Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Добрый день, друзья! Все вы слышали о том, что за одного битого дают, как минимум, двух небитых. И мы сегодня хотим как раз поговорить об этом — о падениях, ошибках и о той пользе, которую можно из них извлечь, в отличие от той, так сказать, тусклой мысли о том, что, дескать, все пропало, и ничего не исправишь.

И что же делать? Как горько жить с чувством беды за спиной, ошибочных разных поступков наших. Я бы хотел сегодня, чтобы мы попытались извлечь пользу из своих падений, пользу из своих ошибок, научились превращать минус в плюс. Добрый день, друзья!

Ну, вот так вот, да, мне кажется, что об этом стоит говорить, потому что все люди живут с большим или меньшим грузом переживаний о том, что все могло бы быть иначе, но вот как-то оно не сложилось, что вот вроде бы обещала жизнь больше, чем я достиг, и многие таланты закопаны, многие ненужные слова сказаны, нужные не сказаны.

«Со мною вот что происходит — совсем не та ко мне приходит», — помните такое у Евтушенко? В общем, не те люди, не те дела, не те занятия, а время-то течет, и ресурс ограничен. И вот надо научиться, очевидно, правильно относиться к горечи прошлых ошибок, извлекать из них пользу.

Меня натолкнула на этот разговор одна фраза Дмитрия Сергеевича Лихачева. Он говорил: «Я с большим восхищением смотрю на фигуристов, — видите, отовсюду можно пользу извлечь, — когда они выполняют какую-нибудь обязательную программу или какую-то свою особенную и вдруг падают.

Но музыка звучит, и номер нужно доиграть. И они поднимаются, понимая, что уже все, медали не будет, но они доигрывают программу до конца, может быть, еще раз падают, и опять встают, и опять катаются, потому что нужно доиграть до конца программу.

Нельзя сказать: «Ай, все. Я пошел», — то есть упал, встал, перелез через бортик и пошел. Нельзя. Надо доиграть до конца. Это мужество людей меня всегда восхищало. И я думаю, что нужно это и к жизни применять».

То есть падение — это не убийство, это не конец. Это лишь повод подняться. А потом, можно приобрести огромный багаж неких знаний о жизни, о мире и о людях, благодаря тому, что ты падал. Вот я бы хотел, чтобы мы, так сказать, перечеркнули минус и превратили его в плюс.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Галина. Я студентка, учусь на инженера. И мой вопрос заключается в следующем: могут ли ошибки, которые мы совершаем, являться промыслом Божиим, или все-таки какая-то часть из них — это результат, прямое следствие именно наших мыслей, помыслов и действий?

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, человек не может не ошибаться. Как, там, латиняне говорили? Humanum errare est, то есть человек — это существо ошибающееся. Прямоходящее, одаренное словом, умелое, и ошибающееся, и смертное. Если бы мы кратко выразили, кто такой человек, мы бы сказали: «Это существо разумное, и смертное, и ошибающееся, в отличие от Ангела, который разумен и бессмертен».

То есть мы не можем не ошибаться. И нужно уже потому спокойнее относиться к своим ошибкам, потому что перфекционисты страшно мучаются совестью от любого пятнышка на костюме. Понимаете, есть люди — перфекционисты, это как бы обратная сторона гордости. Они страшно мучаются от всякого маленького изъяна, как бы не понимая того, что человек не может творить стопроцентно чистых вещей.

Я видел неоднократно в разных городах хорошо отремонтированные старые дома, в которых оставляют кусочек какой-то неоштукатуреной, неотремонтированной старой кладки или старой штукатурки. Я раньше думал, что это делают для того, чтобы мы видели как бы исторический фон, каким это здание было раньше, но, оказывается, не только для этого.

Оказывается, есть такая древняя мудрость: «Делая что-то, оставь несделанным маленький кусочек, потому что все хорошо и до конца делает только Бог, а человек до конца делать ничего хорошего не может. Оставь маленький изъян».

Некоторые восточные ремесленники, занимаясь, например, чеканкой или лепкой, специально вдавливают оттиск своего пальца, например, на ручке кувшина и так его и обжигают с этим таким изъянчиком. «Для чего ты это делаешь?» — «Потому что нельзя гордиться. Только Бог делает все без ошибок». Человек должен немножко, знаете, подкузьмить.

Вот перфекционисты этого не понимают. Они хотят, чтоб все было глянц, «на Ятъ». Они поэтому гордятся, обижаются на Господа и ссорятся с людьми. А Бог, конечно, знает про наши ошибки. Поскольку мы не можем не ошибаться, то Он, безусловно, вписывает нашу историю в Свои большие планы, предполагая, что мы многое сделаем не так.

Только я бы хотел, чтобы мы разделяли ошибки и грехи. Если, скажем, в школе мальчик или девочка из портфеля своего товарища вытащил без спроса, например, учебник, то это воровство и грех, это не ошибка. А если, например, тебя спросили о чем-то, и ты ошибся, и ты думал, что ты знаешь, а оказалось, ты не знаешь этого, или ты, например, пошел по жизни не тем путем, это не грех, это ошибка, и нужно разделять их.

Конечно, Господь Бог знает, что мы ошибаемся, что мы кучу вещей делаем именно из ошибочных, неправильных намерений. Например, люди женятся не на том человеке или не за того выходят замуж — они ошибаются, это ошибка. А почему? «Потому что он был красивый, и я думала, что он хороший», — ошибаются люди.

Или: «Он уже был женат, но потом он полюбил меня, бросил свою первую жену и женился на мне. Я думала, что он полюбил меня навсегда, но меня он тоже бросил и женился третий раз». То есть это изначально было ошибкой, потому что, кто бросил кого-то раз, тот, наверное, бросит кого-то еще раз. Это ошибка.

Вот давайте будем отличать ошибки и грехи. И то, и то является падением. Господь, безусловно, знает это все, и Он не может нам не разрешать ошибаться. Конечно, Он отпускает нас на волю, и мы совершаем различные вещи, которых можно было бы не совершать.

И Он вписывает это все в планы исторические, в планы мегаистории. Исходя из этого, Он с нами общается. Он, собственно, и пришел на землю к ошибающимся, согрешающим, помраченным, потемненным людям.

Вот относительно Христа, например, много же людей ошибается. То есть некоторые просто о Нем не думают, некоторые думают, что Он был просто хорошим человеком, типа Лао Цзы или Конфуция, а некоторые думают, что Он обманщик, что Он никакой не мессия.

Они думают, что Он волшебник и колдун — ошибаются. А некоторые думают, что Он пророк, но не Бог. И мало ли чего про Него думают, то есть ошибаются. Он позволяет нам ошибаться? Позволяет. Уж на Него-то сколько говорят всякой всячины, а Он не обижается пока что еще.

Ну, потом, конечно, Он обидится, потом придется отвечать за все эти ошибки, но пока что Он довольно милостиво относится ко всем и от нас этого ждет. Люди не могут не ошибаться. Другое дело, что потом нужно выводы сделать из каких-то шагов, уже научиться.

Что такое «искусство», собственно? Вы помните, что это однокоренное слово к слову «искушение». Искусный и искушенный — это одно и то же. Искусный человек — это человек, который много-много раз сделал одно и то же и стал мастером. Он превращается в мастера по мере долгого испытания, по мере долгого повторения.

Сколько лет нужно пилить волосиками конскими по этим струночкам скрипочки! Если бы это был дуб, уже перепилил бы его несколько раз. Вот он пилит, пилит, для того чтобы достичь виртуозной игры. А потом, когда он уже испытан, искушен в этом, тогда он уже мастер, появляется искусство.

То, что мы делаем один раз, не может быть хорошо. То есть мы не можем научиться чему-нибудь, когда мы делаем что-либо один раз или два раза. Нужно делать 102 раза, тысячу раз и еще 2, и тогда получается искусство. Так что вся жизнь из этого состоит.

Мы должны приобретать опыт, в том числе и опыт ошибок. Как, там, у Пушкина?

       О, сколько нам открытий чудных

       Готовят просвещенья дух,

       И опыт, сын ошибок трудных,

       И гений, парадоксов друг.

То есть опыт — это сын трудных ошибок. Любой человек, который опытен в чем-то — в копании колодца, в воспитании детей, в строительстве домов, в переводе книг с языка на язык, там, где есть опыт, этот опыт всегда сын ошибок трудных.

Кто не ошибался, тот, видимо, ничего не делал. А кто что-то делал, тот, конечно, ошибался. А как иначе? И нужно правильно к этому относиться. Не нужно кричать: «Караул! Я ошиблась!» — когда женщина первый раз в жизни варит борщ. Ну, ясно, что она сварит какое-то месиво, которое есть нельзя, но это первый раз. А второй раз она сварит уже что-нибудь такое, что уже можно курам дать, а третий раз муж уже облизнется и скажет: «Ну, молодец».

То есть надо быть готовым к ошибкам. А как иначе ты научишься, если ты не умеешь? И на первый раз ты не научишься. И так везде, так во всем. Так что давайте будем отличать ошибки и грехи. Иногда они вместе, иногда это все одно и то же, а иногда это разное.

И, конечно, Бог знает это и говорит нам какие-то Свои утешительные слова: «Да ладно, вперед. Давай, давай». Двигайтесь вперед без страха и не тормозите на каждой ошибке. То есть ошибки неизбежны у человека. Только у ничего не делающего человека не бывает ошибок.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Мария. Я студентка, занимаюсь музыкой, фольклором. Скажите, пожалуйста, какой человек более надежный в глазах Божиих — тот, который никогда не падал, не совершал серьезных грехов, или тот, который падал, ошибался, но потом каялся и снова вставал и приходил к Богу?

Прот. Андрей Ткачев: Вот мне кажется, второй человек — это есть некий общий путь для всех людей, за редким исключением того малого числа людей, которые помещаются в первую категорию.

Господь говорит Петру: «Дам тебе ключи от Царства Небесного». И часто его так и изображают — таким райским ключарем, то есть стоящим с ключами у ворот, как бы впускающим или не впускающим людей в райские двери.

Эти ключи Господь Бог дал человеку, который однажды от Него от страха отрекся, который сильно согрешил, для того чтобы Петр не гордился, и чтобы он смотрел на грешника глазами кающегося человека.

Люди, которые не грешили, или которым кажется, что они не грешили, то есть которые думают о себе, что они не согрешили, они бывают ужасно жестокими, ужасно непонятливыми. Они не сострадают человеческому падению, они бывают ригористичны.

Вам знакомо такое слово — ригорист? Он такой как бы: «Ая-яй-яй!» Помните, у Полунина была такая интермедия: «Ай-яй-яй, — один клоун другому говорил, — низзя». Мол, я же вот не грешу, и вы не грешите. Они совершенно непонятливые люди, на самом деле, как богатый не понимает бедного, как сытый голодного не понимает. Говорят же: «Сытый голодного не разумеет».

Одна богатая барыня читала газету и говорит: «Что это — какие-то голодные люди бунтуют на улицах? Чего они бунтуют? Неужели им трудно позвонить в колокольчик, чтоб слуга принес им поесть?» Понимаете, степень непонимания богатыми бедных достигает таких критических масштабов.

А не грешивший человек, у которого шкура не осмоленная, совершенно не понимает, как это можно упасть, подняться, плакать, каяться. «А что это вы, понимаешь, тут грешите?» Это какие-то страшные люди. Зато человек, который сам знает, что такое грех…

Как говорил Кукша Одесский: «Я сам грешник и грешников люблю. Кающихся грешников я люблю, я сам такой». Мне кажется, не то, чтобы они приятны Богу… Как Павел пишет: «Согрешили все, и все лишены славы Божией».

То есть мы должны были быть другими. Мы сейчас находимся в униженном состоянии, то есть мы слабы, стыдны и смешны без одежды. Мы беспомощны на открытом воздухе, в течение суток мы должны прятаться под крышу в теплом помещении, иначе мы умрем просто-напросто, если останемся под этим чистым небом хотя бы сутки, двое или трое.

Мы не можем жить на воздухе, нам нужно теплое помещение, потому что мы немощны. Мы не можем шаг ступить, чтобы чего-нибудь не набедокурить. И те, которые знают это, они сострадают человеку, потому что они за собой такое же знают. Поэтому, безусловно, опыт личных ошибок должен сделать человека мягче.

А какая польза от греха? Очень большая — других грешников не осуждать. Если ты сам знаешь, что ты грешник, глупец, там, не знаю, паршивец, то ты будешь немножко сдержанней по отношению к конкретному паршивцу, конкретному грешнику, конкретному глупцу.

Ты же тоже не умным родился сразу. Как-то тебе помогли, какая-то книжка, какие-то люди, какое-то внутреннее озарение от Господа Бога, значит, это и к ним тоже придет. То есть опыт личных ошибок делает нас стопроцентно мягче, если у нас есть совесть, конечно.

Потому что есть люди, которые сами грешат, но других при этом осуждают. Вообще потешные ситуации бывают, люди обычно осуждают других людей именно за то, в чем сами виноваты. Так, например, вор…

Ну, воровская душа — это тот, которому вечно мало, и который завидует и думает: что бы такое потянуть? Для того чтобы быть вором, необязательно по карманам лазить, можно иметь воровскую душу. Те, у которых воровская душа, они вечно рассказывают всем о том, что все кругом воруют.

Как только с вами завел разговор человек: «Слушай, везде воруют. Чиновники воруют, во власти воруют, в больницах воруют», — перед вами чистый вор. То есть у него воровская душа, ему вечно мало, и он завидует — почему не я? Это единственный мотив. Если человек развратник, он только и говорит: «Слушай, кругом разврат. В школах разврат, по телевизору разврат».

А чистому все чисто, то есть чистый человек как бы не замечает этого всего. Оно есть, оно есть рядом, но он, даже когда смотрит на это рядом, даже тогда этого не замечает. А этот все замечает, потому что оно у него в душе. Оно у него ушами лезет, ноздрями лезет, все, что в нем сидит, и он только об этом и говорит.

Поэтому для развратника все развратники, для вора все воры, для властолюбца все к власти лезут. «Чего же все лезут к власти? Ладно бы я уже полез, нет, все лезут почему-то». Вот в чем какой-то странный фокус, когда люди именно в том, в чем виноваты, осуждают окружающих.

А ошибки должны научить человека быть терпеливее, снисходительнее. Это великий плюс, когда, например, к старости человека уже трудно чем-то удивить. Когда вы старику рассказываете какую-то историю, скорее всего, он скажет: «А, да, это я уже давно знаю, что такое бывает. Я видел такое не раз». Молодому все впервые как бы, а старику уже как бы…

Вот к старенькому священнику почему хорошо на исповедь ходить? Его вообще невозможно удивить грехами. Это к какому-нибудь молодому, горячему придешь и начнешь говорить ему: «Я, там, то-то и то-то», — а он: «Что? Как Вы смели? Как Вы могли? Да как Вас земля носит? Да что Вы позволяете себе?»

А старенькому что бы ты ни рассказал, он: «Да, да. Ну, бывает. Да, бывает». — «Да?» — «Ну, в принципе, да. И это бывает». То есть хорошо к старенькому ходить. Вот не хватает стареньких священников. Это очень милое дело.

У нас же дедушек не хватает, а бабушки как-то вроде есть. Бабушки с детьми возятся, а дедушки не возятся. Дедушек не хватает, а к дедушке хочется на ручки, на коленки. У него борода хлебом пахнет. Короче, дедушек не хватает. Вот люди идут к стареньким священникам, как к дедушке.

Это классно, это хорошо. И его ничем не удивишь, потому что он все это помнит, все это знает, по себе и по другим. Вот великая польза от ошибок — никого не осуждать.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Надежда, специалист в банковской сфере. Вы цитировали Пушкина, и я вспомнила слова Леонардо да Винчи. Он говорил, что мудрость — это дочка опыта. И мы знаем его не только как великого художника, но и как математика, и физика. Он очень много проводил опытов, и он не отчаивался.

Вот как нам, простым смертным, не святым… Допустим, он имел страсть, и я не могу, пытаюсь понять, почему он делал эти опыты, почему он не отчаивался. Как нам, простым смертным, иметь какую-то…

Прот. Андрей Ткачев: А почему Вы думаете, что он не отчаивался?

Вопрос: Ну, все-таки он стал великим, он не бросил свое дело.

Прот. Андрей Ткачев: Он трудился много.

Вопрос: То есть, получается, труд — первое, что может во главе угла стоять, ну, не успеха, а мастерства?

Прот. Андрей Ткачев: Успех — это очень сомнительная категория. Вы знаете, что Вивальди забыли сразу после смерти и заново открыли его только после Второй мировой войны, а Баха забыли тут же после смерти и открыли его заново, как будто впервые, лет через 200? И многих великих забывали тут же после смерти, а при жизни на них смотрели, ну, как на соседа.

Допустим, Бах был органистом в Лейпциге в церкви Святого Фомы всю жизнь, и он в воскресенье играл на мессе, на Литургии на органе, а вечером на вечерне на органе играл, и простые крестьяне приходили Баха послушать.

Сегодня, наверное, все концертмейстеры мира, все композиторы мира отдали бы 5 лет своей жизни, если бы можно было прийти в церковь Святого Фомы, посидеть на лавке и Баха послушать. А тогда приходили простые крестьяне и слушали.

А Моцарт вообще любил играть для бедных людей бесплатно. Шел со скрипочкой по городу, собирал вокруг себя толпу людей и играл. Кто знал, что это Моцарт? Думали, что какой-то пацан красиво играет. А потом они все поумирали.

У Моцарта даже могилы нет. Его похоронили по третьему разряду — в общей могиле без креста и памятника, то есть место его погребения неизвестно. На его могилку нельзя прийти и положить цветы, потому что неизвестно место его погребения. А потом уже пооткрывали их заново.

Поэтому известность — это вообще ни о чем. Вот, например, Пастернак лежит в Переделкино, и его барельеф, и написано «Пастернак». А рядом какой-то огромный памятник из черного гранита с какими-то золотыми буквами, какой-то большой, сложносочиненный, и там какая-то большая фотография, и написано, типа, писатель такой-то, такой-то.

И написано: «Люди, я жил, я думал, я помнил, я творил. Не забывайте». Куча текста какого-то. А тут «Пастернак». Одно слово, и всем все ясно. А там много текста, и никто не знает, что написал этот человек. «Пусть с Богом почивает, дай Бог Вам быть в раю», — ну, такая известность.

А что такое известность? Идешь, например, по старому кладбищу, и видишь: «Известный писатель Мармышкин». Кто он такой? Да его историки литературы не помнят, а он при жизни был известный писатель.

Когда он умер, так и написали: «Известный писатель, литературное светило Кондратий Сильвестрович Мармышкин». Кто он такой? Что такое известность? Это чепуха какая-то, это вообще не категория. Потом отчаяние, трудолюбие.

Вообще не берите пример с Леонардо. Леонардо — это жуткий человек. «Я очень боюсь Леонардо», — помните, говорит у Тарковского в «Жертвоприношении» главный герой. У него висит репродукция одной из его картин.

Вообще это посредственный художник, раздутый после смерти непонятно, за что. Нет никакой тайны в улыбке Моны Лизы, ну, нет там тайны никакой. У него страшные картины на евангельские сюжеты, например, «Мадонна в гроте», которая в Лувре висит. Это страшная картина.

Вы когда-нибудь видели картины Врубеля? Он к смерти все бесов рисовал. Когда у него были карандаш и бумага, он всегда непроизвольно рисовал бесов. У него все время выходили бесовские рожи, рожи, рожи, какие-то грустные бесы, грозные бесы, бесы с такими большими глазами, бесы, приходящие к Тамаре, бесы, уходящие от Тамары.

Он помешался на этих бесах, он везде их рисовал. И когда он рисовал Ангелов, у него тоже выходили бесы. У него есть такая картина «Ангел молитвы». Там идет ангел с такой рожей страшной, у него свечка и кадило. Он, конечно, в стихарь одет, как бы с крылышками, вроде бы со всеми атрибутами Ангела, а лицо у него беса, потому что Врубель не мог Ангела нарисовать, он бесов все время рисовал.

И иконостас он рисовал страшный, и церкви расписывал ужасно. В Киеве он расписал Кирилловскую церковь просто жуткими какими-то росписями. Они, конечно, имеют историческую ценность, ибо, конечно, это Врубель, но это ужас какой-то. С духовной точки зрения это какие-то страшные росписи, у меня просто слов не хватает.

Вот точно так же писал и Леонардо. У него Богоматерь ужасно изображена, младенцы с какими-то злыми улыбками. И картин-то написал всего раз, два, три, и все. И гордый был, как демон.

Он всех людей называл наполнителями нужников, у него была такая кличка для человечества. Он говорил: «Все люди кругом живут только для того, чтобы покушать и сходить в туалет. У них больше нет никаких функций. Это наполнители нужников, это не люди, это отребье». Он так про людей обычно высказывался.

Он был гордецом, человеком антихристианского духа, врагом Церкви, сознательным гомосексуалистом, человеком, который брался за все, что видел. Тут он парашют придумал, тут он какие-то крылья изобретал, тут он что-то нарисовал, а на самом деле, ничего он не сделал. Он ничего не сделал великого, Леонардо ничего великого, в принципе, не сделал. Это просто один из ренессансных людей, это человек-титан.

Такие люди были переполнены гордыней, они хотели заниматься всем сразу и все сразу понимать — и механику, и инженерное дело, и алгебру, и астрологию, и космос, и физику, и химию, и живопись, и при этом всем они отказывались от христианской веры, просто жизнь была такая, что от нее далеко не убежишь — кругом церкви, священники, монахи, верующие.

А это были такие гордые гении, поэтому это самый неудачный пример — с Леонардо. И такие грешники — они все отчаиваются, на самом деле. Все богоборцы находятся в отчаянии. Кипучая энергия богоборцев — это обратная сторона отчаяния. Это праведник может спокойно ручки сложить и сидеть на лавочке.

Откуда такая энергия у грешников? От больной совести. Им нужно куда-то бежать, что-то делать. Надо весь мир перевернуть, потому что у него в душе покоя нет. Вот откуда секрет этой работоспособности, этой вечной занятости. «Делаю то, делаю то, делаю то — все делаю сразу», — потому что на месте не может сидеть человек.

Приглядывайтесь к тем, кто спокойно сидит на месте, и хорошо ему, и он никуда не бежит. Может быть, у него есть какая-то тайна.

Дорогие братья и сестры, мы сегодня разговариваем об ошибках и о попытках превратить печальный опыт в личное сокровище, то есть о пользе от ошибок.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Сергей. Я аспирант кафедры психологии из Беларуси, город Минск. Скажите, вот есть такая мысль, предположение, что Господь наперед знает наши ошибки и грехи. Что Вы об этом думаете? И второй, параллельный, вопрос: какова тогда мера и степень нашей ответственности в этом случае?

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, если бы Бог чего-то не знал, Он не был бы Богом. То есть, если бы Бог не знал чего-то или не мог чего-то, то Он не был бы Богом. Потому что одно из свойств Бога — это всемогущество, всеведение и так далее. Другое дело, что граница нашего разума на каком-то этапе останавливается, и мы перестаем понимать вот эти тайны Божии.

Как говорит Иоанн Дамаскин, в вопросах веры есть некоторые вещи, которые можно понять и правильно изложить. Дальше начинаются вещи, которые можно понять, но невозможно изложить, они не вмещаются в слово. А еще дальше начинаются вещи, которые невозможно ни понять, ни изложить, то есть Бог бесконечен, а человек ограничен.

Поэтому Бог знает все, в том числе и про нас. Но это не значит, что мы лишены ответственности за свои поступки. Мы-то не знаем про себя ничего. Нам даны заповеди и законы жизни, уставы, законы и заповеди, и мы должны их исполнять. В зависимости от того, исполняешь ты их или не исполняешь, будет твое будущее.

Конечно, Господь знает все наперед, но здесь наша мысль изнемогает. Как существо из воска не может близко приближаться к огню, так и человеческий ум, приближаясь к Богу, начинает таять постепенно, и на каком-то этапе он просто замолкает и говорит: «Дальше я не понимаю».

То есть нужна граница понимания у человека. Умный человек должен всегда себе ставить границу понимания, и если он этого не понимает, он просто глупый, потому что гармония и разум очерчивают границу. И ты должен признаться себе: «Вот дальше я уже не знаю, дальше я не понимаю».

Что делал Бог до творения мира? Не знаю, даже думать не хочу. Как будут находиться в раю праведники, которые видят, что грешники в аду? Не знаю, понятия не имею, пока не имею понятия об этом. Потом узнаем, пока что нет.

То есть надо ставить границу понимания. Это та вещь, на которой разум начинает замолкать и изнемогать, то есть мы этого не можем знать, и слава Богу. То есть, есть некие границы, за которые мы не заходим, просто потому, что мы не можем.

На одном из духовных соборов еврейских мудрецов до Рождества Христова евреи поставили такой вопрос: «Что лучше — родиться или не родиться?» Они занимались такой высокой теоретической наукой и ставили такие очень большие, глубокие и страшные вопросы.

С одной стороны, вопрос праздный, потому что мы уже родились. Этот вопрос ставят только те, кто уже родился, нерожденные таких вопросов не ставят. Следовательно, раз ты уже родился, значит, чего вроде бы и спрашивать? Живи себе и живи. А некоторых заинтересовало, а что лучше — родиться или не родиться?

Знаете, что они сказали? Лучше не родиться. Но, раз уж мы родились, мы обязаны исполнить заповеди. Такой парадоксальный ответ. То есть, с точки зрения возможного попадания в ад, с точки зрения перенесенных страданий в жизни…

Если бы я выбирал, например, я бы не хотел родиться, и многие бы так сказали. Некоторые сказали бы: «Я бы опять родился и все прожил бы заново». Ну, это бывает в интервью. «А вот скажите про Вашу жизнь». — «Если бы я мог, я бы опять прожил именно эту жизнь, которую я прожил».

Какой страшный ответ! Если бы я мог, то уже с нынешними мозгами я бы прожил свою жизнь совершенно по-другому. Конечно, по-другому, а как иначе? Ты же прекрасно отдаешь себе отчет, сколько времени ты потратил даром, сколько вещей ты сделал, которые нельзя было делать или не надо.

Так что такие серьезные вопросы, как Вы задаете, задавать можно, ясным образом понимая, что бывает такой вопрос, на который нет ответа, и слава Богу.

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Меня зовут Александр. Работаю ведущим. Вы сказали, что ошибки могут быть связаны с грехами. Иногда ошибки не связаны с грехами. Есть ряд профессий, например, врач, диспетчер, и в мировой истории, например, капитан «Титаника», от ошибки которых зависит жизнь многих людей. Совершая эти ошибки, как людям с такой профессией дальше жить?

Прот. Андрей Ткачев: Да, правда. Действительно, Вы правильно назвали, там оно уже все перепутывается, ответственность твоя за людей, если ты находишься на ответственной должности, врач, например.

Вот я помню, тему игромании когда-то освещали по телевизору в какой-то передаче публицистической и пример такой приводили. Молодой доктор шел на ночное дежурство, хирург, и зашел в салон. Он просидел там очень долго, потратил много денег и выпил с горя, потому что сильно проигрался, и с опозданием на работу пришел.

И когда к нему привезли ночью какого-то больного для срочной операции, он его зарезал, потому что руки дрожали, он был вообще в расфокусе, ну, знаете, такой. И он был не в том состоянии, в каком должен быть хирург при совершении операции.

Он убил человека. Это уже не ошибка, это уже преступление. То есть должностные ошибки, как правило, являются и преступлениями, а соответственно, и грехами, потому что они рикошетом бьют по большому количеству людей, то есть ошибка капитана, ошибка командира в армии, ошибка главнокомандующего, или командующего фронтом, или командира дивизии.

Вот повел человек не туда и завел в болото или на минное поле, ошибся, карту не прочел, не заметил какие-то условные значки, не обратил внимания. То есть, да, действительно, вот это уже другое совсем.

Соответственно, для того чтобы нам жить более-менее безопасно, необходимо тщательнейшим образом относиться к своим служебным обязанностям. Это нужно воспитывать в людях. Вот эту немецкую педантичность, которой у нас напрочь нет, нужно воспитывать, по крайней мере, в людях, которые садятся за руль и везут людей, водители автобусов, скажем, или пилоты гражданских суден.

Помните, разбился самолет с нашими детками где-то в Швейцарии по ошибке диспетчера? Диспетчер пошел кофе попить, оказывается, просто-напросто. Он отлучился на некоторое время от этого пульта диспетчерского, что-то там сбил, какую-то настройку. У него запрашивали с борта информацию, а он отлучился зачем-то куда-то.

Он не злонамеренно это сделал, он их не сводил в небе специально, чтобы они столкнулись, он просто ошибся, и это стоило жизни огромному количеству детей и порванных сердец еще большего количества взрослых, оставшихся на земле.

Поэтому, да, здесь нужно, друзья мои, всем тем, кто работает с людьми в медицине, в педагогике, в армейской сфере, в сфере юриспруденции, да даже, в общем-то, и в строительстве том же, потому что можно с нарушением технологии построить какой-нибудь дом, и он завалится через пару лет, погребая людей под собой.

То есть в работе наши ошибки могут быть преступлениями. И вот нам, мне кажется, нужно всячески воспитывать в человеке усидчивость, скрупулезность, дотошность и такую правильность, методологическую правильность в исполняемом деле.

Это задача целого народа, потому что это задача выживания, иначе мы просто будем пропадать, и разбиваться, и не доезжать до места назначения, и умирать под хирургическим ножом. Да, спасибо за этот вопрос. Это уже не просто ошибки, это уже преступления, за это можно в тюрьму сесть.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Дарья. Я студентка 4-го курса. У меня такой вопрос…

Прот. Андрей Ткачев: На кого Вы учитесь?

Вопрос: На экономиста. Очень часто мы видим, что другие люди совершают ошибки, и тем самым хотим как-то предостеречь их от того, чтобы они что-то не делали. Но реакции бывают разные: кто-то соглашается и как-то прислушивается к тебе, а кто-то отказывается. Вот как сделать так, чтобы, с одной стороны, помочь человеку, но и не обидеть, не задеть его?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, во-первых, нужно точно знать, что ты говоришь ему нужные слова. Например, подруга хочет встречаться с каким-то человеком, про которого ты обладаешь информацией о том, что он какой-то опасный, страшный, в любом случае, неполезный для него человек.

Если ты в этом твердо убеждена, и твоя информированность достоверна, тебе, конечно, нужно спасать ее и говорить ей об этом. Но, скорее всего, она тебя не послушает. Если она находится в каком-то романтическом состоянии, она будет верить в свое, а не в твое.

Ну, что ж, раз сказал, два сказал, и потом надо устраниться. То есть, после даже не трех, после двух увещаний нужно делать шаг назад. Даже в разговоре с еретиками, апостол Павел говорит, что после двух увещаний нужно заканчивать разговоры.

В этих случаях тоже нельзя надоедать человеку, нужно оставить ему его свободу. Человек должен быть судим по закону свободы, по закону любви и свободы. Он волен делать все, что хочет. То есть человеку Бог разрешил делать все, что он захочет, при условии, что он за все это ответит.

Как пишется у Екклезиаста: «Веселись, юноша, и ходи по путям сердца твоего, но знай, что за все это Бог приведет тебя на суд», — почти дословно. «Веселись, юноша, и ходи по путям сердца твоего». Какие пути у сердца веселящегося юноши? Самые скользкие дорожки. Куда может пойти веселящийся юноша по путям своего сердца? В известные места по известному направлению.

Там есть несколько вариантов, которые очень легко называются. Он говорит: «Веселись, ходи, куда хочешь, юноша, и делай, что хочешь, в конце концов, но знай, что за все это Бог приведет тебя на суд».

Поэтому и Вы можете остерегать человека. Но, видите, в делах амурных люди не будут слушаться, они будут слушаться сердца. Говорят: «Дай сердцу волю — заведет в неволю». В этих состояниях оно подвержено ошибкам. «Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад!»

Потом, она может подумать, что Вы ревнуете, или что Вы сами какие-то планы имеете, допустим, если мы эту ситуацию рассматриваем, поэтому здесь такая скользкая вещь.

Если ты желаешь человеку добра, надо быть уверенным, что ты прав в своих советах, что ты непристрастен. Когда ты беспристрастно говоришь истину, то ты должен чувствовать, что тобой движет не зависть, не гнев и не какая-то страсть и эмоция, а переживание о человеке и истина.

Но это в любом случае трудно. Если бы можно было человека легко словом удержать от неправильного поступка, если бы это было можно! С утра до вечера Евангелие кричит на всех перекрестках о том, чтобы люди покаялись, исправились.

Об этом говорили пророки. Премудрость вопит на площадях: «Кто безумен, приходи ко мне. Ешьте мой хлеб и пейте мое вино. То есть оставьте безумие и живы будете». С утра до вечера, как говорит Библия, премудрость вопит на площадях и зовет к себе всех безумных, но безумные как не шли, так и не идут, они не исправляются от слов.

Иногда люди похожи на вьючных животных, которые исправляются только от палки, и даже от палки не исправляются, просто терпят палочные побои и продолжают делать свои дела.

Амвросий Оптинский говорил, что человек настолько неисправим иногда бывает, что, если вот будет деревня, и в деревню войдут какие-то злоумышленники, вооруженные враги, и начнут вешать всех постепенно в каждом доме, и на одном конце деревни они будут вешать уже, а на втором конце деревни грешить не перестанут. Они скажут: «До нас еще нескоро дойдет».

Это то, почему Бог утаил от нас день нашей смерти, например. Потому что, если бы мы знали день нашей смерти, я вас уверяю, нашлось бы миллион лукавцев, которые бы сказали: «Буду грешить прямо за полчаса до смерти».

Даже в последний день человек еще придумает себе какое-то греховное удовольствие и скажет: «Да еще 5 часов осталось, подожди еще. Да еще 3 часа осталось». До секундочки будут оттягивать. Поэтому не надо знать человеку, потому что он неправильно распорядится этим.

То есть неведение в данном случае есть благо. Мы-то думаем, что не знать — это плохо, а знать — это хорошо. Это ошибка, это, кстати, ошибка. То есть мы-то думаем, что, когда ты не знаешь, это плохо.

Почему у нас есть целая эпоха просвещения, всякие учения о духовном знании? Дескать, знаешь — хорошо, а не знаешь — плохо. А я вам скажу вот что: иногда не знаешь — это еще лучше, чем знаешь. Есть такие знания, которые нельзя знать. Как только ты их узнал, твоя жизнь закончилась.

Есть сокровенные знания, есть страшные знания. То есть то, что я ничего не знаю о многих вещах, делает мою жизнь нормальной. Я не знаю дня своей смерти и, в принципе, пока живу. Но, если я буду знать, моя жизнь превратится в сплошное ожидание и приготовление. Это будет другая жизнь.

То, что мы не знаем, о чем думает наш ближний, собеседник, человек, стоящий рядом, это же благо. Если бы мы только знали, о чем думают люди, мы бы от них убежали, как от прокаженных. Мы бы не смогли никого любить, потому что мы бы знали, какие черви копошатся в голове рядом стоящего человека. И то, что мы не знаем этого, это великое благо.

Мы можем и обняться, и поцеловаться, и вместе кофе попить, и поболтать, и в кино пойти. Мы просто не знаем, что в нас живет, насколько мы токсичны, радиоактивны внутри. То есть не знать — это великое благо, а люди даже этого не понимают. Они настырно хотят вырвать какое-то знание, у Господа Бога узнать. Он запрещает: «Не ходи».

Есть такая еврейская притча о четырех мудрецах, которые достигли комнаты сокровенных знаний. Давайте себе представим, что есть некие сокровенные тайны, как бы все про все. И вот четыре человека в нее залезли. Один из них закончил жизнь самоубийством, один отказался от Бога, один умер на месте, и только четвертый зашел и вышел с пользой для себя и окружающих.

Это некая притча такая о тех, кто познал тайны. Познание тайн — для некоторых это просто убийство, то есть ты узнал и умер. У Альмодовара есть фильм «Все о моей матери». Ты узнал все про свою мать и умер тут же. Ты же ничего не знаешь про свою мать, и про своего отца не знаешь ничего.

Самые важные этапы жизни наших родителей совершились тогда, когда нас еще не было. Нас не было, а они уже были. Первый поцелуй, первая любовь, первая прочитанная книжка, первая выкуренная сигарета, первая рюмка алкоголя, первое путешествие, первая ошибка, первое воровство, первая ложь — это все было до нас.

Нас не было, а это все у них уже было. Они уже прожили огромную жизнь, когда мы зачались и родились, и мы про них ничего не знаем. Мы, может быть, знаем только с того момента, когда мы уже были.

Мы помним папины руки, помним мамину песню, вкус маминых голубцов, но самое важное в их жизни мы не знаем. Вдруг узнаешь, не дай Бог, и жить не захочешь. Не надо тебе этого знать, тебе этого знать не надо. Понимаете, какая страшная вещь вообще — знание.

Дорогие братья и сестры, мы сегодня говорим об ошибках. Как всегда, начинаешь с одного, а переходишь к другому. Это очень обширная тема. Присоединяйтесь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Елена. Я закончила фармацевтический факультет медицинской академии и сейчас занимаюсь регистрацией.

Прот. Андрей Ткачев: Скажите нам, пожалуйста, нас травят лекарствами или не травят?

Вопрос: Ну, ошибки бывают.

Прот. Андрей Ткачев: Бывают.

Вопрос: Мой вопрос, наверное, немножко такой практический. Если человек уже совершил ошибку, то как не впасть в отчаяние? Как защититься от греха уныния, которое, наверное, неизбежно следует за ошибкой? Может быть, о чем-то подумать, что-то почитать?

Прот. Андрей Ткачев: Да, конечно, не ешьте себя, не удаляйтесь от людей. Великая скорбь требует великого одиночества, и человек, когда начинает скорбеть о чем-то, или о какой-то потере, или о какой-то ошибке, он становится нелюдимым, асоциальным. Ему скучно, и нудно, и противно со своим растравленным сердцем находиться в праздно шумящей толпе.

И это бывает ошибкой, потому что, рано или поздно, поскорбевши, поболевши, нужно вернуться к людям. Нахождение между людьми исцеляет человека. Даже в скорби по умершему ближнему родственнику нельзя дольше, скажем, 40 дней быть вне людей. Потому нужно умыться, побриться и выйти к людям. Нельзя себя долго отсекать от людей, это очень важно, то есть нельзя закисать в унынии.

Потом, вы знаете, нет ничего лучше, чем то, что мы говорим перед причастием: «Яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем».

У нас есть разбойник — это человек, который всю жизнь прожил как одну большую ошибку. У него не было ничего хорошего. Мы, правда, не знаем подробностей его жизни, или он родился в семье разбойников, или его украли в детстве у хороших родителей, или он как-то испортился от чего-то. Но мы знаем, что он разбойник, что поймали его и казнили, собственно, за достойно сделанные дела для казни.

И вроде бы все уже, то есть бандитски прожитая жизнь, позорная, тяжелая, долгая мучительная смерть. Ну, на что еще можно надеяться человеку в этом состоянии? И он первый попадает в рай, понимаете, первый. Раньше Моисея, раньше Елисея, раньше всех остальных.

Соответственно, мы говорим перед причастием каждый раз: «Ни лобзания Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем». То есть, оказывается, даже за два часа до смерти, будучи распятым за преступления, можно найти рай, если ты видишь Христа рядом, если ты перед Христом, со Христом.

Как Серафим Саровский говорил всем приходящим к нему уставшим, обремененным, замученным людям: «Нам нет дороги унывать, радость моя. Христос Воскресе!»

Слова «Христос Воскресе!» можно по-разному произносить: «Христос Воскресе!» — как в храме на Пасху, а можно без крика, без торжества, а просто как информацию: «Ты, это самое, не того — Христос Воскресе! Чего ты унываешь? Христос ведь Воскрес! Если бы не воскрес, тогда все, тогда унывай, а так воскрес». Поэтому разбойник благоразумный нам говорит об этом, и Серафим Саровский говорит: «Нам дороги унывать нет».

Не унывать, конечно, тоже не получается. Надо быть совсем бесчувственным, чтобы нагрешить и не чувствовать этого, ошибиться и не чувствовать. Про таких людей в Библии, знаете, как сказано? Женщина развратная согрешит и не чувствует. Поела, вытерла рот и говорит: «Я ничего не делала», — в ту же секунду.

То есть, есть такие люди, которые, согрешив, ничего не чувствуют. И в момент совершения греха ничего не чувствуют, и по совершении греха ничего не чувствуют. И когда спросишь их: «Ну, как дела?» — они говорят: «Прекрасно. Я без грехов живу». Есть такие люди.

Василий Великий говорил, что у людей совесть свиньи. У него в одной из проповедей есть такие слова: «Если бы у тебя была свиная душа, ты мог бы жить так, но у тебя же душа человеческая». Довольно резкие слова.

Вы не думайте, что я это все с потолка беру. У Святых Отцов есть столько резкостей, прямо таких, как бритва. Они вообще не церемонились ни с кем. Они даже с императорами не церемонились, не то, что с простыми людьми. Говорили, как есть, лупили меж глаз правду-матку, и люди садись на пятую точку от сказанного слова.

Это мы стали такие «сю-сю», как бы чего не вышло. Поэтому нет нам дороги унывать. Гляньте на разбойника и поймите, что, даже за два часа до смерти, будучи распятым и прожив всю жизнь неправильно, можно войти в рай.

Представляете, красота какая, благодаря Иисусу Христу! А мы, понимаешь, унываем. А чего унывать-то? Что, любовь не задалась, еще что-нибудь? Да задастся еще, куда ты спешишь? Все получится. Жизнь только начинается.

Помните, раньше были такие танцы «Кому за 30»? Это же был какой-то страшный порог возраста. Мы в 16 лет думали, какие-то динозавры еще влюбляются, туда же, понимаешь. Куда уже влюбляться после 30-ти? А потом оказывается, что в 60 лет жизнь только начинается, потом ведь оказывается. Как почтальон Печкин говорит: «Не нужно меня из ружья щелкать. Я только жить начинаю — на пенсию ухожу».

Жизнь только начинается у человека в любом этапе возраста, в любом. Вот только в юности очень трудно к смерти приготовиться. В старости более-менее можно, а в юности очень тяжело. Страшно умирать в юности, потому что человек совершенно не готов. Ну, разве что, если чистый, если невинный, если неиспорченный миром, то, может быть, так и надо, но это вообще страшная тема. Ладно.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Максим, 30 лет, из города Химки. Отче, у меня такой вопрос. Возможно, я субъективно вывод такой сделал, но, как я видел, люди иногда, которые приходят к Богу, ближе чуть-чуть становятся, у них как будто бы в жизни начинается какой-то период, когда много ошибок совершается, на ровном месте они начинают ошибки совершать. Так ли это? И, если это так…

Прот. Андрей Ткачев: Когда они обращаются к Богу, начинаются ошибки?

Вопрос: Да, да. И, если это так, какой Вы дадите совет, может быть, как этим людям жить?

Прот. Андрей Ткачев: Я думаю, знаешь, что человек во время обращения, после обращения к Богу переживает такой сложный период переоценки всего прошедшего. Может быть, ему вдруг становится все ясно, это чувство того, что все наконец стало ясным, повязка спала в глаз, оно, может быть, рождает в нем какую-то самоуверенность, что ли.

Я не знаю. Я не очень понимаю то, что ты сказал, потому что, мне кажется, что, когда человек приходит к вере, он начинает меньше ошибаться, хотя, конечно, люди разные.

Вопрос: Я имею в виду ошибки в быту какие-то такие, простые вещи, не жизненные какие-то. Я, например, знал одного человека, который, к чему бы ни прикасался, например, пошел плиту починить, и он ее еще больше сломал. Знаете, мы его так и называли — «Вова-беда». Он пошел машину отвести в другое место, и он ее тоже сломал.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, это может быть не связано с приходом к вере. Такие бывают периоды, когда у тебя действительно все валится из рук, и к чему ты ни прикоснешься, оно все рассыпается. Такое бывает у человека, к сожалению. Это умножение искушений, да, что ли? Может быть, может быть.

Вопрос: Ну, вроде как да. Может быть, слишком высокомерными бывают люди?

Прот. Андрей Ткачев: Может быть, да. Человек может, конечно, какие-то новые грани жизни открывать для себя, когда приходит к вере. Ну, в конце концов, он вдруг узнает, что дьявол есть, и, собственно, на дьявола можно свалить все неудачи. Возникает хорошая такая причина — найден виновник, на самом деле, вот почему все плохо.

Ну, не знаю. Ну, интересно, интересная тема такая, но мы ее сейчас не раскроем. И время у нас, так сказать, исчерпаемый ресурс, и наше время вышло. Как писал поэт:

      Вот и прожили мы больше половины.

      Как сказал мне старый раб перед таверной:

     «Мы, оглядываясь, видим лишь руины».

      Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Да, за спиной у нас много всякого наломано, набедокурено, но самое главное, что мы сегодня сказали, это мы сказали про разбойника благоразумного: за два часа до смерти, проживши всю жизнь неправильно, будучи распятым за грехи достойно и законно, можно все-таки войти в рай.

Так говорит Евангелие. Это, конечно, потрясающая вещь. Поэтому никто пусть не отчаивается. Все должны извлечь опыт из своих ошибок и не осуждать других ошибающихся людей. Ну, и, как говорил старец Амвросий: «Жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение». Спасибо!