегодня просто перестали писать матюки на заборе и стали писать их на иностранных языках на собственном теле. Это, безусловно, вопиющий такой скачок в ненужную сторону человечества, который просто говорит о том, что это тело уже не храм.
Вы можете себе представить человека, который граффити, баллончиком с краской расписал церковь, например, снаружи? Это не просто хулиганство, это просто вопиющее хулиганство, потому что человек не разбирает, где писать, где не писать.
Ну, вот на электричке едешь вдоль забора, и там заборы все разрисованы. Это понятно, Красиво, некрасиво — можно спорить. Но на храме писать этого нельзя. И если тело храм тоже, а тело — храм, то на храме тоже нельзя ничего писать. А раз пишешь, значит, это уже не храм. Ну, раз не храм, значит, не храм. А что тогда?
Вот у Гоголя, если помните, «Вий», заброшенный, то есть черти живут именно в заброшенных храмах. На болоте им скучно. Им хочется залезть туда, где раньше был храм. Они, собственно, и кучкуются там, где раньше была молитва, а теперь ее нет. Раньше горели свечи, теперь ничего не горит. Раньше люди здесь пели Богу песни, а теперь не поют, и раньше тут было чисто, а теперь все расписано.
То есть это что-то вот такое, из такого порядка знаковых вещей. Хорошо, что мы на этот вопрос вышли. Мы не о нем, мы, собственно, о теле. Одежда и тело — это похожие вещи, поэтому, раз уж мы это тронули, это хорошо.
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Инна. У меня такой вопрос. Вы только что сказали то, что татуировки — это грех, и любые манипуляции со своим телом — они Церковью воспрещаются. Тогда скажите про маникюр и про…
Прот. Андрей Ткачев: Про кого?
Вопрос: Про маникюр, когда девушки красят ногти, и также красят волосы. Ну, и про сережки еще заодно, спрашивают.
Прот. Андрей Ткачев: И про сережки, да?
Вопрос: Заодно просто спрашивают.
Прот. Андрей Ткачев: Заодно сразу сказать. Ну, что я вам скажу? Сейчас все встали и пошли мыться. Все… все, что я вам скажу. Ну, Тертуллиан об этом говорил еще в каком-то… в конце I века: «Господь наш сказал, что ты не можешь сделать ни одного волоса на голове белым или черным. Как будто бы в пику Господу нашему Иисусу Христу женщины научились перекрашивать себя в разные цвета, и не то, что один волос, они всю голову делают такой, сякой».
То есть эта проблема, собственно, стара, как мир. Цивилизация — она поднаторела в украшении человека добавочной красотой. То, о чем мы сейчас говорим, это некая добавочная красота, может быть, добавочная привлекательность, которая тоже сигнализирует что-то.
Собственно, вот мы заговорили с вами про те дырявые джинсы, например. Мне кажется, все это безмолвный крик, то есть человек как бы кричит своей одеждой, необычностью своей одежды или красотой ее, кричит окружающему миру очень простую фразу как бы: «Гляньте, какой я. Ну, почему меня не замечаете?» И он готов на голове ходить, лишь бы его заметили.
Мне кажется, это упражнение недолюбленных людей. Вообще всякое избыточное украшение себя вплоть до абсурдного до какого-то хаера какого-нибудь такого, до каких-нибудь таких вещей — это крик никем не любимого человека. То есть: «Ну, я же есть. Вы чего меня не любите? Вы даже меня не замечаете вообще. Я тут хожу между вами, а вы меня не замечаете. Так я вот сейчас так оденусь, чтоб вы вообще вот так вот ходили все. Ну, хоть как-то я должен привлечь ваше внимание».
Это тоже крик, и это крик, и вот это все крик, это все крики. Вопрос только, о чем ты кричишь. То есть ты же кричишь что-то высотой каблука, длиной юбки, наличием, или отсутствием, или яркостью, или тусклостью макияжа. И вот эти все коготки крашеные — это тоже какие-то крики. Вопрос только, что ты кричишь.
«Я красивая», — например, говорит один накрашенный ноготь. Второй ноготь говорит: «Я неотразимая», — говорит другая раскраска. Длина ногтя тоже о чем-то говорит. Допустим, длинный ноготь говорит: «Я никакой работы делать не буду. Работайте вы, а я буду принимать поклонение, ибо я Афродита, я достойна поклонения», — допустим. Длинный ноготь именно об этом кричит, потому что с ним ни ведро взять, ни тряпку выжать, ни пеленку простирать.
Они, когда я смотрю, когда они печатают, например, они  вот какими-то вот этими частями печатают, и как бы у них написано на лице: «Задолбали. Я такая Афродита, как бы сижу здесь, еще и печатаю». Они поэтому злые такие, вот эти вот с длинными ногтями. Когда они работают где-нибудь, они очень злые, потому что они хотели бы, чтобы вот так вот сидеть, а они вынуждены еще что-то, там, делать.
Это крики все, и вот это крики, и вот это крики, эти прилепленные искусственные крики, значит: «Я красивая, я хочу быть счастливой», — или: «Я еще не старая». Когда женщина в 85 лет, например, красит губы, она что говорит этим? Она говорит: «Я молодая женщина, я еще привлекательная. То есть я завивочку сделала», — допустим, это тоже какой-то голос чего-то.
Он может быть абсурдным, может быть вполне оправданным, может быть органичным или дезорганичным, но это какой-то голос, это все слова. Мы же говорим с людьми не только словами, мы говорим с ними поведением, осанкой, тем, тем. То есть роза в петличке или гвоздика в петличке — она говорит о человеке гораздо больше, чем все, что он скажет.
Или, там, выходит незамужняя девушка на улицу и говорит: «Где ты, мой суженый, которого я видела во сне? Незримый ты мне был уж мил. Где ты?» И для этого, чтоб он тебя заметил, как бы надо, конечно, что-нибудь на себя повесить, привесить, типа, так заметнее просто.
Вот как бы вот так барышни одеваются, мне кажется. А зачем еще? В этом нет ничего плохого, но просто нужно дать себе отчет как бы в этом всем, потому что в этом всем есть смысл.
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Иван. Я учусь в Троицкой православной школе города Москвы. Я хотел бы поднять такой вопрос, что раньше некоторые православные люди носили одежду, которая смиряет их тело, и тем самым они спасали душу.
Прот. Андрей Ткачев: Вериги, в смысле?
Вопрос: А вот святые, да, они носили вообще под этой одеждой еще и вериги, то есть что, например, в настоящее время как бы с комфортной удобной одеждой как бы не наблюдается.
Прот. Андрей Ткачев: Так, вопрос?
Вопрос: Ваше мнение какое?
Прот. Андрей Ткачев: Мое мнение? Хорошее занятие, но не для всех. Ну, вообще, это очень просто. Например, купить, скажем, туфли на один размер меньше — вот тебе и вериги. Натрешь ноги до волдырей за пару часов ходьбы по улице, до кровавых волдырей причем натрешь, ну, и потом будешь дома ходить в тапочках еще дня четыре, пока заживет.
Вы были когда-нибудь в монастырях, где вериги висят, там, где можно померить их на себя? Есть разные такие, то есть, как они с этим ходили? Закрывали на ключ, замок вешали и ключ выбрасывали в речку куда-нибудь, да так вечно ходили с этим всем.
Ну, это что-то такое особенное, какие-то такие солдаты великие в воинстве Господа Иисуса Христа. Нам же… нет, нам не надо это. Нам надо начать с главного — исцеления ума. Современный человек умом болен. Телом хил, умом болен. Телесную нагрузку на человека нацепи древнюю, он, пожалуй, жить не сможет.
Но он умом болен. У него проблема не в том, что он мало трудится физически, проблема в том, что у него голова больна. Ему нужно поставить на место некоторые смыслы, и тогда уже все остальное само собой наладится. Поэтому я против вериг категорически.
В XIX веке такой был святой Игнатий Брянчанинов, епископ, аскетический писатель, он говорил, что невозможно современному человеку подражать подвигам древних. Это вредно, губительно, это часто признак не святости, а болезни духовной. Нельзя, не надо. Делайте, что можете, и исцеляйте ум. Все остальное потом придет.
Это XIX век, николаевские годы. Он говорил, что в наше время преуспевшие монахи едва лишь только достигают уровня древних монахов новоначальных. Представляете, в XIX веке? А в XXI что? Люди без Кока-Колы и гамбургера день прожить не могут, без гаджета. Какие еще вериги?
Вы можете себе представить современного сумасшедшего, который одел вериги, и ходит с гаджетом, и читает Фейсбук? Это вот картинка, достойная пера, кстати. Это… Оно так именно и будет, когда архимандрит в клобуке читает Фейсбук. Это вот наше время современное. Зачем нам эта шизофрения?
Вопрос: Отец Андрей, скажите, пожалуйста, невеста выходит замуж в белом платье, а в Церкви, насколько я знаю, это считается цвет чистоты и невинности.
Прот. Андрей Ткачев: Да.
Вопрос: А если невеста вступила в интимную связь до брака, она должна одевать платье, либо нет? Вот именно белого цвета, фата.
Прот. Андрей Ткачев: Ну, платье должна одевать.
Вопрос: Да, но именно белого цвета.
Прот. Андрей Ткачев: Я вас сразу, так сказать, удивлю. Брачный дресс-код: мужчина в черном костюме, белой рубашке, черная бабочка или галстук, девушка в белом подвенечном одеянии — это дресс-код, внимание, наполеоновский. Его ввел в XIX веке Наполеон по всей Европе.
В какие цвета одевались раньше, когда венчались? На Руси в любые, в Европе в зеленый. Подвенечные одежды были в Западной Европе зеленого цвета в течение всех средних веков и до того. Это дресс-код наполеоновского времени. Насколько он обязательный, не знаю.
Конечно, мы усвоили именно эту снежную чистоту, эту невинность, непорочность. Но у нас традиционно в обряде церковном что говорит о непорочности? Венцы. Венцы над головой — это знак того, что они боролись со своими слабостями, побороли их и теперь увенчиваются наградой и вступают в достойный брак.
То есть венцы — знак победы над похотью. Тогда уже, если на то пошло, платье будет, какого хочешь, цвета, тогда уже венцы надо над ними не держать. Ну, конечно, никто не будет обижать этих людей, которые до брака поскользнулись, и они будут одевать и белое, и венцы будут, это все будет, но просто как бы человек будет понимать, что наружное одеяние не совсем заслужено им сегодня. Хотя покаяние покрывает все.
Один, знаете, епископ, когда причащал людей, то он при Чаше, вынимая Частицы Святые из Чаши и давая людям причастие, видел чистоту души разных людей. Некоторых видел черными, страшными. Он говорил: «Иди в сторону, тебе нельзя», — а других причащал.
И однажды ему доложили, что две женщины, так получилось, сблудили в один и тот же день. Там какая-то пирушка, вечеринка, короче, они согрешили. Они, наверное, пойдут к причастию, но их нельзя причащать. А он видел их и причастил одну, причастил другую.
И потом к нему пришли и говорят: «Владыка, почему ты их причастил? Они сблудили вчера и не должны были». Он говорит: «Я видел их чистыми. Они подошли к Чаше чистые». И потом, когда он с нами и с ними разговаривал, они говорят: «А мы каялись, мы знали, что мы согрешили, но мы положили твердое такое намерение, чтоб эта гадость больше не повторялась. И мы принесли Богу слезы и покаяние, и пошли с верой к причастию». И Бог принял и показал их чистыми.
Поэтому покаяние врачует все, все, что было до, лишь бы не было после. Все врачуется покаянием. Когда, например, пожили люди уже в браке год, два, три, пять, семь, пятнадцать и говорят, хотят повенчаться, то, конечно, уже не нужно на них напяливать эти белые платья. Это все ни к чему уже, когда уже есть дети, они уже пожившие. Тогда они просто одеваются, как хотят, в любую аккуратную одежду достойную, и все.
А раньше, знаете, ведь как ограждали свои села и города от блуда и прелюбодеяния? Какую-нибудь девицу, замеченную в отношениях до брака… Там были позорные столбы или позорный камень какой-то возле церкви, ставили на сутки, чтоб стояла, чтоб все ее видели.
Люди как-то пытались такими жестокими формами оградить всех остальных от повторения ошибок, ну, чтобы людей страх держал, потому что обычно же, кроме страха, ничего не держит. Так что с белым платьем все легко, одевайтесь, помогай Бог. Все врачует покаяние, только чтобы оно было, чтоб была вера и покаяние.
Вопрос: Екатерина, православный психолог. Вот в наш эмансипированный век женщины вообще мало чем стали отличаться от мужчин. То есть насколько действительно важно женщинам все-таки ходить в платьях, а не в брюках?
Прот. Андрей Ткачев: Мне кажется, что психология человека сильно зависит от того, как он выглядит, как он одет. У аввы Дорофея есть такая интересная вещь, такой пассаж: «Человек, едущий на коне, состоянием души отличается от того же человека, если бы он шел пешком».
Ну, скажем, человек, едущий на битой маршрутке, сильно отличается от себя самого, сидящего в «Мерседесе». Понимаете? Человек, одетый… Допустим, барышня, одетая в вечернее платье, идущая в Большой театр на «Евгения Онегина», на историческую сцену, сильно отличается от себя самой, например, в драных джинсах ночью в кабаке, когда все места заняты, когда все с ума посходили, и как бы все битком забито.
Человек отличается сам от себя, потому что накрашенная, красиво одетая для вечернего выхода девушка, в туфельках, а не в кроссовках, с какой-то бижутерией, а не с немытыми ногтями, приведенная в порядок, а не какая-нибудь вот такая, с папиросой такой, мат-перемат, это разные люди.
Или нет? Стоит вам одеть военную форму, и вы преобразитесь. Вы когда-нибудь замечали, как красивы, например, женщины-военнослужащие? В каком-то смысле они красивее мужчин, подтянутые, красивые, и видно, что они женщины.
А как красивы монашки, между прочим! Ну, женщина, у которой только личико видно, умытое личико причем, без следов косметики. Накрашенная монашка — это какая-то порнография. Вот представьте себе накрашенную монашку, сразу вас током ударит. Это какой-то ужас.
Умытое чистое лицо, в черной одежде, в скромном одеянии, только лицо, глазки в пол — красавица. Сними с нее все это, закудрявь ее, например, там, нацепи на нее всякое такое — куда все делось, непонятно.
Одежда сильно меняет душевное состояние, сильно меняет. Оденьте женщину в женскую одежду — она будет себя вести как женщина. Есть такое английское телевизионное шоу, когда этих, хулиганок превращают в барышень, заставляют книксены всякие делать, «ах, позвольте», «ах, будьте любезны», прижимать локти к телу, когда они, там, вилкой и ножом едят, и так далее, и тому подобное.
Они пытаются поменять вот эту испорченную внутренность через внешние ограничения, и кое-что получается. Потому что по-разному ведет себя женщина в вечернем платье и в пляжном костюме, извиняюсь. И это каждый знает.
Оденьте меня в смокинг, и я тут же почувствую себя лордом Бекингемом в XIX веке. Я сразу по-английски заговорю без акцента. Дайте мне как бы какую-нибудь фуфайку, мастерок в руки, брызните на меня краской какой-нибудь и бумажную пилотку мне оденьте на голову, и я поведу себя как строитель. А как иначе? Я сразу же заговорю языком строителя без акцента.
Поэтому надо носить подобающие вещи. Голым будешь ходить — по-голому будешь вести себя. Прилично оденешься — будешь вести себя прилично. Это взаимосвязанные вещи.
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Алевтина, и у меня такой вопрос. Сегодня, к сожалению, ни для кого не секрет, что социальные сети — они во многом формируют образ, особенно для девушек. Образ того, как должна выглядеть девушка, начиная от фигуры, заканчивая, конечно, какими-то внешними данными, одеждой и так далее.
И, к сожалению, это у многих подростков формирует некий комплекс, что они видят на обложке определенную девушку, модель, и делают все, чтобы быть всячески похожей на понравившегося персонажа.
У меня конкретный пример — сестра троюродная, у которой такие комплексы появились. И мы вот… Как человеку любить себя, принимать свои недостатки? Как уберечь от вот этого массового влияния социальной сети, от этого создавшегося образа, иконы? Потому что в какие-то моменты ты себя ловишь на мысли, что, действительно, это очень влияет, и на взрослых людей.
Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, что существуют даже вот в этом безумном-безумном-безумном мире, существуют формы протеста на это все. Есть целые движения, где люди говорят: «Хватит нас насиловать видом худых манекенщиц. Если я толстая и никогда не похудею, что мне теперь, повеситься, что ли? Давайте любить себя такими, какие мы есть», — вот то, что Вы сказали.
То есть это возникает стихийно внутри самого секулярного этого мира, того же западного общества, о котором мы традиционно говорим. Много ведь примеров таких, влюбляются ведь не в красавиц, в моделей ведь не влюбляются. Моделями, может быть, пользуются с разной степенью цинизма разные люди, кто имеет к ним доступ, и кто вращает их жизнями, но влюбляются ведь по-другому и в других.
И толстушка в этом смысле так же потенциально счастлива, как и худышка. Как это внушить человеку? Не знаю. Видите, мы находимся в системе нового рабства. Рабства вроде бы нет, но есть мягкое рабство, ментальное рабство, где тебя заставляют подчиниться навязанному стандарту в одежде, поведении, в чем-то еще, в чем-то еще. И ты чувствуешь, что ты вроде не такой, потому что ты не так считаешь, или ты так не можешь.
Насколько даже я как далекий человек от этих всех вещей, но я слышу о том, что возникают такие целые альтернативные движения внутри западного того же общества. Где это все возникает, там же возникает и противоядие, ну, что: «Хватит нас тут, так сказать, заставлять 90х60х90. Так не может быть у всех. Мы такие, какие мы есть». И, в принципе, это правильно. Другое дело, что, видимо, Вы ведете речь о своей сестре, которая еще совсем подросток, нет?
Вопрос: Юная, юная, да, совсем.
Прот. Андрей Ткачев: Да, да, совсем юный человек. А, конечно, в этом возрасте не слушаются родителей, это просто неизбежно — разрыв. Как, знаете, девочка в 10 лет говорит: «Мама знает все», — в 15 лет девочка говорит: «Мама не знает ничего», — в 25 девушка говорит: «Мама была права».
То есть, как бы вот в 15 лет мама не знает ничего, и вот в этом возрасте нужны внешние авторитеты. То есть телевизор командует, все командует, а они, бедняжки, ошибаются. Ну, если Вы имеете авторитет у своей сестрички, ну, то скажите ей, чтобы она была более органична.
Красива такая вот органичная красота, знаете? Сколько есть таких красавиц-толстушек? Очень много. То есть вообще худая женщина — это вообще неестественное явление. Ей же надо и носить, и рожать, и так далее. Должна же какая-то жировая прослойка для ребенка, какая-то подушечка безопасности быть в женщине.
А зачем она худая? Куда это надо? Кому это надо все? Гляньте на любую картину, в любую картинную галерею. Стандарты красоты XV века, стандарты красоты XIII века, стандарты красоты XVII — да они все пышечки, толстушечки такие. А кому нужны все эти воблы сушеные?
Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Мария. У меня такое как вот предложение. Можно ли считать одежду как продолжение человека? Ведь от одежды святых происходили чудеса, это как бы освящалась одежда человеком.
Прот. Андрей Ткачев: Молодец, молодец. Спасибо. Прекрасно. Да, например, вот в секонд-хэнде если одевается человек, ну, тоже ведь не грешно, если нет денег, но лучше выстирать эту одежду обязательно, даже если она стираная, по крайней мере, окропить ее святой водичкой. Ты же не знаешь, кто ее носил.
Человек пропитывает собою все, к чему прикасается. И святой человек пропитывает то, к чему прикасается, святостью, а грешный человек пропитывает то, к чему прикасается, грехами. Можно вполне заразиться чужими грехами, нося чужой костюм.
Кстати, Церковь почитает не зря Положение ризы Богородицы, например, одежду Богоматери. Одежда Христа — нешвенный хитон тоже предмет почитания. Одежда святых, гробы святых даже. Даже от гроба не грех щепочку какую-нибудь отнять и носить ее с собой по благословению, потому что святое тело — оно и по смерти святое, как пчелка.
У пчелы же оно все святое как бы, и мертвая пчелка тоже полезна, пчелиный подмор. И при жизни пчелка дает тебе и мед, и прополис, и воск, и все на свете, а умрет пчелка — тоже полезно, потому что мертвая пчелка тоже в пищу идет, годится.
Так же и святые. Они при жизни хорошие, и по смерти чудотворствуют. И все, что возле них, тоже святое — и одежда, и щепочка от гробика, и жменя земли с могилы — все святое точно. Одежда — продолжение не столько человека, сколько тайны человека, я бы даже так сказал. То есть тайна человека отражается на всем, что с ним, и ты берешь как благословение от святого что-либо, даже вериги апостола Петра.
Апостола Петра взяли, поймали, забили в колодки и посадили в тюрьму, и эти кандалы потом стали святыней, потому что целые сутки они были на руках апостола Петра. Кандалы. Вот тебе святыня какая. Есть праздник Поклонения веригам апостола Петра.
С грешниками то же самое. Мы неизбежно делимся с миром тем, что есть у нас. Есть святое — делишься святым, есть грешное — делишься грешным. Молодец. Это правда, это правда.
Поэтому будьте осторожны с чужими тряпками. Скажешь какой-нибудь подружке: «Дай мне поносить свое платье», — ну, и поноси себе ее платье, но имей в виду, что платье — это не просто платье, это платье подружки, а подружка — это живой человек. У нее мало ли чего, там, в голове и на сердце. То есть можно легко взять на себя что-то.
Вопрос: Отец Андрей, а если мы передаем одежду нищим, неимущим людям, или одежду своих детей отдаем другим детям, это тоже влияет как-то на нас самих?
Прот. Андрей Ткачев: Я думаю, эта жертва — она очищает.
Вопрос: Очищает, да?
Прот. Андрей Ткачев: Тут же факт жертвы. Допустим, если вы помилосердствовали, например, какого-то бомжа увидали в холодный период на улице…
Вопрос: Ну, вот, да, сейчас очень много центров.
Прот. Андрей Ткачев: …и побежали домой, например, знаете, что у вас есть какое-то старое пальто, и вы его точно не будете носить. Побежали, нашли. Говорите: «Постой здесь, не уходи», — и прибежали, одели ему это пальто. Уже сам факт этой жертвы — он превратит ваше пальто в святыню. Ничего плохого вы таким подарком не сделаете, потому что вы… Жертва есть, значит, есть благодать Духа Святого, конечно.
Вопрос: Это также относится и одежды, и обуви, и всего, да?
Прот. Андрей Ткачев: Все остальное тоже, да-да-да-да. А вот именно другие моменты — здесь уже можно быть осторожным. По крайней мере, у меня было, на моих глазах, несколько случаев в жизни, когда люди брали друг у друга, ну, вот именно поносить, покрасоваться, повыпендриваться какие-то вещи, детали туалета, и как-то вот вместе с ними перенимали какие-то черты характера, что ли, ну, что-то перенимали.
Вопрос: Здравствуйте, батюшка. Меня зовут Екатерина. У меня такой вопрос. Мы сейчас обсудили, выяснили, что внешнее определяет внутреннее, внутреннее — внешнее соответственно. И есть одежда, которая говорит, что это крик души, а что же тогда будет тишиной души, то есть святостью? Ну, мы не берем облачение, конечно, монашеское, монахинь. Вот какую бы Вы черту подвели, какую бы грань?
И также заходил спор между неряшливостью в одежде православных людей и, действительно, какой-то иметь определенный внешний вид, но неброский. То есть этой нормы, получается, нигде нет, и Церковь, естественно, не говорит и не устанавливает какие-то правила. Ну, она и не обязана это делать. Что бы Вы посоветовали, как девушка все-таки православная должна выглядеть?
Прот. Андрей Ткачев: Почему только девушка? Почему… почему парней как бы Вы…
Вопрос: Ну, по себе немножко. Ну, по парням, естественно, у них более проще выбор — брюки, брюки, единственное, не зауженные. Сейчас стали уже появляться магазины православной одежды. То есть это как бы своя мода пошла в мире православия. Это не является ли кощунством?
Прот. Андрей Ткачев: Ну, кощунством не является, безусловно, это. Тут чего кощунство? Ну, просто это некое религиозное соперничество. Видите, есть дресс-код у иудеев и мусульман. Соответственно, у них есть и свое отношение к пище, и у них есть магазины халяльной и кашерной еды, соответственно, магазины разрешенного дресс-кода.
Нас заставляет жизнь самоидентифицироваться, по крайней мере, определить, что нам можно, а чего нельзя, и в этом нет никакого кощунства. Другое дело, что у нас не будет никогда православного дресс-кода, определенного со всей, так сказать, такой точностью подноготной. У нас будут некие широкие рамки возможной свободы, но мы должны произнести вслух, сформулировать какие-то общие требования к человеку.
Мне кажется, одежда должна соответствовать полу — раз, возрасту — два. Возраст тоже очень важен, потому что нельзя, например, одевать маленькую девочку так, как одевается, например, барышня лет 20-ти.
Вот история Патриарха Иакова. Человек идет по дороге, смотрит, сидит женщина в одежде блудницы. Что это значит? Библия, там, не отвечает нам, какие атрибуты одежды давали ему точно, безошибочно узнать, что это блудница, но, очевидно, какие-то маркеры были.
Одежда всегда символизировала род занятий, и к одной женщине нельзя было подойти с непристойным предложением, потому что одежда не выдавала в ней ничего. Она выдавала в ней либо девицу, либо замужнюю женщину. А другая женщина, ждавшая внимания именно такого к себе, она маркировала свое поведение как-то. То есть одежда всегда сигнализирует о том, кто ты, можно к тебе подкатить или нельзя.
Почему одной девушке можно сразу положить руку на плечо: «Ну, чего, там, маруха, поехали», — а другой говорит: «Позвольте поцеловать ручку»? Потому что это все читается в их глазах, в их одежде, в их поведении, в их речи — во всем читается.
Поэтому, безусловно, должны быть моральные барьеры, и соответствовать полу и возрасту, ну, пожалуй, еще и климату. Но это уже как бы неизбежность, хотя тоже, понимаете, бывает, что холода на улице, а люди ходят в коротких юбках. Говорит: «Дрожу, но форс держу», — жертвую чем-то как бы ради внешнего вида.
Поэтому вот эти элементарные вещи нам нужно соблюдать, безусловно. Потому что, как бы ни был страшен, например, хиджаб для европейской толерантности, но в хиджабе больше красоты, если уж на то пошло, или в никабе, по крайней мере, когда глаза видны, а все остальное не видно, чем в развратном поведении некоторых наших соотечественниц.
Скромность, даже избыточная, красивее разврата, ну, так мне кажется. Как-то лицемерно воевать, например, против этих людей другой культуры, которые закутались в свои коконы, но при этом спокойно терпеть, например, голых людей на улицах своих городов.
Полное попрание морали как бы терпится спокойно, а какое-то такое чрезмерное подчеркивание своей закрытости не принимается никак. Здесь есть вопрос, кто из них более прав.
Так что христиане в одежде должны быть соответственны полу, возрасту, климату проживания и неким моральным ценностям. То есть нельзя одеваться пошло, вызывающе, грязно. А что касается неряшливости, это тоже расшатывание опорных понятий жизни. Человек может быть одет бедно, но чисто. Все-таки чистота не покупается, чистота – это естественная вещь.
Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Анастасия. У меня вопрос такой. Как детям объяснить это, подросткам, что не нужно гоняться за красотой, за общепризнанными стандартами какими-то в одежде?
Прот. Андрей Ткачев: Ну, может быть, гоняться-то за красотой надо вообще, только вопрос о критериях красоты.
Вопрос: Ну, я имею в виду, что в моду, например, вошли рваные джинсы. Как объяснить, что это некрасиво со стороны…
Прот. Андрей Ткачев: А у Вас есть мысли по этому поводу? Как Вы думаете сами?
Вопрос: У меня сейчас брат мой родной — он постригся под всех вот этих вот… Сейчас модная прическа, которая хвостик делают сзади, все сострижено, и хвостик сверху, у парней. Вот как ему можно объяснить, что это всего лишь мода, и на сегодня это красиво, а завтра…
Прот. Андрей Ткачев: Ника. Пожалуй, никак. Видимо, наступил период, когда ничего не объяснишь, надо просто дождаться, пока он повзрослеет. Мне кажется, что вот театр, например, какая простая вещь, театральная студия какая-нибудь. Вот поставьте небольшую театральную сценку, например, из «Золушки», там, или «Графини де Монсоро», какую-нибудь сцену бала, например, из «Войны и мира». То есть дайте девушке одеться в красивое платье, дайте ей почувствовать себя барышней.
Вот в этом смысле современный человек тоскует. Вот, знаете, есть такое, когда люди одеваются в форму рыцарей и устраивают военные турниры. Думаешь, зачем эти айтишники лупят друг друга булавами. Или люди одеваются, например, в какие-то шинели времен наполеоновских войн, роют какие-то редуты и стреляют друг в друга на каком-то Бородинском поле. Думаешь, зачем они этой ерундой занимаются?
Оказывается, человеку скучно жить вот в этом мире и только в этом мире. Ему хочется одеться в одежду другой эпохи. Он потом по-другому себя в нормальной жизни ведет.
Итак, мне кажется, человеку надо дать возможность побыть немножко офицером, дворянином, рыцарем, какой-нибудь госпожой, какой-нибудь дамой прекрасной на рыцарском турнире. Они по-другому будут относиться к этому всему. То есть какая-то культурная прививка нужна, понимаете? Просто сказать «нельзя», говорит: «Да ну вас всех, надоели своим «нельзя». Нужна культурная прививка.
Вопрос: А вот если… если ситуация обратная, если нету денег, грубо говоря, и… Ну, у меня родственник, который…
Прот. Андрей Ткачев: Денег нет ни у кого. Это деньги испаряются, непонятно, куда.
Вопрос: Я имею в виду, вот, что человек, который зимой, например, ходит в холодной куртке, и ему даешь теплую куртку, которая хорошо выглядит, но человек отказывается от этого.
Прот. Андрей Ткачев: На здоровье, пускай.
Вопрос: С ним как-то можно бороться, или…
Прот. Андрей Ткачев: Зачем тут бороться? Пусть… пусть ходит в бедной куртке, заболеет и умрет. Это его выбор как бы, а чего тут?
Вопрос: Я не знаю, это близкий и родной какой-то человек.
Прот. Андрей Ткачев: Близкий? Ну, может, он святой будет? Так поступала Блаженная Ксения, так поступал Блаженный Василий Московский. Им давали всякие хорошие вещи как бы, они их тут же передаривали, вот, и ходили в своем затрапезе дальше. Ну, это были святые люди. Может, Ваш знакомый человек тоже святой будет. Ну, не хочет, ну, как ты насильно его затянешь?
Вот лужа, огромная, глубокая, по колено воды, Миргородская лужа, и там человек лежит. Это в кино у Тарковского есть такое, в «Ностальгии». А другой залез в эту лужу, весь вымазался и тащит того из этой лужи, тот уже там захлебывается.
И вытащил его, и запыхался, и сидят двое на берегу лужи, мокрые обое. А тот, которого вытащили: «Ты меня зачем вытащил?» — говорит: «Я тебя спас». — «Дурак, я там живу». То есть он живет в луже, и ты устанешь его тащить из болота, бегемота, потому что это нелегкая работа, как сказал Корней Чуковский. Это невозможно просто. Он там хочет жить.
Этот хочет голый ходить, этот хочет с поросячьим хвостиком бегать — они все чего-то хотят. Как бы да и ладно, мы ж не собираемся мир поменять. Мы собираемся понять, это вообще просто так, или что. Вот он хочет крикнуть всему миру: «Гляньте на меня», — и для этого ему нужно побриться налысо, оставить поросячий хвостик, иначе его не заметят, так ему кажется. Это крик, это крик. Мода — всего лишь крик о том, что меня не замечают.
Вопрос: Александр. Отец Андрей, вот иногда сталкиваюсь с людьми, которые критикуют духовенство за то, что слишком пафосное, дорогое облачение. Мы знаем, что из Византии берется традиция, что каждая деталь что-то символизирует, имеет некий смысл. Если можно, расскажите об облачении духовенства Церкви.
Прот. Андрей Ткачев: Ну, вообще облачение священническое — оно носит на себе черты одежды средиземноморской, моды тогдашней и практической совершено такой одежды, в которой возникло и распространялось Евангелие.
То есть длинная одежда — это естественная длинная одежда тогдашнего человека. Она была до щиколоток и у мужчин, и у женщин, как нижняя сорочка — как бы это подрясник, верхняя ряса соответствует нижней и верхней одежде человека. И то, и другое было похоже на куски ткани.
Фелонь, например, священнический — это просто плащ. Самая главная деталь священнической одежды — это епитрахиль. Это вот та лента, переброшенная через шею, которая связывается семью пуговицами или шестью. Она похожа на ярмо, значит, и означает, что ты несешь на себе груз Господней этой тяжести, работы.
С ней нужно совершать все таинства, начиная от простого молебна, заканчивая крещением, венчанием, Литургией и так далее. Ну, и там дальше уже такие основные детали одежды. Это поручи, пояс, препоясание. Это тоже, кстати, древняя деталь. Распоясанным называли человека разболтанного. Мы и сейчас так говорим — распоясался человек. На службу нужно было препоясаться.
Отдельную цену имели воинские пояса, это были знаки воинского отличия. И когда человека наказывали, лишали воинского звания, с него пояс снимали. То есть раньше пояса и головные уборы, чего сейчас нету. Раньше все люди были в головных уборах.
Вот мы про женщин успели сказать, а про мужчин нет. Мужчины тоже всегда ходили в шапках. Во-первых, просто было неуютно, холодно и голодно, и иногда в помещении было холоднее, чем на улице. Люди всегда были в головных уборах, то есть без шапки на улицу не выходили. Так что вот пояс, поручи, епитрахиль и фелонь — вот самые главные детали священнической одежды.
Вообще лучше давать Богу лучшее, и служить Литургию на лучшем вине, и на лучшей муке печь просфоры, и из лучшего воска делать свечи. Конечно, лучше. Хотя Бог примет всякое, потому что Он знает, что это не самое главное, и можно победнее это все делать. Это уж как получится, у кого какой вкус.
Один священник рассказывал, недавно был в грузинском одном монастыре. Говорит, настолько жалкие бедные ризы, что плакать хочется. Вообще ризы, говорит, весь год одни и те же, что на Рождество, что на Пасху одного и того же цвета. Денег нет, ну, бедное все.
И, конечно, больно смотреть на очень дорогие ризы, больно смотреть на нищие ризы, кстати, тоже, когда священник выйдет в затрапезе каком-то таком затертом, засаленном, и ты подумаешь: «Боже, до чего мы докатились? Ну, что, мы не можем одеть священника в нормальную одежду?» А вот найти баланс трудно. Нужно совесть иметь, Бога не забывать, вкус иметь элементарный и одеваться так, чтобы это соответствовало полу и возрасту.
А еще не забывать, что одежда возникла именно после грехопадения, и это некое напоминание нам. Мы были бы совсем другие, если бы не та большая катастрофа. А из-за греха мы стали немощными и стыдными. Стыд нужно прикрыть, а немощь нужно как-то защитить, укрепить.
Вот эти две функции одежды у нас и остаются до самого Страшного суда и скончания века. И мы даже в гробу будем одеты. Даже когда мы одеться сами не сможем, нас другие оденут в наш последний день. То есть настолько важна одежда.
Ну что ж, друзья мои, мы сегодня побеседовали о такой простейшей вещи — одежда, казалось бы. А на самом деле, куда ни копни, везде мистика. А говорим мы об этом в XXI веке в молодежной аудитории, доказывая себе и вам, что дискурс религиозный, христианский дискурс — он актуален как никогда в наше время ядерных, ракетных технологий и цифрового телевидения.
Думайте. Спасайтесь. До свидания.