Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев:Братья и сестры, здравствуйте! Есть такое понятие — подвиг. Оно не похоже на вот, там, «ура!» из окопа, хотя и это подвиг, конечно. Но оно само по себе связано со словом «двигать», то есть двигать себя на нужные вещи, скажем, утренние молитвы читать, например. Вот не хочется, а читаешь. Это, в общем-то, подвиг. Или, скажем, хотел бы я съесть котлету в пятницу, а вместо этого ешь салат — это маленький подвиг.

Вот мы о подвиге поговорим сегодня. Я бы хотел в широком смысле, в широком таком, да, подвиг. Ну, и, конечно, у нас в гостях современные люди. Здравствуйте, дорогие мои! Здравствуйте! Спасибо, что пришли.

Итак, подвиг, друзья мои. Я хочу говорить про подвиг. Моя душа уверена, что без подвига жизни нет, но подвиг нужно правильно определить. В Петербурге, бывшем Ленинграде, в блокаду действовал, не прекращал действовать Институт растениеводства имени Вавилова. И там хранились сотни тонн экспериментальных образцов зерна, картофеля, пшеницы, ржи, масличных и арахисовых культур, и так далее, и тому подобное.

Норма хлеба была 125 грамм на человека. Люди сидели на сотнях тонн зерна, и ни одной щепотки зерна не было взято из этого семенного фонда. Они поумирали от голода почти все, там было 30 сотрудников.

Те, которые остались живы, они сказали: «Слушайте, что вы нас хвалите как бы? Мы ничего плохого не сделали и ничего хорошего тоже. Мы просто любим свою работу, мы любим свою страну, мы просто трудились. Нам давали пайку, мы ее ели, а это мы как хлеб не воспринимали». Подвиг? Слушайте, ничего себе подвиг! Это архиподвиг — умереть на мешке зерна и не взять оттуда ничего.

Кто сейчас сможет это повторить? Кто, там, на заправке работая, не порывается слить пару литров топлива? Кто вообще, работая где-то, не мажет руки маслом от того, чем занимается? Слушайте, блокада, голод, смерть, водопровод не работает, все замерзло, бомбежки. И в это же время на мешке с зерном сидит красноармеец с винтовкой, охраняет семенной…

Этот семенной фонд потом позволил стране, нашей стране… Советский Союз восстановил сельское хозяйство свое без закупок семенного материала за рубежом, благодаря этим героям, которые поумирали почти все. У них в руках были зажаты зерна арахиса, когда их находили мертвыми за столом. Они их описывали, то есть, как ведет себя зерно в холоде.

Понимаете, что это? Вот я думаю, что, если страна выдержала войну, то не только потому, что за Уралом снаряды штамповали, 24 часа в сутки работали заводы, которые производили самолеты, танки, снаряды, пулеметы, в атаку шли смелые люди, а разведчики работали в тылу врага. Но еще, слушайте, были какие-то вот простые мужики, ученые, которые занимались зерном и не ели это зерно. Представляете?

Вот об этом я хочу с вами говорить, об этом широком подвиге, удивительном, недавно бывшем, и хотел бы, чтоб вы прореагировали на него. Потому что, если нас победят и рабами сделают, то не потому, что у нас оружие будет плохое, а потому, что мы не сможем совершать маленькие подвиги на маленьком месте.

Вопрос: Здравствуйте! Меня зовут Наталья. Город Москва. Я инженер. И хотела заметить такую вещь, что в современном обществе, наоборот, нас учат тому, чтобы жить для себя, жить комфортно, получать удовольствие от жизни, чтобы в нашей жизни не было никакого подвига. Мы должны наслаждаться.

Прот. Андрей Ткачев:Да.

Вопрос: И дети растут, уже впитывая это. То есть, если раньше они видели примеры, как Вы рассказали, то теперь они видят совершенно другое.

Прот. Андрей Ткачев:Я согласен с Вами, Наташа. Я считаю, что вместо идолов, которым раньше кланялись люди… Вот был, скажем, идол Астарты, и евреи кланялись ему. И Бог говорил: «Не смейте делать это, потому что это гнусность». Или был идол какого-нибудь Хамоса, не знаю, ну, кого хочешь, берем греко-римский пантеон.

А сейчас нет этого всего, но идолы же есть, и идол, один из идолов — это идол комфорта. И слоганы современной молодежи — «оттопыривайся», «балдей», «зависай», «расслабляйся», да? Да, это реальный стиль жизни, при котором человеку будет очень трудно застегнуться на все пуговицы, если вдруг сирена завоет.

Жизнь вообще-то — она стоит трудом, а труд — вот встать и пойти, например, окапывать, поливать, подрезать, подкрашивать. Это, собственно, и есть подвиг. И если что-нибудь в жизни не завяло и не умерло, только потому, что кто-то регулярно встает и делает свое дело. Это есть подвиг.

И если мы с вами не будем делать в своей жизни чего-нибудь такого, маленького такого, маленького, но регулярного, такой встаю, зажигаю лампадку, читаю главу из Евангелия и готовлю, скажем, завтрак детям, например, хозяйка, например, да, если я этого делать не буду, то перекосится Вселенная, понимаете?

Стоит только два дня не заниматься домом, и дом зарастет хламом, неделя — пыли в два пальца, месяц — там уже не пахнет человеком, потому что дом, в котором живет человек, там пахнет человеком, «там русский дух, там Русью пахнет». Но когда там нет никого — все, это холодное помещение, в котором нет никого. Вот подвиг — это ежедневные маленькие усилия.

Вы совершенно правильно сказали как бы, вам рожать, вам жить, и вы можете сказать при случае, так, ну, так, так, как агент, тайнус агентус такой, ну, или вам товарищ говорит, например: «По-моему, жизнь — это клевая штука, когда ты вообще, там, зависаешь, оттопыриваешься, вообще расслабляешься».

А ты говоришь, даже в баре, например, и ты ему кричишь на ухо так: «А по-моему, жизнь вообще — она классная, когда ты хоть что-нибудь хорошее делаешь людям сквозь напряжение и силу». Тот: «Что?» — «Пошли на улицу, я тебе расскажу».

Ну, проповедь современная — она именно такая, вот когда ты хочешь донести что-нибудь нормальное до еще не погибшего человека. Не до скотины, не до демона, не до трупа, не до мумии, не до стенки кирпичной, а до человека еще пока что. Ты вот так вот должен орать ему где-то в ночном кабаке в пятницу, там, будешь, накануне субботы, значит, такой.

И потом: «Ну, пойдем, поговорим, да». Ну, если он в силах говорить, то ты ему говори: «А я вот думаю, — уже тихим голосом, — а я вот думаю, понимаешь, что, если я никакому больному лекарств не куплю как бы, ни разу в жизни как бы, то зачем я жил на свете как бы, да?» Он говорит: «Ну, ты дурак!» Вот. А потом, в принципе, он тебя обзовет как бы, значит, а потом подумает: да нет, вообще-то там нормальные слова. То есть подвиг нужен, нужен подвиг.

Вопрос:Меня зовут Екатерина. Работаю в издательской деятельности. Всегда ли подвиг оправдан? В качестве примера хочу привести реальную, к сожалению, жизненную ситуацию, когда при нападении на банкира погиб его охранник. Его жена осталась с двумя детьми и поднимала их всю оставшуюся жизнь сама, без материальной, мужской помощи, и подняла их, вырастила.

Прот. Андрей Ткачев:Катя, ты правильно говоришь. Но, понимаешь, когда человек идет на такую работу, он подразумевает будущие риски, то есть он понимает, что ты же охранник, ты bodyguardкак бы, да? Ты закрываешь телом хозяина.

Должен быть либо какой-то фонд амортизационный, какой-то такой накапливающий фонд, который бы позволил в случае смерти кормильца кормить семью, там, его, это…

Вопрос:Ей обещали оплачивать, платили год, и после этого банк обанкротился, и больше никогда не платили.

Прот. Андрей Ткачев:Ну, это беда, конечно. Но вообще-то, раз ты идешь на охранника, то есть ты знаешь, у тебя оружие, ты стреляешь, ты имеешь право применения огнестрельного оружия, ты, в принципе, должен умереть.

Как вот жены офицеров, да? Вот офицер — это человек, который 5 лет учится, получает две маленькие звездочки. И вся его задача как бы — это жить в бою 5 минут. Танк современный, современный танк, который самолеты сбивает, у него есть специальное оружие для этого, который защищается от разных видов вооружения, который вообще огневой мощью обладает такой, что он полгорода может снести, он живет в бою 5 минут.

То есть вот 5 минут боя — это твои 5 минут, вот 5 минут жизни. Ты… Ради 5 минут как бы ты учишься 5 лет, вот. И они же знают, наши офицеры, они же до сих пор вот гибнут, постоянно гибнут наши военные.

Вот сейчас мы сидим как бы, разговариваем, над нами пули не свистят как бы, а наши офицеры погибают, и солдаты погибают, и контрактники, и срочники. Ну, они знают, что, «ну, если я пошел, то я знаю, куда я пошел». Поэтому, раз ты пошел, значит, тут нет вопросов.

Если случайно погибает человек, случайно, вот, допустим, кидается в море броса… спасать утопающего, и сам вместе с ним тонет, возникает вопрос как бы — а нужно ли было бросаться? И ты утонул, и он утонул. Может быть, лучше он, чем вы двое, да?

А если я подписываю контракт на охрану какого-нибудь богатого человека, прохожу курсы обучения с огнестрельным оружием, вот, и знаю, что если его будут валить, то и меня завалят. А я должен его охранять как бы и защищать. Ну, это моя работа. Ну, что, ну что, ну что? Это ж… это ж не то, что меня заставили как бы, я ж сам пошел. Поэтому здесь, в общем-то, все чисто.

Нечисто, может быть, только исполнение обязанностей работодателя по отношению к семье, лишившейся кормильца. И вот здесь грех, потому что любой человек, рискующий своей жизнью, хочет, чтобы после его смерти возможной, преждевременной смерти, компенсация его семье была такова, чтоб они спокойно жили, сказали: «Спасибо тебе, родной. Мы по тебе плачем как бы, но ты нас обеспечил. Смертью своей ты нам дал хлеб на долгие годы». Если этого не происходит, конечно, тогда… тогда, конечно, это… это ужасно, это плохо.

Вопрос: Меня зовут Юлия Калашникова. Я музыкант и музыкальный журналист. Ну, у меня вопрос такой — подвиг смерти. Чтобы достойно умереть — это тоже является подвигом. На каждом богослужении в Православной Церкви христиане просят непостыдной, безболезненной кончины, а по факту…

Прот. Андрей Ткачев:Это помнят все вообще, между прочим?

Вопрос: Да. А по факту получается так, что, если, не дай Бог, человек попадает в реанимацию, то туда пускают… не пускают не только его родственников, но даже и священника, чтобы последнюю исповедь совершить. И просто священник приходит и говорит: «Ну, а что я могу сделать? Я же не могу драться с врачом».

Потом человека отправляют в морг, там его потрошат и даже не дожидаются родственников, которые привозят завещание, последнюю волю, что он по религиозным убеждениям или потому, что он хочет себя заморозить после смерти, и отдал 36 тысяч долларов, и его нельзя вскрывать. То есть говорят: «Идите судиться». Да, вот, в общем, и все.

И это же ужас, это не только человеку верующему, который верит в бессмертие души и как бы видит, что над его телом глумятся, да, но и родственникам какая-то боль.

Прот. Андрей Ткачев:Вы правы. Но Вы отдаете себе отчет, почему это так? Просто мы живем в тисках тотального материализма, и живой человек что-то значит для нас…

Вопрос: Да.

Прот. Андрей Ткачев:А мертвый человек для вот этого социума всего и для нас тоже, потому что мы же в нем живем… То есть мы… мы содрогаемся как бы, но, в принципе, мировоззрение общества таково, что мертвый человек ничего не значит. То есть мы находимся в тесных объятиях безбожного материализма, и поэтому, конечно, мертвый человек — это… это уже вроде бы и не человек.

Вопрос: Это тело, называют.

Прот. Андрей Ткачев:Ну, елки зеленые, слушайте, а Серафим Саровский — вон, косточки пахнут, да, а Иов Почаевский, а Иоанн Шанхайский? А сколько раз я был возле мощей святых, и я оживал. Я приходил к мертвым телам, и я становился живым, потому что они живые по-настоящему, в них Дух Святой.

Вот, уважаемые, мы находимся в тисках безбожия, которое родилось не у нас, и не сегодня, и даже не при советском Октябре, оно родилось раньше. Вот эта мерзость и является корнем того, что Вы сказали. Вот с этой мерзостью и нужно бороться. Материализм низвел нас с вами в какую-то падаль.

Извиняюсь, я человек, я хочу жить по-человечески и умирать по-человечески. Будьте любезны, дайте мне умереть по-христиански, причаститься, и не сжигайте меня, похороните меня. Земли ведь хватит, это же ложь, что земли не хватит. Перенаселение? Слушайте, я вас умоляю. Земля пустая, ее очень много. Нам всем хватит места для достойного погребения, для достойной жизни.

Как Павел Сербский говорил: «Абос мы были люди, а не демоны. Будем демоном — нам ничего не будет мало… нам все будет мало, мало, мало, мало. Абос мы были люди, тогда нам всего хватит». Поэтому я… считайте, что я уже кричу: «Давайте обеспечим верующему человеку человеческое погребение, чтобы его причастили и не издевались над ним!»

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Меня зовут Дмитрий, занимаюсь предпринимательством. Вопрос такой: помимо того, чтобы, как мужчина должен полностью обеспечить семью, смотреть за престарелыми родителями, достичь каких-то целей, все-таки в чем же еще заключается подвиг для мужчины, к чему стремиться? Я не только спрашиваю за себя и за мужчин, но и за будущих сыновей.

Прот. Андрей Ткачев: Я понимаю Вас. Спасибо, молодец. Мужчина должен знать Бога, то есть, ему дан ум, соответствующий необходимым условиям познания того, что Бог есть. И вот знать Бога, думать о Боге, читать о Нем, говорить о Нем, учить о Нем, поклоняться Ему, петь Ему и о Нем — это все дело мужского ума.

У женщины все проще, и легче, и тише, и меньше. Она, так сказать, в другие тайны посвящена, женщина. А вот мужик — он должен Бога знать. Поэтому мы не ошибемся с вами, если скажем, что мужик нормальный должен иметь профессию, трудиться, зарабатывать, от заработанного кормить этого, этого, этого, и он еще должен знать Бога.

Именно мужик, не баба. Мужики должны быть верующие, мужики. У них вот здесь есть ядерный реактор, они все могут понять, читают, разбираются, там, все…

Женщина нет, женщина другая. Она почитала какое-то, там, «Радуйся, Невесто Неневестная», все: «Ай, как хорошо все!» — и пошла котлеты жарить как бы. Все, и все, а больше не нужно ничего. Так это хорошо! Если, например, начинает читать что-то: «Не надо, слушай. Эй, иди, котлеты жарь, успокойся».

То есть, зачем ей больше? То есть ей надо тихонечко, помаленечку, помолилась, понимаешь, такое все: «Я помолилася, все, вот это все. Господи, помилуй, все». И все. Тут постирала, тут грядку вскопала, курям насыпала, значит, яичницу сжарила, все. Значит… это самое… сопли вытерла внукам как бы, все хорошо. Все хорошо!

А большее кто делать будет? Мужик, мужик. Поэтому мужик должен быть богослов. Богослов — это мужик. Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, значит, Григорий Двоеслов, все остальные. Ну, мужик должен быть. Ну, у него для этого есть все.

Да, он может быть неряшлив, например, забывчив, такой, но он… у него… Открываются небеса для него, потому что у него ум, соответствующий как бы вопросу поставленному. Мужики наши — они должны быть работящими, ответственными, совестливыми и верующими. И у них должна быть жажда богословского образования.

То есть я хочу знать, я дальнобойщик, например, да? А что, дальнобойщик не может, например, слушать лекции профессора Осипова, например, на флэшке, да? Ему ехать, скажем, из Москвы в Дортмунд, например, да, везти какую-нибудь чушь всякую за спиной, два дня ехать, и он себе слушает. А почему нет? Пусть лекции слушает.

У мужика должны быть потребности ума. Я, когда еще жил в Украине, а приезжал в Москву регулярно, уже по работе, таксист стоит, смотрит на планшете какое-то кино. Я говорю: «Шеф, нужно ехать туда-то». Он говорит: «Нормально, поехали». Говорю: «А что смотрите?» Говорит: «Да вот, — говорит, — перед революцией была партия кадетов и партия эсеров. Я хочу разобраться, в чем между ними разница».

В центре Москвы, на Сретенской таксист смотрит по планшету и пытается разобраться, в чем разница между эсдэками и кадетами как бы, кто из них больше России нагадил как бы, и кто чего хотел как бы, и то, как получилось. Понимаете, вот пример мужика.

Если он будет баб голых смотреть, например, да, ну, понятно как бы, ну, мужик, да? Ну, так это плохой мужик, это порченый мужик. А он какой-нибудь фильм обучающий смотрит по истории Ветхого Завета, например, такой, ну, смотрит. Клиентов нет. Час, два нет, три нет, он кино посмотрел, или курсы английского языка, курсы еврейского языка, курсы арабского языка. Это мужик, нормальный му… У мужика умища столько, что его, сколько ни засыпай, там все равно место останется.

У женщины сердце такое. Там сколько ни вмести, там все равно место будет. А у мужика ум такой. Туда сыпь, хоть вагонами сыпь как бы, а у него все равно еще место останется, понимаете?

Вот наши мужики должны быть богословски ориентированы в жизни. «Я хочу разобраться, хочу понять, хочу узнать, почему вот на службе вот это поется после этого, а это после вот этого. Мне интересно». Бабе все равно, а мужику должно быть интересно.

Вопрос: Добрый день. Меня зовут Анто. Вопрос следующий. Работодатели иногда говорят, когда принимают на работу: «Мне не нужно от Вас подвига, не делайте подвигов». И, с другой стороны, если зайти, когда необходим подвиг, это значит, что-то пошло не так, значит, уже где-то были допущены ошибки, и для этого нужен подвиг.

Прот. Андрей Ткачев:Вы молодец. Спасибо Вам большое. Конечно, работодателю страшно брать на работу человека, готового к подвигу, потому что дурак с инициативой как бы — это самый страшный дурак. И лучше брать человека как бы серенького, спокойненького, такого, исполнительного, такого в рамках.

Кстати говоря, потому серость и стала маркером нашей жизни. И когда молодежь украшает себя тату, тоннелями в ушах, хаерами всякими, странными одежами, это серая попытка вырваться из серости. Люди знают, что они серые, им никак себя не раскрасить как бы.

Ну, выучи китайский язык как бы и ходи, со всеми по-китайски разговаривай как бы. Это будет вообще круто как бы, ты будешь крутой. Но это надо годик поучиться. А так просверлил себе тоннель в ушах, да еще и хаер сделал как бы, и ходи как бы. То есть это тоже серость.

Акцент на серость — он не только у работодателей. Один человек недавно мне… Вот застолье у нас было такое с одним интересным человеком, он говорит: «Я долгие годы изучал гитлеровский фашизм. Я понял — это серость, это серость.

И сначала я понял, что фашизм опирается на серость, а потом я понял еще одну вещь, что серость зовет фашизм, серости нужен фашизм. Когда они сгрудились в большую массу, чеканят шаг, выбрасывают руки, зажигают факела как бы, серые вдруг оживают».

Вот серость как бы — она опасна, безусловно. Значит, не нужно подвига, успокойтесь. Мы не должны обязательно на работе подвиги совершать. Мы можем совершать подвиги, например, у себя дома перед сном.

То есть я бы мог себе завалиться, например, в кровать, и, в общем-то, меня ни Бог, ни люди, ни жена — никто не осудит как бы. А если я возьму, на колени встану как бы, начну что-то читать: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…» Вроде бы мелочь такая, но это уже не серость.

Поэтому подвиг на работе — это как бы да. Если начальник говорит: «Не нужно подвигов. Андрей Юрьевич, хватит подвигов с Вас, завязывайте как бы», — я говорю: «Все, есть, все. Я тщ-щ, тише воды». Я буду подвиги творить в другом месте, да.

К сожалению, подвиг исправляет то, что было напорчено до подвига. То есть, как правило, например, страдают невинные. Один грешит, второй грешит, третий грешит. Сто лет прошло, накопились болезни, накопились проблемы. Потом четвертый уже не грешит, он хороший, но накопленные проблемы как бы — хрясь на него как бы, и он мученик.

Вот так в нашей династии Романовых, абсолютно так, вот только так. Те грешили, эти грешили, эти еще грешили, эти вообще дурака валяли, а эти… этот взял, и его раздавило как бы, значит. Он говорит: «Ну, ладно, хорошо. Раз так нужно, значит, давайте, давите».

Да, подвиг нужен тогда, когда все запорото, когда все уже пропало. Это печально очень, но, поскольку жизнь должна продолжаться, то нужно кому-то как бы вот лечь в основание этого строящегося будущего дома.

И в любом подвиге всегда есть печаль. Командир посылает на очевидно смертельное задание своего подчиненного, говорит: «Слушай, тебе нужно эту катушку провода взять и соединить нас вот с другим плацдармом, как бы так, чтобы у нас была связь. Тебя, скорее всего, убьют. Ну, вперед, давай, родной». Обнял, поцеловал и послал. И он пошел, и его подстрелили, и он зубами сжал провод.

А мы такие знаем примеры. И вот он лежит, мертвый уже, а в зубах провод, и связь есть, и коммуникация между войсками налажена как бы. Они воюют, бомбят все, а он мертвый как бы, а ты же знаешь, что ты его послал.

Подвиг — это всегда плата за чужое раздолбайство, за чужие ошибки. То есть, если сегодня я должен делать подвиг, это значит, что до меня в течение двух поколений никто ничего не делал. Даже более того, делали все наоборот, делали неправильно.

Берем простейший пример. Ты молодой поп, пришел на приход, в село. Тебя научили в Московской академии, в Московской семинарии. Ты весь образованный как бы, ну, ты умный как бы. У тебя сердце горит, ты молодой еще, у тебя энергии, ты только стал священником.

И ты приходишь, а там — мама дорогая! Там идолопоклонство, обрядоверие, бабкина злоба, эта возня мышиная за каждую свечку, значит, такое. В алтаре грязь, людей в храме никого, и вот такое вот.

И ты начинаешь, там, это все… То есть ты подвижник, ты подвиг совершаешь. А зачем? А потому, что до тебя там 70 лет вообще конь не валялся. И ты будешь уже и еретиком, и врагом, и негодяем. И на тебя будут… жалобы пойдут в епархию, потому что ты как бы мешаешь привычно жить. Подвиг всегда существует там, где до тебя все запущено. Да, к сожалению, да.

Как, помните, Мюнхгаузен такой, что: «С двух до трех у меня подвиг». То есть, в принципе, подвиг — это вообще обычное дело, например, такое. Например, я худею, например. Я сел за стол, на столе утка, я ее ужасно люблю. А жена мне говорит: «А тебе помидоры. Всем утка, тебе помидоры». Это мой подвиг, например, допустим, да? То есть вот с двух до трех у меня подвиг — я на утку смотрю, ем помидоры. Подвиг? Подвиг.

Вот лучше так. То есть нужно обязательно напрягаться всем, везде, всюду. Я хочу про вас рассказать что-то, допустим, я про вас что-нибудь знаю. Эх, ты ж, сейчас… А я себе — э, не-не-не-не-не-не-не. Ну, что ты? Я ж про себя тоже знаю. Если все про меня расскажут, я про вас расскажу, ну, это вообще, это кошмар! Тихо-тихо-тихо-тихо-тихо, все, я молчу.

Это подвиг? Хо-хо какой! Это вообще! Если вы молчите, это самый большой подвиг. Потому что самый неудержимый конь — это язык. Если вы его прикусили — вы подвижник, вы подвижник. Вы тогда можете и боль вытерпеть, и бедность вытерпеть, и оскорбления перетерпеть как бы так: «Да ладно». Все сможете, когда вы можете язык прикусить. Неприкусанный язык, — все, вы не подвижник. То есть подвиг должен быть везде.

Вопрос: Добрый день. Татьяна, инженер пожарной безопасности, по совместительству счастливая жена. Вопрос такой.

Прот. Андрей Ткачев: Хорошо.

Вопрос:Вопрос такой — как в наше расслабленное время быть цельным и целеустремленным человеком? И как мотивировать себя двигаться дальше, ставить задачи, вот когда уже, вроде, ну, можно прийти домой, например, да, просто посмотреть телевизор, грубо говоря, да, а ты, например, хочешь Закон Божий изучать, Библию читать. Как себя на это иногда мотивировать и как-то…

Прот. Андрей Ткачев: Ну, знаете, вот я почему-то думаю об этом в последнее время, ну, буквально три дня последних почему-то я себя ловлю на этих мыслях. Вот советская страна — она так хитро использовала потенциал патриотизма и этого дерзновения, этого желания подвижничать в людях, понимаете?

То есть они на бодряке жили все таком: «Ну-ка, солнце, ярче брызни, там-тарам, там-та…» — и все водой обливаются, куда-то бегают такие. Нам не хватает вот этого некого общего порыва на какие-то правильные вещи такие.

Вот ДОСААФ вернули — молодцы, потому что нужно прыгнуть с парашютом в свое время, ЗИЛ, там, сесть за руль, научиться стрелять из воздушки. Вот нужно это все, понимаете? Когда это есть некий общий тонус в стране, некий спартанский тонус такой, да, то есть стыдно валяться в кровати, значит, такой бегом на беговую дорожку, например, да.

Допустим, модно окунаться в прорубь, модно идти в секцию рукопашного боя, например. Нормально! Мне кажется, у нас сохраняется возможность создания некого общего тона, такого полуспартанского. И это нас выделяет на фоне многих других вещей в мире, потому что нельзя самому, один на один, с проблемой своей, вот подвижничать самому. Просто вот я сам как бы, вот я подвижничаю. Это, конечно, трудно и часто все бесперспективно.

Я совсем не советский человек. Ну, в смысле, я родился в те годы, но я, когда слышу, например, такое: «Вставай страна огромная…» — я плачу. И я понимаю, что просто безучастным вот к этому нельзя оставаться, ну, просто нельзя. Там: «Вставай на смертный бой…»

Вот если такие песни пишутся, значит, внутри души народа происходит нечто такое, ну, что ты не можешь быть просто безучастным. Конечно, ты можешь быть трусом, предателем, каким-то шнырем таким, который закопался в норку и сидит себе. Все равно до тебя тоже доходят эти звуки, понимаете?

И некий должен быть общий фон подвижничества, потому что сегодня все бегают, все с какими-то палками ходят как бы. Я смотрю на них, мне так потешно, конечно. Ходят с палками, по асфальту скребут палками как бы. Это для того, чтоб быть здоровым, это другое.

Ты будешь здоровенький, так сказать, значит, ты не куришь, не пьешь, ты здоровенькой умрешь. Такой, значит, ты скребешь палками по асфальту, значит, такое, скреби как можно дольше как бы, в этом твое счастье. Весь твой кайф в том, чтобы скрести подольше.

А у нас должно быть другое. У нас должно быть такое — я бегу кросс не для того, чтобы долго жить, а для того, чтобы в нужный момент я мог на себе какой-то груз поднять, какую-то нагрузку вынести, в конце концов, что-нибудь такое важное сделать такое, то, что смотивирует ситуация.

Нужны какие-то мотивирующие вещи. То есть, если страна подвижников, звонишь, например, другу: «Васька, спишь, что ли?» Он говорит: «Ты что? 6 часов утра». Говоришь: «В монастырях уже полунощницу поют. Вставай, Васька, читай Псалтырь! Понимай…»

Если вот… Ну, я, конечно, сейчас шучу, но, в принципе, дух подвижничества может же быть в нашей жизни. «А ты что, — говорит, — никогда не был в паломничестве?» — «Нет». — «И пешком не ходил 20 километров до монастыря, 40 километров?» — «Нет». — «А ночь не спать на молитве мог?» — «Нет». — «Тьфу, что за жизнь скучная такая у тебя».

То есть нам нужен некий общий дух подвижничества. А попробуйте помолчать сутки. Не жрать сутки легко, а не…а помолчать сутки — о! Это ж… это вообще… Там же такое начинается внутри — у!

Пробуйте. Попробуйте все деньги раздать, например, нищим, чтоб без ничего остаться, чтоб проверить вообще, Бог поможет или не поможет. Допустим, рискнуть. Ну, пробуйте, ну, рисковать же нужно. Нужен некий такой дух азарта духовного. А давайте молиться много, давайте молиться часто!

Понимаете, вот это то, что было в Советском Союзе, это было военно-спортивное. Стреляем, прыгаем, бегаем, деремся, мы вообще умирать не боимся. Ну, давайте подвиг занесем в нашу жизнь. «Ты можешь прочесть 40 раз акафист, например, Николаю Чудотворцу?» — «Не знаю, я не пробовал». —  «А ну, давай. А ты можешь, например, выучить наизусть 118-й псалом, например?» Для того чтобы мы с вами кого-то, так сказать, подняли вообще с дивана, да, как Илью Муромца как бы с печи, нужен некий общий такой дух подвижничества такой.

Я очень люблю блаженную Ксению Петербургскую. Ну, есть несколько святых, которых я очень люблю. Вот так люблю, что сейчас заплачу, вот. И я, помню, пробовал, например, в память тех святых, которых я люблю, например, ночь не спать. Псалтирь читаю, что-то такое, поклоны бью. Ну, вот один раз получилось.

Вот пробуйте, пробуйте. Вот должен быть дух подвижничества, понимаете, иначе все расслабились как бы, и все балдеют. Женщинам что подвижничать? У них, если есть дети, и есть семья, есть хозяйство, слушайте, подвижничества вот… вот по самую макушку.

А мужикам нужно подвижничать немножко. А они — шмыг из дома как бы, и на речку-вонючку, значит, дохлую рыбу ловить. Они убегают как бы от семьи, чтобы там посидеть, дурака повалять. Но нужен дух подвижничества.

Вопрос: Можно ответить, отец Андрей? Иногда…

Прот. Андрей Ткачев:Да, это мы… Мы вместе все с вами рождаем…

Вопрос:  Иногда, знаете, вот, как бы, да, подвиг, да, иногда его не надо искать. Вот просто у нас так случилось, что иногда Господь такой тяжелый посылает как бы крест…

Прот. Андрей Ткачев: Ну, заболел человек, вот тебе и терпи как бы, и все, да, да.

Вопрос: Вот, да. Ну, как бы с этим было связано. И ты вот, честно говоря, просто за голову берешься, кричишь и думаешь, за что, ну, как бы мне вот это вот, такое вот тяжелое испытание?

Прот. Андрей Ткачев: Понимаю, да. Мы же с вами понимаем вроде бы, да, что все мы находимся в неком предбаннике, мы же в жизнь не вошли. А потом будет, дальше, уже такая пиршественная зала или пыточный какой-нибудь подвал.

Мы же, когда рожались, слушайте, какими мы были подвижниками, когда рожались! Это ж как мы лезли, вот это вот, лезли и вылезли. Думаем, мама дорогая, куда я вылез? Как заорал, легкие расправились, обожглись. Кислород обжигает вообще, первый вздох — это ужасно больно, некоторые помнят, между прочим, это.

И человек думает: Господи Иисусе Христе, куда я попал вообще? Это ж еще какая длинная жизнь впереди, да? Это же только началось все, это ж только нач… Еще зубы не вылезли еще, там, еще, еще столько всего. Вот он лежит вот так вот, такой, думает: мама дорогая, вот это вот я попал, конечно же.

Подвижник человек. Это же он родился, он же усилия употребил, то есть мы все подвижники. То есть мы родились, потому что мы лезли, мы подвижники изначально. Нету без подвига жизни, надо усиливаться, трудиться.

Конечно, нельзя себе выдумывать проблемы специально. Но, если у тебя есть совесть, и ты знаешь, что у того нет ноги, у этой нет мужа, у этого нет денег, у этой нет детей, то ты как бы не сможешь быть спокойным, понимаешь? Если у меня есть совесть и лишних пару тысяч, то я просто обязан их кому-то отдать. Вот тебе и подвиг.

А сколько бывает людей, которые хранятся от самоубийства случайным звонком. Как мне один рассказывал. Сижу, говорит, думаю, дай-ка, говорит, Юрке позвоню. А Юрка — бывший десантник, говорит, забубенный алкоголик. Герой. Говорит, по улице идет, смотрит, три пацана молодых тащат девку в кусты насиловать.

А он реально десантник. Он их покалечил, всех троих, за 5 секунд, вызвал такси, посадил ее, говорит: «Езжай, дура», — и отправил ее. Ночью, ночью. И вот этот Юрка хотел себе вены вскрыть. А тот говорит товарищ: «Дай-ка Юрке позвоню. Набираю, говорит: «Юрка, как дела?» — Он говорит: «Веришь, уже нож на вене».

Говорит: «Ты что, дурак, что ли?» Говорит: «Да все достало, не могу жить. Спасибо, что позвонил». — «Приезжай ко мне в гости, будем чай пить». — «Все, сейчас… сейчас приеду как бы». Приехал. Подвиг!

Позвонить, просто взял, набрал, позвонил — подвиг, потому что мы же эгоисты как бы: «А чего я буду звонить всем?» Набрал, позвонил, а он, может, уже в петле стоит на табуретке. Он сразу петлю… слез, все. Понимаете? Вот и все. Подумать о другом человеке хорошо — уже подвиг.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка. Меня зовут Полина. Я приехала из Нижнего Новгорода, студентка Нижегородского педагогического университета. У меня такой вопрос. Учителя — они каждый день совершают подвиг, воспитывают детей.

Прот. Андрей Ткачев:А, это бедные люди, конечно, ужасно.

Вопрос: Но бывают такие случаи, как… Я в дальнейшем хочу… Я не хочу работать в школе, но безумно хочу преподавать. Это, например, и репетиторство, или какие-то курсы. Является ли это подвигом, и если да, может ли подвиг быть оплачиваемый?

Прот. Андрей Ткачев:Может, да. То, что Вы хотите, это более экономно, более эргономично, более благодарно. Награду на небесах Вы получите меньше, вот, но денег будете иметь больше, и психическое Ваше состояние будет более здоровым. На пенсию раньше уйдете или позже, как захотите, короче. Когда захотите, тогда и уйдете.

Да, я понимаю Вас, я согласен с Вами, в принципе, да, потому что современные дети ужасны. Они расфокусированные, они очень трудно концентрируются на проблеме, они очень быстро устают от конкретного дела. Поэтому, конечно, преподавать, допустим, репетиторство, скажем там, язык, или музыка, или что-нибудь еще — почему нет? Хорошая вещь, да.

Учить — вообще-то благородное занятие. Если ты хорошо знаешь свое дело и можешь научить… Да, вы ж понимаете, что можно знать дело, но не уметь научить. Поэтому, конечно, пожалуйста, да.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Татьяна. Я работаю в банке. У меня тут возникло несколько мыслей. Каждый ли подвиг угоден Богу? Потому что мы можем вставать каждое утро на работу в 5 утра, ехать, подвигом, что вот мы такие молодцы, а на самом деле, может быть, стоило куда-то в другое место направить свои силы.

Вы тоже говорили, что подвиг начинается тогда, когда кто-то не доделывает что-то, да, то есть. А мне кажется, что иногда мы сами себя как бы загоняем в подвиг в какой-то. То же самое — пример с похудением, да, вот Вы рассказывали про мужчину.

Прот. Андрей Ткачев: А, да, прекрасно. Молодец, молодец, спасибо. Молодец.

Вопрос: То есть, как бы тебе не пришлось бы худеть, если бы ты не дошел до этого состояния, то есть здесь ты сам виноват.

Прот. Андрей Ткачев:Ну, может быть, даже не так. Может быть, даже перестань думать о стандартах Анжелины Джоли как бы и не мучь себя…

Вопрос: Да, да. Может быть, это вообще не главное в жизни.

Прот. Андрей Ткачев: Да, конечно, да.

Вопрос: Где вот эта грань, что подвиг точно… ну, как бы должен идти на пользу кому-то, то есть,как вот это понимать?

Прот. Андрей Ткачев:Танечка, молодец.

Вопрос: Я вспомнила такой фильм, называется «Сотворившая чудо». Основан на реальной истории. Девочка Хэлли — она родилась совершенно здоровым ребенком, но в 19 месяцев переболела серьезным заболеванием и осталась слепой, глухой и, соответственно, немой.

И вот одна женщина, которая раньше тоже была, собственно, слепой, она взялась за это. То есть в 7 лет девочка не могла вообще банально за собой ухаживать, конечно, был такой зверек. Это исторический факт. Эта девочка первая в мире получила высшее образование, будучи немой, глухой и слепой, и она стала известным деятелем.

Это просто, наверное, такой хороший пример того, что у некоторых людей, инвалидов, да, каждый день, наверное, как подвиг. И можно, ну, наверное, так помнить об этом. Я вот очень советую посмотреть этот фильм, до слез просто. И, конечно, тоже вопрос: все ли подвиг? Либо вот у инвалидов, например, это подвиг, или это просто его крест, и это его жизнь?

Прот. Андрей Ткачев: Молодец. Подвиг может быть бесполезен, да. И множество подвигов абсолютно бесполезны. Поэтому для того, чтобы делать что-либо, то нужно сто раз подумать, как бы остановиться. Нужно делить на 7 как бы это все, то, что ты хочешь сделать. Потому что есть бесполезные подвиги, да, есть.

Причем в религиозной жизни их еще больше, чем в нерелигиозной. В нерелигиозной жизни может быть поворот рек куда-нибудь с юга на север или с севера на юг, да, затопление каких-нибудь сел, создание каких-то искусственных морей и что-нибудь, там… работа с геномом, с чем-то, ну, мало ли что?

Институт крови, например, в Союзе возник именно как чистая мистика и подвиг, как попытка как бы продлить жизнь партийным бонзам при помощи крови молодых комсомолок и комсомольцев. И считали, что нужно заливать кровь как бы молодых людей как бы старым этим гениям как бы, чтобы они жили вечно.

Потом считали, что нужно кровь негров переливать китайцам, кровь китайцев — белым, кровь белых — неграм, чтобы было интернациональное кровяное братство всех пролетариев. Ну, мистика сплошная. Без мистики вообще невозможно, но это бесполезная мистика, бесполезный подвиг, это бесполезные труды.

Если, например, мы видим подвижника, то мы должны как бы, конечно, озаботиться вопросом, а вообще он правильный вообще подвижник, да или нет, потому что неправильный подвижник — это очень опасный человек.

С одной стороны, подвиг нужен везде, с другой стороны, есть подвижники, которых нужно останавливать. Не каждый подвиг полезен. Это худение бесполезное, да, совершенно верно. Бедные женщины мучают себя всякими диетами, еще какой-то ерундой, допустим.

Мужики что-то… накачиваются стероидами, что-то из себя изображают. Ну, что это? Ну, червяк, конечно, попирует потом, тот червяк, который сожрет это все, эти все мышечные волокна как бы. Он, конечно… у него будет пиршество — червяки всех стран, соединяйтесь как бы. А так, ну, зачем это все? Ну, кому это все?

Да, поэтому, да, я с Вами согласен. Вы очень правильно сказали, то есть не каждый подвиг полезен. И есть бесовский подвиг, есть подвиг просто дурацкий, ненужный. И человеку первое, что нужно, нужна рассудительность и некий ум.

Если я не могу делать большого, то я лучше ничего делать не буду. Да, ну, бывает так, да. Ну, не могу я, например, нога болит, память слаба, денег мало как бы, квартира маленькая как бы. Ну, вот я сижу один себе в квартире, и лучше я буду читать Иисусову молитву 30 раз в день, не более того, больше не могу, концентрации не хватает, чем я, например, попрусь в пешее паломничество, например.

Молодым нужно, а старым не нужно. Старым нужно просто терпеть болезни свои, свои слабости терпеть. Говорит: «А какие ты подвиги несешь?» — «Я жену терплю». Говорит: «Тьфу, какая чепуха». — «Ага, чепуха. Потерпи ее на моем месте».

И, может быть, Бог мне зачтет это все больше, чем все остальное, понимаете? Поэтому, да, то есть здесь нужна рассудительность. Вы молодец, Вы просто… Спасибо Вам, Вы прямо вишенку на торт нам положили. А потом Вы сказали…

Вопрос: Я про фильм еще.

Прот. Андрей Ткачев: Да, вообще-то жить, между прочим, не только калеке… О калеках — это отдельный, так сказать, разговор. Конечно, для них… Например, старики, например.

Вот я прочел недавно статью одну, и там говорят, что вы себе даже не представляете жизнь старика: залезть в ванну и вылезти из нее, чтоб не поскользнуться на мокром полу. Упадешь, не дай Бог, и все, и как бы… и год в больнице, да?

То есть то, что вы делаете легко, прыг-прыг, прыг-прыг, как козочка, допустим, раз-раз-раз, и все, а для них это целый, ну, подвиг. То есть осторожно, тихонечко, ногу сюда, это… держаться, сюда вытереться, тапочки одеть. Упадешь на кафеле, простите меня, и потом все.

А за хлебом сходить как бы, тебе шмыг-шмыг как бы, значит, 5 минут как бы, и ты дома. А он пока оделся, пока спустился… А если зимой, то еще, опять-таки, лед, чтоб не упасть. Да пока купил, да пока вернулся, ну, полтора часа, слушай. Вот тебе и подвиг.

То есть, в принципе, жизнь, простая жизнь — она тяжелая у человека, не только у калеки — и у старика, и у кормящей женщины. Не спишь, да, потом, не дай Бог, задушишь его, заснешь, например. А сколько таких случаи бывает! Как страшно задушить грудью, например, женщине ребенка. Значит, нужно осторожно это все делать, да, а, не дай Бог, ей там маститы всякие такие — да это мучение сплошное. Это ж подвиг.

Говорит: «Зачем мне это надо? — так-то можно себя спросить как бы такое, — а что, нельзя иначе как бы жить, да, чтобы я этого не видел всего?» — «Да нет, ну, это ж твои дети, твоя жена. Это ж твое семя как бы, это все твое, твоя кровь, все». И им тяжело, и нам тяжело, и всем тяжело.

И мы знаем, что бывают те, которым тяжелее. Тот Мересьев без ног, который дальше летал, и эти слепые математики, которые продолжали решать формулы всякие или в шахматы играть, безрукие художники, которые в зубах держат кисточку, — это все лишь крайнее выражение одного и того же.

Жизнь в принципе тяжела, чтобы просто жить, нужно напрягать свою душу. Любую работу делать тяжело, но надо. И это подвиг, то есть мы ж должны подвижничать, потихонечку, втихаря подвижничать.

Ну, конечно, мы не раскрыли тему. Ну, она вообще не раскрываема до конца, она очень глубокая. Но мы должны с вами знать одну очень простую вещь, что если нету сверхусилий — нету сверхплода. И если ты ничем не жертвуешь, то ты ничего не получаешь взамен. Получаешь только зарплату в кассе, на, распишись.

А если ты даешь больше, то надеешься больше и получить. Хочешь получить больше и там, и здесь — жертвуй, жертвуй. Мыслями, временем, сердцем, мышцами. Жертвуй, пока можешь.

Подвиг — он лежит в основании жизни. Кто делает что-либо хорошо, он делает это ценой порванных кровавых мозолей. Видно их или не видно — это уже второй вопрос. И мы любим тех, кто достигает успеха ценой кровавых мозолей.

Мы их превозносим, говорим: «Какой молодец! Слушай, как он придумал красиво, как построил, как сделал, как организовал, как то, как се». Мы ж не знаем, какой ценой. Мы догадываемся, что не просто так. Подвиг лежит в основании жизни.

Пока все, друзья. Если вы будете просто типичные современные лентяи, то смерть маячит у вас на горизонте, и нету из этой смерти выхода. Но, если будете верующие люди и подвижники, маленькие подвижники, то у вас есть большая перспектива — вечная жизнь и Царство Небесное.

Вот на этой веселой ноте мы заканчиваем сегодняшний эфир. До свидания!