Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте, друзья! Как вы знаете, у нас нет легких вопросов, мы не ищем легких путей, и сегодняшнюю нашу встречу мы посвятили очередному тяжелому вопросу — отношение христианина к политике. О политике мы будем говорить сегодня с нашей молодежной аудиторией.

Надеюсь, что даст Бог, и заискрит какая-то важная тема, и какое-то сильное слово мы унесем с собой отсюда, для того чтобы понимать, как относиться к окружающей жизни, и с какой степенью активности в ней участвовать. Здравствуйте, друзья!

Существует некое общее мнение, что политика — дело грязное, что Церкви вообще там делать нечего, и что христианин не должен этим интересоваться. Есть даже такой уранополитизм, что наше Отечество на небе, а земное Отечество имеет очень относительную ценность, ну, и так далее.

При всей справедливости этих политических тезисов там есть очень много опасного и неверного. Раз уж ты живешь в обществе, то ты не можешь быть от него свободным. Для того чтобы найти правильную дорогу, такой царский путь, правильное участие в жизни общества, давайте попробуем нырнуть в это соленое море. Глядишь, не утонем.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия, я архитектор. У меня такой вопрос: существует такое мнение, что о политике и религии людям лучше не говорить, чтобы не было каких-то раздоров, споров, выяснений отношений.

Что касается религии, мы знаем, что проповедь может быть разной, и о религии мы должны говорить, а когда-то, конечно, можно и промолчать. Мы как люди православные знаем, что всякая власть от Бога, и мы должны это принимать и относиться к этому как бы со смирением. И все-таки как нам, православным, говорить о политике, чтобы…

Прот. Андрей Ткачев: Не согрешить.

Вопрос: Да.

Прот. Андрей Ткачев: Собственно, это и есть главная тема нашей сегодняшней передачи. Да, Вы правы. Если вы читали английские романы XIХ века или смотрели какие-нибудь сериалы, чопорно снятые, в викторианском духе, где англичане, помешивая ложечкой в чашке чая, так, не задевая края чашки, говорят: «Погода сегодня восхитительна. Вы не находите?» — «Да. Я думаю, что погода хороша, как никогда». И вот они говорят о погоде.

У них нельзя говорить о смерти, о религии и о политике. Если заговорить о таких острых вещах,они сразу схватятся за табуретки, и начнется рукопашный бой без правил. Европе политическая жизнь далась слишком дорого, и они научились о ней молчать.

А мы? Что мы должны делать? Во-первых, я не согласен с тем, что мы не имеем права об этом думать и говорить. Я думаю, что с чужими людьми, допустим, в какой-то незнакомой компании, или со случайным прохожим, или просто с мирскими, светскими, немолящимися людьми мы об этом говорить не должны, потому что это будет разговор, рождающий споры, столкновения и конфронтацию.

Но между собой, между христианами, мы должны сварить какую-то такую общую юшку, как нам ко всему этому относиться. Например, мы можем с вами говорить о медицине. А ведь медицина — это в чем-то политика, правда? В каждом Кабинете министров есть Министр здравоохранения.

И, допустим, вопрос — делать аборт или не делать, например, вывести его из федерального обеспечения и оставить на частные руки,  это же вопрос медицинский. Или прививки, например насильная вакцинация — это вопрос вроде и медицинский, но вроде бы и политический.

А, например, культура и искусство — можно ли нам рассуждать на эту тему? Конечно, можно. Но ведь Министры культуры, Министры соцполитики занимаются театрами, или молодежью, или спортом, и они тоже есть в каждом Кабмине, то есть это тоже политический вопрос.

Или, скажем, вопрос миграции. Можем ли мы о нем говорить? Хочешь, не хочешь, мы будем о нем говорить, потому что это касается всех, и это тоже вопрос политический.

То есть, есть масса вопросов, о которых мы просто не можем молчать, потому что мы живем в этом обществе, и нам необходимо правильно к этому относиться. Поэтому я считаю, что наложить запрет на разговор на политические темы христианину на основании того, что «думай о Царстве Небесном, и больше ни о чем не думай», это будет ошибкой, чем-то таким странным.

Мы имеем право думать и говорить обо всем. Конечно, мы не обязаны обо всем говорить, но мы имеем на это право. Среди христиан необходимо выработать какие-то правила о том, как нам относиться к тем или иным общественным явлениям, можно ли нам высказываться против, или нам нужно всю жизнь молчать.

Вы знаете, кто самые молчаливые люди на земле? Насколько я понял, это мигранты первого поколения. Представьте себе, что человек по каким-то причинам, допустим, из-за войны на родине, из-за экономического бедствия уехал из своей страны за куском хлеба, например, в Америку, или в Европу, или из Азии в Россию.

Языка он еще не знает, документов полноценных у него еще нет. Он не может ни избирать, ни избираться. Он еще ничего толком не понимает в этой стране. Он благодарен Богу за то, что он здесь живет, работает и имеет кусок хлеба. И он, конечно же, молчит, он ни во что не влезает.

Местные жители спорят, собираются на референдумы, идут на демонстрации, а этот мигрант первого поколения никуда не лезет. Ну, куда ему лезть? Он же еще ничего не понимает.

Вот когда у него уже родятся дети, и они уже получат местные паспорта, и выучат язык лучше, чем он, они уже начнут вмешиваться в эти вещи. Это уже будут их вопросы, это будет их проблематика. Так вот, мне кажется, что самые молчаливые люди на земле — это мигранты первого поколения.

Если мы молчим о том, что происходит в стране, то мы похожи на мигрантов первого поколения. Это как будто и не наша страна, как будто нам все равно, что показывают по телевизору, чему учат детей в школе, куда тратятся деньги из бюджета, куда то, куда это…

То есть, мне кажется, что человек должен иметь тревогу о своей Родине, а в России особенно, потому что как-то так получилось, что связка России как государства и Церкви — она какая-то исторически очень плотная, уж так получилось.

Есть разные христианские страны, но у нас эта смычка выразилась в византийском двуглавом орле. Сердце одно, а головы две. Две равночестные головы — это государственная власть и Церковь. Мир разделили пополам, за одной половиной мира одна голова наблюдает, за другой — другая.

Головы смотрят в одну сторону. Шеи у них одинаковой толщины. Если же одна шея худенькая, и голова висит, а вторая голова ее клюет, как было в нашей истории в советское время, значит, герб выглядел по-другому. То есть одна голова висела, еле живая, а вторая ее клевала. Теперь эти головы опять нормальные, они опять смотрят в разные стороны.

Мне кажется, где-то здесь эта византийская серединка, она должна быть в поиске. Мы не знаем, найдем ли мы ее, но искать нужно. Я думаю, что нам все-таки о политике говорить можно, только нужно учиться, как говорить.

Нужно научиться, как, когда, с кем говорить, и каким образом влиять на нашу окружающую жизнь, ведь мы имеем право на нее влиять. Чтобы не бежать из собственной страны, нужно влиять на нее, чтобы она была удобной для нашего жительства и жительства наших детей. Ну, а теперь перейдем к какой-то конкретике.

Вопрос: Добрый день. Меня зовут Анастасия. Я прихожанка храма пророка Божия Илии в Обыденском переулке. Я хотела бы задать следующий вопрос: политика — грязное дело, но всякая власть от Бога. Может ли христианин находиться в политике, если это грязное дело?

С другой стороны, это действительно конституционное право любого человека — избирать и быть избранным. То есть тебя как любого человека могут избрать, и ты действительно можешь на высоком государственном уровне воплощать христианские ценности — запрет абортов, и так далее, и тому подобное.

Как сочетать это несочетаемое — грязное дело, и, с другой стороны, что не каждый может быть политиком, и не каждому дана такая власть от Бога?

Прот. Андрей Ткачев: Про грязное дело я вот что Вам скажу. Найдите мне хоть одно чистое дело на земле. Допустим, когда снимают сериалы про врачей, там ведь не снимают о том, как они делают операции. Снимаются сериалы про ту грязь, которая происходит в ординаторских и за пределами лечебного процесса, про то, какие между медиками любовные треугольники, отношения начальников и подчиненных и так далее.

Это может быть комедийное кино типа «Интернов», это может быть кино вполне серьезное, но снимается оно про что? Про грязь человеческих отношений, которая уживается в руках людей в белых халатах. Обычно снимают и говорят именно об этом.

Говорят, что театр — храм искусства. Люди приходят туда, чтобы смеяться и плакать как бы в одном порыве, одной душой и одним сердцем. Но закулисная жизнь любого театра — это такая клоака! Об этом вам расскажет любой артист, что в балете, что в драмтеатре, что даже в театре юного зрителя. Он скажет: «За кулисами такое творится! Не лезь ты туда».

Спросите любого актера: «Вы хотите, чтобы Ваши дети были актерами?» — «Боже сохрани. Никогда своего ребенка я не пущу в эту грязь. Наша профессия такая ужасная, там столько всего…»

У священников спросите: «Вы хотите, чтобы Ваш сын был священником?» Кто-то скажет: «Да, конечно. Я больше не вижу альтернатив, только Богу служить». А некоторые скажут: «Ой, не-не-не. Это такая тяжелая вещь! Пусть лучше будет инженером или в космос летает». На самом деле, тяжелая вещь — у престола Богу служить. Она тяжелая не потому, что служить тяжело, служить сладко, а вот все остальное…

Найдите мне какое-нибудь совершенно чистое занятие, чтобы все было стерильно, чисто и хорошо. Если вы продаете черешню, значит, вы скажете: «Боже, на базаре такая грязь! Там обвешивают, ругаются, обманывают, там нужно взятки давать.

Если вы будете дальнобойщиком, всю страну исколесите, возя в контейнере грузы, вы скажете: «Боже, там поборы, там милиция, взятки, там какой-то кошмар».

На земле нет чистых работ, потому что человек сам по себе грязный, и он заносит свою грязь в любое дело, которым занимается. Я так это понимаю. Просто человек грязный, не занятие грязное, а человек грязный.

Политика связана с большой властью и с большими деньгами, и она, может быть, рождает большие мысли о себе, и безответственность большая, и увеличится риск совершения преступлений. И эта грязь умножается, увеличивается, словно в нее бросили дрожжи. Но это грязь не самой политики, это грязь человека. Когда грешный человек чем-либо занимается, он начинает заносить в свое дело свою беззаконность.

Вот наука — вроде бы какая чистая вещь! Какая прекрасная вещь — наука! Потом раз — придумали ядерную бомбу, раз — ее испытали, раз — ее применили. И все ученые схватились за головы: «Так мы убийцы, оказывается».

Почему Сахаров начал так сильно каяться и вообще набрался жути, что он сначала придумал водородную бомбу, а потом всю жизнь трепетал от страха, как заяц, что он придумал вещь, которая может стереть с лица земли всех?

Наука — она же небезобидная? Небезобидная, очень даже небезобидная. И медицина небезобидная, и все остальное небезобидное, потому что грязный человек. Поэтому я против того, чтобы мы выделяли политику в некий разряд особенно грязных занятий. Ничего подобного, все то же самое.

Ведь, например, вор от вора не отличается. Допустим, один вор украл мешок картошки, а другой — половину железной дороги. Ну, просто тот, первый вор, был необразованным. Так говорил Теодор Рузвельт: «Необразованный вор украдет у вас мешок угля, образованный вор украдет у вас целую железную дорогу».

Вор и тот, и этот. Перед Богом воры и те, и другие, просто тот украдет больше, потому что у него больше ресурса к подписям, к печатям, к этим манипуляциям с документами и так далее, больше воровского ума и больше ресурса.

Я против того, чтобы политику считать избыточно грязным делом. Это обычное дело с высокой степенью ответственности. И я думаю, что христианину как раз и место там, по идее, но только по идее, потому что он туда залезет, а ему быстро там перышки обкорнают. Его заставят плясать под общие дудки, скажут: «Это что, весь полк не в ногу, а один поручик в ногу? Живо по-нашему».

Значит, с волками жить — по-волчьи выть, со змеями жить — всегда при яде. То есть ты с нами живешь — по-нашему живи. И ему будет очень трудно переломать систему. Один человек не сможет поломать сложившуюся систему, и в этом есть сложность. Но такая же сложность есть везде, где система сложилась.

Вопрос: Добрый день. Меня зовут Кирилл. Я студент Сретенской духовной семинарии. У меня такой вопрос. Каждому человеку естественно стремиться к тому, чтобы в жизни его окружали максимально комфортные условия. И в том числе это находит отражение и в том, что человек желает, чтобы те люди, которые находятся во власти, имели такие же взгляды, как и у него, в том числе, на устройство мира.

И православный человек хочет, чтобы президент или царь тоже были православными, и наоборот. Как Вы считаете, может быть, для Церкви даже лучше, когда власть нецерковная или даже антицерковная, и она преследует Церковь? Ведь какие плоды были, например, в Римской империи, когда христиан преследовали, и за счет этого христианство во многом и развилось.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, тяжело. Сама тема тяжелая, поэтому вопрос тоже тяжеловат. Я не хочу, чтобы мною правили антихристы. Я не хочу, чтобы в президентском или царском кресле был Нерон. Я не желал бы видеть Калигулу на царском или на тронном месте. Мне страшно думать о том, что жуткая тяжесть абсолютной власти дается, например, в руки развратника и гордеца. Я этого не хочу.

Древние философы мечтали о том, чтобы царями были философы, а философы были царями, это была мечта древнего человечества. А почему? Да потому, что философ на троне, например, не захочет на обед салат из соловьиных язычков. Ну, не нужно будет вырывать язычки у пяти тысяч соловьев, специально выращенных для того, чтобы он позавтракал.

Философу такое в голову не придет. Нерону придет, а философу нет, Платону, Аристотелю не придет в голову. Ему не нужно, не знаю, купаться в ванне из крови своих рабов, чтоб перестала болеть печень, он найдет другие формы лечения. То есть так думали древние, и они не ошибались.

И, кстати, на троне философы были, например, Марк Аврелий, римский император. Он спал на земле, читал книги, старался как можно меньше употреблять власть, боялся казнить людей, ходил в военные походы наравне с простыми солдатами, и, в общем, правил по-человечески.

У римлян были такие периоды, когда они говорили: «Сейчас на троне человек». Потом проходило время, и они говорили: «Сейчас на троне зверь». То есть у них было время, когда на троне был зверь и был человек. Допустим, была династия Антонинов — это были люди на троне, то есть хорошие люди на нормальном троне, а были звери на троне. Когда зверь на троне, это очень страшно. Я не хотел бы, чтобы нами правили отпетые негодяи. Хотя, конечно, бывает всякое.

Я вам больше скажу. Вы знаете, как начинается Конституция Ирландии? Там в преамбуле говорится: «Во славу Святой Единосущной Троицы, от которой исходит вся власть и мудрость, и к которой направляются все добрые дела отдельного человека и целого государства, мы, народ Эйре (Эйре называется народ Ирландии), установляем данную Конституцию. Как дал нам власть Господь наш Иисус Христос, мы считаем, там, то-то и то-то», — и так далее, и тому подобное.

Я читаю эту Конституцию и думаю, почему? Говорят: «Да бумажка это, бумажка. Подумаешь, там написано, а кто ее читает?» Нет-нет-нет. На эту бумажку кладут руки, когда принимают присягу, эту бумажку изучают в школах как основной закон, и как-то, худо-бедно, она тебе в голову западает.

Например, в Конституции Грузии написано: «Исторический путь нашего народа сложился таким образом, что Православная Церковь воспитала, сформировала и создала наш народ». Я думаю, почему у нас такого нет? У нас же то же самое. Скажут: «Да подумаешь, какие-то слова на какой-то бумаге». Нет-нет, перестаньте глупости говорить. Это не слова и не бумага, это основной закон государства, и там должны быть прописаны правильные слова.

В Конституции Венгрии написано, что жизнь человеческая священна с самого зачатия, соответственно, всякая абортная практика в стране прекращается. Супружеством можно назвать только добровольный союз мужчины и женщины — Конституция Венгрии, нынешняя редакция господина Орбана. Она была такая же либерально паршивая в данных частях, как и в большинстве стран мира, как и у нас.

Сделали нам при Ельцине извод — редакцию такой либеральной Конституции, где было выхолощено все святое, и все абстрактно-человеколюбивое — высокие фразы ни о чем. А вот напишите конкретно, что мы считаем браком добровольный союз мужчины и женщины, а жизнь человеческую считаем священной с момента зачатия.

Мы смотрим на Святую Троицу как на источник власти в государстве и как на предельное стремление и человека, и целой страны. Напишите, напишите, да напишите же вы, и, поверьте мне, все поменяется. Не сразу, не в один день и не везде, но оно будет меняться, потому что святые слова на святой бумаге святой рукой написаны. Я этого хочу.

Можете себе представить, Юстиниан кодифицировал законы Римской империи. Много-много книжек он свел в одну большую книжку. Знаете, какая первая статья Закона Юстиниана? Никео-Цареградской Символ веры: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым», и дальше уже вторая статья, затем третья, четвертая, пятая и так далее.

Я тоже так хочу. Я хочу, чтобы у нас юристы изучали первую статью Свода законов Российской империи или Российской Федерации — Символа веры. Они просто вынуждены его выучить. Веришь, не веришь, но, если ты его не знаешь, ты в него и не веришь, а когда выучишь, то вроде и поверишь. По крайней вере, возрастает шанс.

А знаете вы святых царей, святых королей, святых правителей? Ну, по сусекам поскребите.

Вопрос: Святая царица Тамара в Грузии.

Прот. Андрей Ткачев: О, раз!

Вопрос: Стефан, Людмила Чешские.

Прот. Андрей Ткачев: Стефан, Людмила… Нет, Вячеслав Чешский. Вячеслав внук, а Людмила бабушка, да.

Вопрос: Потом, наш Даниил Московский, Александр Невский.

Прот. Андрей Ткачев: Совершенно верно.

Вопрос: Елена и Константин.

Прот. Андрей Ткачев: Константин и Елена, да, Юстиниан и Федора. Во Франции был святой Людовик, он так и назывался: святой король Людовик.

Вопрос: Князь Владимир, княгиня Ольга.

Прот. Андрей Ткачев: Князь Владимир, княгиня Ольга. Собственно, крестители народов, например Михаил, князь болгарский, крестил болгар, Олаф Норвежский крестил норвежцев. Норвежцы были крещены, норманны, чуть-чуть раньше, чем были крещены русы.

У сербов очень много святых правителей. Папа святого Саввы Сербского — Симеон Мироточивый. Это был правитель сербских земель, жупан, был такой князь Неманич, род Неманичей. А брат родной Саввы Сербского, Стефан Первовенчанный — первый король Сербии.

Вот семья: один брат архиепископ Сербский, второй брат— король Первовенчанный, а папа их — Мироточивый святой. Таким образом, у нас есть много примеров того, как люди стремились к святости, будучи облеченными властью.

А смотрели ли вы современную экранизацию Годунова, сериал? Кстати, я рекомендую, это довольно такое фактурное погружение в XVIIвек, на которое смотреть не стыдно.

Знаете, есть такие фильмы, где ты смотришь на людей, изображающих XVIIIвек, или XVII, или XII, и на них стыдно смотреть, потому что у них прямо на лбу клеймо, что они в эту ночь были в ночном клубе. То есть видно, что у него гаджет пилиликает в кармане. Он в викинга одет, но как бы видно, что у него в кармане гаджет лежит. Ну, видно, что погружения в эпоху нет, они чужие, ряженые, скоморохи.

А вот этот фильм — совсем другое дело. Я посмотрел, и на меня прямо повеяло морозным воздухом зимы 1612 года. Там такой любовный показ родной истории. Годунов отказывается от власти.

Он говорит: «Власть — дело кровавое, а я крови не хочу. Я не хочу быть царем, потому что не казнить царь не может, войну не объявлять царь не может. Нужно войну объявлять, и в поход идти, и преступников казнить, и дознания проводить. Нельзя царю иметь слабую руку, а я казнить не хочу. Не хочу быть царем». Есть дилемма. Говорят, что хорошему человеку очень трудно быть хорошим правителем, а плохому человеку, получается, гораздо легче быть хорошим правителем.

Там есть такой кадр, когда Иван Грозный уже с того света, страшный, как Баба-яга, является Годунову в сонном видении и говорит: «Тебе не простят того, что прощали мне. Я с них шкуру драл, а они мне в ноги кланялись, потому что во мне кровь Рюриковичей.

Мне все прощали, а в тебе кровь дворняжья, тебе ничего не простят, тебя сбросят, порвут. Ты им чуть-чуть плохо сделаешь, тебя закусают до смерти, а я с них шкуру драл, а мне руки целовали. Во мне кровь царская, мне можно». Ну, такой демон как бы явился ему с того света. Он себе разрешил любые преступления из-за своей царской крови.

А хорошему человеку не хочется кровь проливать: «Да не хочу я!» — «Должен. Прости, брат, но ты должен. У тебя в одной руке Держава, в другой Скипетр, ну, что ж, пользуйся. На бедре меч — воюй. Надо, надо. Не хотел бы, но надо».

Есть целые династии святых королей и царей, например, у тех же сербов. И у болгар были святые цари, и у Каролингов и Меровингов во Франции, и в Испании были.

По испанскому протоколу до XVIIIвека, до наполеоновских войн включительно, испанские цари  должны были около трети времени проводить в Эскориале. Эскориал — древний замок, состоящий из монастырей, реликвариев, соборов.

То есть испанский правитель должен был до 3-4 месяцев в год жить как монах за каменной стеной в окружении монахов и священников. Был такой протокол, протокол царствования. То есть ты, император, царь великой империи, должен Богу молиться, поэтому слезай с трона, надевай простую одежду и марш в монастырь, и живи там 3 месяца. И это цари, понимаете?

Такое было. Люди пытались как-то соединить несоединимое. Сегодня, когда мы смотрим на подход к власти и на отношение к ней, мы как раз не замечаем ничего благочестивого и ничего христианского.

Кстати, к стыду нашему скажу, что в восточной традиции предполагается, что халифы, или визири халифов, или султаны должны быть первыми по набожности среди народа страны. Он должен первым встать на молитву, первым быть в мечети, он должен читать книги, которые ему положено читать, он должен судить народ свой по правде, записанной в их святых книгах.

Таково древнее понимание отношения к власти во всех народах. Таким оно, в принципе, на глубине и сохранилось, но то, что есть сейчас, не похоже на это. Рождается тревога. Не знаю, как у вас, но у меня рождается великая печаль.

Вопрос: Раба Божия Наталья. Вопрос как раз связан с тем, что мы говорим о том, что много грязи, мир лежит во зле. Как же христианину с чистыми помыслами и с добрыми намерениями удержаться в этой среде, если он попал в среду политики или в среду, как мы говорили, актерства, в  другие среды? Как ему сохранить себя и не потерять свою нравственность, чистоту, находясь в таком мире, в такой среде?

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, у власть имущих всегда была традиция — иметь своих духовников. Допустим, у того же Грозного был духовником Сильвестр, который написал «Домострой». Пока Сильвестр был духовником, Грозный держался в рамках приличий.

Царицы, царевны, когда уезжали, выходили замуж в другую страну, как, например, Анна, королева Франции, у них мог быть свой русский духовник. София, княгиня Слуцкая, была замужем в католической стране за монархом, с ней рядом был православный духовник.

Они имели при себе человека, который им постоянно что-то подсказывал, что-то говорил, руководил ими, служил для них службы. То есть, очевидно, человек, который имеет христианскую совесть и веру Божию, при себе уже не будет держать придворного духовника, но ему нужно иметь какую-то связь с теми людьми, которые могут за него помолиться, выслушать его и дать ему совет.

Вообще короля делает свита. Самое важное для хорошего правителя — это с кем-то советоваться. Найдется ли кто-нибудь, кто подсказывал бы ему? Подсказывал не из корысти, не из подлости, не из хитрости, а по Божьему, как поступить на благо народу и на спасение собственной души, чтобы народу было хорошо возле него. В общем, надо находить какие-то такие возможности.

Знаете, как пишется у Соломона в Екклезиасте? «Видел я бедного юношу, который ничем не выделялся из окружающих, и потом дано ему царство». Он говорит, что Господь умеет вывести на царство человека от самых простых занятий, как, например, от доилища Господь забрал Давида. Он пас овец отца своего, а Господь призвал его на высокий трон, нашел человека по сердцу Своему.

Бывают такие ситуации, когда Бог поднимает человека прямо из грязи и ставит его высоко-высоко. До сегодняшнего дня такое бывает, всегда такое было. Формы правления меняются, собольи воротники ушли, появились пиджаки и галстуки, но суть-то остается той же.

Господь ищет людей по сердцу Своему, ищет тех, кто может править от имени Его, во имя Его, во славу Его, для народа Его, чтобы не сдирали с людей шкуру, не толкли их кости в котле, но чтобы правили ими по правде.

Знаете, какие требования предъявляются в Библии к правителям? У того же Соломона говорится: «Горе тебе, земля, когда князья твои юноши, когда молодые правят тобой, и когда они садятся за стол, чтобы есть и пить помногу. И благо тебе, земля, когда князь твой встает рано, и когда он ест, только чтобы подкрепить себя пищей».

То есть, когда власть имущий любит пировать и веселиться, то горе тебе, земля. А когда начальник перекусывает на ходу, а остальное время отдает работе, хорошо тебе, земля. Вот возьмем наших русских князей. Многие из них спали на земле, завернувшись в шубу, или на соломе, или подложив под ухо конское седло, и строили каменные храмы по всей Руси.

То есть сами они могли жить в деревянном тереме, а каменные храмы до сих пор стоят. Они ели простую солдатскую кашу, ходили в простой одежде, а любую копейку берегли.

Говорится про одного сербского короля, как к нему пришел товарищ долг отдать, и он подвел его к царской казне и говорит: «Отсюда брать нельзя, сюда класть нужно». Он положил туда деньги и говорит: «Смотри, это богатство народа моего. Отсюда я ни копейки не возьму».

То есть, есть такие примеры, есть настоящие примеры, когда человек работает на высшую цель. Толстой говорит: «Если вам нужно переправиться на другую сторону реки, то вам нужно грести вот туда, потому что вас может снести течением. Чтобы точно переправиться на тот берег, нужно выше загребать».

Вот так и в жизни. Чтобы оставаться человеком, нужно брать выше. Если высшей цели нет, то тебя обязательно снесет вниз, и, чем выше ты будешь стоять, тем ниже упадешь.

В современном мире нет высших целей, отсюда некуда стремиться, отсюда «грабь награбленное», «ешь, пей, веселись, завтра умирать будем», и пошла душа в рай, и дым коромыслом.

Людям незачем жить, оттуда все и испортилось, мне так кажется. Поэтому нужно ввести в Конституцию высокие слова, чтоб хотя бы оттуда люди могли прочитать про смысл жизни, поднимаясь на высокие степени.

Вопрос: Добрый день. Меня зовут Александр. У меня вопрос следующий. Конечно же, имперское самомнение у нас осталось, и амбиции имперские у нас остались. Тем не менее, национальная идея — что с ней?

Прот. Андрей Ткачев: Ее пока нет.

Вопрос: Потому что раньше национальная идея была — «за веру, царя и Отечество», потом «за Родину, за Сталина», а сейчас ее нет. Но национальная идея — это та ниточка, которая пронизывает все пространство, все государство, всех людей. Это как молитва на Литургии, когда поют все вместе.

Прот. Андрей Ткачев: Да, совершенно верно.

Вопрос: Она всех объединяет. То же и с национальной идеей. Сейчас я ее, честно говоря, не наблюдаю. Я считаю, что оплот православия — это монашество и семья, ибо семья — это малая Церковь. Как же в таком случае семье взаимодействовать с внешним миром?

Сейчас по всем направлениям идет большая война именно с семьей. Монах — он еще может уйти в монастырь, там у него другой фронт работы. Откровенно воевать с монахом можно в революцию или еще в какие-то такие моменты, но семья — это наше все.

Прот. Андрей Ткачев: Семья более хрупкая.

Вопрос: Да. И как семье взаимодействовать и противостоять себя политике?

Прот. Андрей Ткачев: Политика, по Аристотелю, это все то, что окружает нас, кроме природы, Есть такое интересное аристотелевское определение: все то, что, кроме природы, окружает нас, это политика.

То есть дерево и птица на ветке — это вне политики. Вот облако проплыло, и снег выпал — это вне политики. А вот дом, проехавшая машина, асфальтное покрытие дороги, плохое или хорошее, это разные виды политики.

Часы на руке, и телефон в кармане, и музыка из транзистора из открытого окна, и вечерний выпуск новостей, и полицейский на посту — все это, кроме птиц, неба, луны и солнца вокруг нас, политика, поэтому от нее никуда не убежишь.

Я согласен с вами, что национальной идеи нет. Ее отсутствие означает отсутствие высшего плана бытия, и фрагментирование народа, и возможность рассыпания его на составные части. Черчилль говорил: «Чтобы нация жила достойно, нужно иметь цели, которые выше самой нации». Вот выражение одного из известнейших людей.

Нужна сверхцель, тогда нация выстраивается в пирамиду и держится, как геометрическая фигура. А если цель забрать, она разливается в лужу. Значит, у нас есть опасность разлиться в лужу, фрагментироваться и рассыпаться.

Нужна сверхидея, но ее пока нет. По крайней мере, на самом деле, у нас она есть, у нас она должна быть. Разбудите меня ночью и спросите: «Какая у нас сверхидея, какая великая цель?» Я отвечу: «Слава Воскресшего Христа по всей земле, от края и до края. Христос — наш царь, и мы Ему служим».

Как говорится в Евангелии: «Не клянись небом, ибо оно — престол Божий. Не клянись землей, ибо она — подножие ног Его». Что такое земля? Это подножие ног Господних. То есть мы должны знать, что земля — это подножие Его, на этом подножии стоят ноги Его.

Пусть этим ногам будет тепло, пусть это будет чистая земля, пусть Он не ставит ноги на гвозди. Пусть это будет чистая святая земля, которая будет подножием ног Его. Значит, слава Христова от края и до края. Мы служим Христу — царю, и хотели бы, чтобы наша держава тоже Ему служила.

Есть две вещи, которые нужно хранить и беречь, для того чтобы нам не исчезнуть, — это Церковь и семья. Я бы не говорил про монашество даже, я сказал бы шире — Церковь. Монашество — это гвардия. Если Церковь — это армия, то монашество — это гвардейцы в этой армии.

Это спецназ, некие специальные подразделения этой армии, которые можно бросать, куда хочешь, и они выживут, и с меньшими потерями повоюют, и будут терпеть то, что другие терпеть не могут. Это действительно спецназ, это отборные части.

А Церковь — это армия, и здесь важен каждый приход, каждое подразделение, даже самое маленькое, каждый молящийся человек. Это то, что сейчас исчезает на современном Западе, который нам дорог, который нам мил.

Допустим, я себя считаю западным человеком, потому что я люблю Бетховена. Я считаю, что, если я слушаю Бетховена, я живу в Евросоюзе. И мне больше ничего не нужно. А что еще? Я считаю, что, если человек едет, например, в Милан не за тряпками на распродажу, а к мощам Амвросия Медиоланского, то он — член Евросоюза, настоящий европеец.

И я, например, знаю, где корни в Европе, и меня печалит то, что в любимой нашему сердцу Европе со всеми ее красотами, с венецианскими каналами, с Эйфелевой башней, с лондонским Тауэром, со всей этой историей исчезают два базовых понятия — Церковь и семья. Церковь уже никому не нужна, а семья потихоньку просто исчезает.

Это же частично происходит и у нас. Но у нас Церковь далека от исчезновения, она, наоборот, раздражает наших врагов везде присутствием своим.

Говорят: «Что-то вас стало очень много. Куда ни ткнись, везде вы — Церковь. В школу придешь — там поп, телевизор включишь — там поп. Там колокол звонит, туда смотришь — там крестный ход идет. Что вообще такое происходит? Как Шариков говорил: «Мы вас душили-душили, но, видимо, не додушили. В вас стреляли весь ХХ век, но не достреляли, патроны кончились. Смотришь — вы везде».

С Церковью нашей будет трудно расправиться, потому что мы стоим на спинах новомучеников. Просто нашу Церковь очень больно и долго били, и вытекшая из ран кровь придает нам небывалой силы.

Я помню, как один греческий епископ говорил нашему Святейшему Патриарху после богослужения: «30 или 40 лет пребывания в Евросоюзе обескровили греческий народ в разы больше, чем 70 лет вашего пребывания под коммунистической властью.

Вас обескровливали, гнали и теснили, но вы освободились, расширились, укрепились и сохраняете тенденцию к укреплению. А нас никто не бил, не мучил, не вешал, не резал, а мы стали дистрофиками. Мы просто исчезаем за 30 лет сытой жизни. А вы не исчезли за 70 лет гонений». Поэтому наша Церковь еще долго не исчезнет, потому что за нас заплатили новомученики, то есть мы живем в долг, заплаченный кровью.

А вот семья наша исчезает. И, чтобы нам быть настоящими людьми, чтобы нам не потеряться в этом бушующем море, нам нужно бороться за Церковь и за семью на разных фронтах и требовать  это от наших политиков. По крайней мере, у каждого из нас есть голос избирателя, у нас есть право говорить власти то, чего мы от нее ждем.

Я жду хорошей молодежной политики, чтобы молодежь не была бездомной. Я жду хорошей семейной политики. Слава Богу, есть материнский капитал, и какие-то еще вещи должны быть, чтобы было легче рожать и воспитывать детей и не бояться завтрашнего дня.

Мы этого ждем, и антиабортной программы ждем, и бесплатных спортивных секций ждем, к которым привыкли за советское время. Мы всего этого хотим. Мы хотим, чтобы молодежь не стреляла по вечерам сигареты в подъезде, а чтобы она в спортивных залах поднимала тяжести, боролась, бегала, прыгала, плавала, подтягивалась, гоняла мяч — волейбольный, гандбольный, футбольный.

Мы всего этого хотим, поэтому наша национальная идея должна иметь церковный, или полуцерковный, или скрыто церковный характер. То есть мы должны быть нравственным народом… сделаем реверанс в сторону иудеев, мусульман, ведь они тоже наши граждане, мы должны быть нравственным народом, сохраняющим библейские ценности.

Мы могли бы назвать, например, целомудрие, воздержание, милосердие, семейность христианскими ценностями, но назовем их смиреннее — библейскими ценностями. Так будет понятнее и мусульманину, и иудею, живущим в России и имеющим русский паспорт.

То есть мы должны быть нравственным народом, сохраняющим библейские ценности, отличающиеся семейственностью, многодетным семейственным народом, который бережет семью как главную ценность, бережет зачатое во чреве матери с момента зачатия, браком считает союз мужчины и женщины, а не союз двух живых существ.

То есть не мужчину и козу, и не женщину и женщину, а мужчину и женщину. Брак — это не союз двух живых существ, это союз мужчины и женщины. Запишем все это в Конституцию. «Забил заряд я в пушку туго и думал: угощу я друга! Постой-ка, брат мусью!» То есть эти вещи надо прописать черным по белому.

Да, мы можем требовать этого. Мы, граждане Российской Федерации, с крестиком на шее, хотим от вас, уважаемые люди, залезшие наверх, чтобы вы не плевали сверху вниз нам на лысину, а чтобы вы написали черным по белому, что брак — это союз мужчины и женщины и ни что иное, что жизнь свята, начиная с зачатия, что детей должно быть много, и государство поможет их воспитать, что мы — нравственный народ, сохраняющий библейские ценности, именуемые в светском языке традиционными.

Мы этого хотим. Ау! Слышите нас? Вы нашим именем правите, от имени народа России вы приходите наверх, для того чтобы сесть в большом кабинете в кожаное кресло. От имени народа России. Мы — часть этого народа, верующая часть этого народа.

Все люди верующими быть не могут, так не бывает, еще ни у кого никогда так не получилось. Но соль — ее щепотка, должна быть, на целую кастрюлю щепотка, чтобы все было вкусно. Вот христиане и должны быть той щепоткой соли на кастрюлю борща, чтобы вся кастрюля была вкусной.

Нас должно быть всего лишь 10-15%, но настоящих, для того чтобы все было более-менее по-библейски, по-хорошему. И это должно быть нашей национальной идеей. Мы хотим сберечь нашу Церковь, хотим сберечь нашу семью, хотим не исчезнуть из истории и хотим жить в русле нравственных ценностей, прописанных в священных книгах человечества, под которыми подразумеваем Библию. Нужно как-то двигаться в эту сторону.

При отсутствии высшей цели народ исчезает. Если кто-нибудь скажет вам, что высшая цель — это жить хорошо, засмейтесь и уходите. Вас просто обманывают. Жить хорошо — это, ну, никак не высшая цель, хотя это побочный продукт более высокого стремления.

Человек ведь всегда стремится к одному, а открывает другое. Вот географические открытия XV-XVIвеков заключались в том, что все мореплаватели искали Индию, а попутно нашли и Америку Латинскую, м Америку Северную, и Огненную Землю, и какую-то, там, Меланезию, и разные острова.

То есть мир представился шариком, благодаря кругосветным путешествиям, благодаря тому, что искали какую-то мифическую Индию, где золото вместо грязи. Пока искали Индию, получили комплексное представление о земном шаре.

Было такое средневековое понятие, что есть некий философский камень, прикосновение которого к телу исцеляет от всех болезней, а прикосновение к мертвому предмету превращает его в золото.

Люди были совершенно убеждены, что есть такой камень, его можно как-то придумать, составить, захимичить. Так изобрели всю современную химию, потому что смешивали это с этим, это с этим, это выпаривали, это вываривали, это добавляли.

Попутно, кстати, изобрели порох. Толкли смесь селитры с серой в ступке, а ступка как рванула! Искали философский камень, а нашли порох. То есть ищешь большое — находишь маленькое.

Хочешь, чтобы всем было хорошо, но всем не получилось, но один стадион построили. Я хочу, чтобы все были сыты, но не получилось всех накормить, зато придумали технологию изобретения консервов, чтобы пищу сохранять на большее время.

Так что нужна сверхидея. Для того чтобы жить более-менее сносно, нужна сверхидея, с которой согласны все, ну, так, на уровне интуиции. «Ты же хочешь жить по-человечески, не как свинья, а как человек?» — «Ну, конечно, хочу». — «Ты же хочешь, чтобы у тебя был дети?» — «Хочу». — «А чтобы твоей дочке было, за кого выйти замуж, а сыну — на ком жениться, хочешь?» — «Ну, конечно, хочу».

«Ты же хочешь, чтобы мы, не боясь, выходили на улицу, даже если фонари не горят, и не боялись, что нас ограбят и изобьют». — «Конечно, хочу». — «А ты хочешь, чтоб ты работал, оставался здоровым, зарабатывал на себя и не жил в доме престарелых, чтобы дети тебя любили и в старости?» — «Конечно, хочу». — «Так ты хочешь жить по-человечески?» — «Хочу». — «Вот и знай, что без Бога это не получится».

Вот как-то туда нам нужно двигаться. И мы с вами можем на это влиять, на самом деле.

Вопрос: Меня зовут Виктория. Мы говорили о Конституции, но так исторически сложилось, что у нас многонациональная страна. Как же мы можем прописать в Конституции Символ веры, например?

Прот. Андрей Ткачев: Нет, понятно, что мы этого сделать практически не можем. Мы можем только пожалеть о том, что этого нет, но эта жалость дорогого стоит.

Представьте себе, что с момента разрушения Иерусалимского храма евреи каждый год в течение двух с лишним тысяч лет встречаются со словами: «В следующий год в Иерусалиме. В следующий год в Иерусалиме. В следующий год в Иерусалиме». Когда будет храм, будет все хорошо. То есть они за 2 тысячи лет не смогли забыть, что у них был храм, и их земля в Иерусалиме.

Вот и нам нужно знать, где наша земля, и где цели нашей жизни, даже если жизнь так изменилась, что мы не сможем этого прописать. Хотя я не думаю, что якуты будут против, или тунгусы будут против, или камчадалы будут против этого.

Однажды, не так давно, проходил Русский Собор, и там выступал главный муфтий мусульман России — Равиль Гайнутдин, по-моему. Он сказал такие слова прямо с трибуны, под запись, под фотографии журналистов: «Нам, мусульманам России, очень близко понятие Святая Русь. Мы хотим жить в Святой Руси.

Мы ничего не имеем против Святой Руси. Мы знаем, что господствующее исповедание на Руси — православие, но вы хорошо относитесь к нам, мусульманам, мы, мусульмане, хорошо относимся к вам, у нас общая Родина, и мы хотим, чтобы была Святая Русь.

Чтобы не было игральных автоматов, казино, пьянства, проституции, чтобы не распадались семьи, чтобы люди работали и не уезжали из страны на заработки, чтобы они жили здесь, работали здесь и молились Богу здесь, и жили праведно. Нам это очень близко — ваша идея Святой Руси».

Но я думаю, что найдутся такие Ивановы и Сидоровы, которые скажут: «Никакого Христа в Конституции, никакой веры туда не надо вписывать. Мы — светское государство, отстаньте с вашим Богом». И тут встанет какой-нибудь мусульманин, допустим, Алибек Бабаженович, и скажет: «А я за то, чтобы Христа вписать в Конституцию».

Мы еще встретимся с тем, что наши однокровные негодяи с белой кожей откроют свою смердящую пасть на Воскресшего из мертвых Господа Иисуса и скажут: «Не надо нам этого!» А какой-нибудь чернокожий, желтокожий, узкоглазый, какой-нибудь монгол, тунгус или, не знаю, кто еще, скажет: «Почему не надо? Надо! Христос должен быть здесь. Как это так?»

Как-то однажды мы ехали со знакомыми в такси, и мама своему сыну выговаривала: «Ты не должен так себя вести в школе, ты должен уважать старших». Он ей говорит: «Мама, отстань от меня». Кроме меня и мамы с ребенком в машине еще был один батюшка, архимандрит, и водитель, то ли кавказец, то ли среднеазиат.

И вот водитель говорит: «Мальчик, ты чего на маму кричишь? Мама тебе все правильно говорит. Не веришь маме, пусть русский мулла тебе скажет. Слушай маму, слушай русского муллу, мальчик, иначе ты пропадешь. Если бы меня папа набил по щекам, я бы ему руку поцеловал, а ты гавкаешь на маму. Ты совсем глупый мальчик».

Понимаете, нас еще будут учить вере в Бога люди с нерусскими фамилиями, потому что русские, паразиты, отказались проставлять Христа в массе, в большой массе. Ну, не все, но многие.

Они открывают свои смрадные рты, почищенные американской зубной пастой, и дерзают говорить какие-то хульные глаголы на Живущего вовеки. На небесах Живущему Христу дерзают говорить русским языком: «Я в Тебя не верю. Не надо мне ничего».

Китайцы нас посрамят, кавказцы нас посрамят. Когда в ельцинские времена показывали фильм Скорсезе «Последнее искушение Христа», возле Останкинской башни сошлась жидкая горстка христиан, которые протестовали против этого кощунства, и, кстати, к ним присоединились мусульмане России.

Они говорили: «Мы тоже против. Мы не хотим, чтобы по телевизору показывали такую мерзость». Понимаете, пришли православные, и пришли мусульмане. Протестанты, кстати, не пришли, и католики тоже. Еще неизвестно, кто с кем окажется в одном окопе, и кто с кем будет один сухарь делить. Может так случиться, что те, о ком ты думаешь: «Они наши», — покажут тебе такую дулю, что ты удивишься.

Куда во время войны увозили наших деток, когда отцы воевали, а матери работали? В Ташкент, город хлебный. Узбеки приняли в свои семьи миллионы русских детей. У самих по восемь ртов, и они еще по пять человек приняли, чтобы прокормить их в течение войны, пока папка воюет, а мамка на заводе днем и ночью снаряды делает. Вот такая наша жизнь.

Это хорошо, что мы многонациональны. Русская страна никогда не будет страной русского этноса, никогда, и хорошо. У нас, в Российской Федерации, живет 172 национальности. Каждая, у кого чуть-чуть происходит дружба с головой, понимает, что в Иисусе Христе родилась наша страна, в Иисусе Христе наша вера укрепилась и распространилась.

Наличие этой божественной закваски не дает нам исчезнуть. Так что не впишем мы, конечно, ничего пока в Конституцию, и завтра еще не впишем. Вот через пару лет, может быть, и впишем.

Вопрос: Отец Андрей, меня зовут Нина. Я прихожанка храма в парке Коломенском. У меня такой вопрос. Вот мы говорим о том, что у нас в Конституции ничего не прописано о религии. Поправьте меня, если я неправа, но в России делается многое, особенно для православия.

Строятся большие красивые храмы, мы можем и имеем право говорить слова о религии. И не так все плохо, но почему-то, когда идет тема «Политика», все говорят — грязь, тяжело, тяжелая тема. Но ведь мы можем сказать про это и что-то хорошее.

Прот. Андрей Ткачев: Да, конечно.

Вопрос: Мы же можем сказать спасибо правительству. Да, где-то оно не дотягивает, но все-таки мы можем сказать спасибо за то, что у нас сейчас есть.

Прот. Андрей Ткачев: Мы должны говорить спасибо за хорошие вещи, просто обязаны, потому что, в принципе, народы никогда не будут благодарны. Все народы неблагодарны, у всех завышенное желание по сравнению с возможностями. Всегда хочется больше, чем можется, и гораздо больше, чем нужно.

Мы должны быть благодарными за то, что есть. Но сравнить можно только одну эпоху с другой, и все, и сразу вопрос отпадает. Конечно, мы должны быть благодарны, мы должны знать, что есть очень много толковых людей, находящихся на разных уровнях власти.

Есть очень набожные люди, которые обязаны скрывать это на своем посту, потому что на посту нельзя проявлять религиозность. Какому-нибудь высокому чиновнику можно проявлять религиозность в своей тайной жизни и доказывать в своих делах, что он—Божий человек.

Он может помогать различным обездоленным категориям людей, может заниматься инфраструктурными вопросами, правильно выстраивать в регионе жизнь. Богу можно служить всегда. Есть прекрасные губернаторы, и помощники, и мэры городов. Вот такие есть мужики и женщины, и надо им сказать спасибо. И там, где они на своем месте, все цветет и пахнет.

Регион от региона ведь чем отличается? Ну, конечно, климатом, конечно, культурой, конечно, удаленностью от федерального центра. На самом деле, отличается только качеством работы местной администрации и местной Церковью.

Где хорошее духовенство и настоящие начальники, там и преступности меньше, и на улицах чище, и люди не выезжают из региона, и рожают больше, и в больницу попадают без ужаса в глазах. Это все зависит от людей, и хорошие люди на хорошем месте делают хорошие дела. И мы, конечно, им благодарны.

Уж кто-кто, а христиане — это не хамы, это не банда Навального, это не революционеры, которым только дай поорать. Как, знаете, Ленин говорил рабочим: «Чего это вы при царе плохо живете? Давайте, вы при мне плохо жить будете». Это как бы гимн всей оппозиции. «Власть — вон. Я сейчас во власть приду». — «Зачем?» — «Ну, чтобы побольше накрасть, больше, чем предшественники».

Мы о жизни так не думаем, мы против этого. Христиане, во-первых, благодарные, во-вторых, ответственные. Мы хотим, чтобы дальше так продолжалось, чтобы было еще лучше там, где хорошо, и чтобы стало лучше там, где плохо.

Мы не закрываем глаза на плохие вещи. В общем, у нас есть тревога о стране, и мы не должны исключать всякого рода социальную и политическую активность на маргинес, как что-то такое ненужное: «Ай, это не надо».

2018 год был годом волонтерства. Посмотрите, какая масса людей заинтересована, сердцем заинтересована в том, чтобы без денежного вознаграждения заниматься хорошими делами. То есть душа просит, у людей просто огромный запрос добрых дел без заработной платы.

Например, мужик имеет какую-то маленькую, и он говорит: «Я сам себе зарабатываю. А в свободное время я обустраиваю детские площадки в своем микрорайоне». А второй говорит: «Я имею станцию технического обслуживания, я себе сам зарабатываю. Свое свободное время я посвящаю тому, что вывожу детей в турпоходы по области, по местам боевой славы или просто с палатками на 2-3 дня».

Люди хотят заниматься какими-то хорошими вещами не за деньги, не ради выгоды. Нас же убедили, что главная цель в жизни — это прибыль, выгода, деньги. А на Руси сказали: «Не рви карман, не губи душу. Не суй в карман все больше, больше. Уже карманы пухнут. Да не рви карман, не губи душу».

Нет счастья в том, чтобы карман был полным. Но нас же учили, что, чем больше в карман напихал, тем больше счастья. Ничего подобного. У нас миллионы людей говорят: «Скажите, что сделать, и я сделаю. Деньги у меня есть, ладно, все заработается. У меня сильные руки, хорошее образование, работающая башка, я заработаю. Где мне свою силу применить, чтобы жить было легче?»

Понимаете, у людей есть такой запрос. Он должен быть и у нас тоже. То есть мы должны быть ответственными, благодарными, внимательными, умными, и мы должны хотеть, чтобы наше Отечество, как большой корабль, плыло, минуя все минные поля, которых довольно много на нашем пути следования.

Стоит поговорить об этом с молодыми политологами, с людьми, которые учатся на специальных профильных факультетах. Давайте поднимать эти темы, но больше не было чернил, и карандаш сломался. Пришло время прощаться, братья и сестры.

Мы, конечно, прикоснулись, как к большой тяжести, к сочетанию христианского мировоззрения и политических вопросов. В общем, думайте об этом. Но, что бы вы ни решили, вы однозначно не должны быть индифферентными и безразличными людьми.

Толерантность — не наш термин. Толерантность — это термин, обозначающий плохую сопротивляемость организма к внешним инфекциям. Мы должны быть горячими неравнодушными людьми. А уж как это проявится в конкретных делах, это уже дело каждого отдельного человека.

Дай вам Бог здоровья, дай Бог нашей стране процветания. Знаете, чем я закончу? Пожеланием Николая Сербского своему народу сербскому. Он говорил: «Дай Боже, чтобы народ сербский умножился, сложился и обожился». Вот три таких пожелания: «умножи, сложи и обожи». То есть пусть нас будет много, пусть мы будем вместе, и пусть мы будем святые. Вот это есть христианская держава. До свидания!