Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Сегодня мы возьмем темой нашей встречи тяжелый нравственный вопрос, прописанный в Евангелии, требующий максимум усилий и помощи свыше —это прощение. Я даже произношу это слово, придыхая и шепотом, потому что оно тяжелое, и к нему не знаешь, как подойти.

Самолюбивый, гордый, обиженный на всех, завязанный в узлы человек живет с тысячей комплексов, а ему предлагается эта евангельская простота — простить. Сегодня мы попробуем поговорить об этом на нашей традиционной передаче под названием «Встреча». Здравствуйте, друзья!

Я нисколько не шучу, когда говорю, что это слово очень тяжелое, и, когда оно произносится, нужно понижать голос. Когда говорят о смирении, никто не знает, что это такое. А прощение — как это? Всех ли нужно прощать? А себя? Можно ли себя простить за какие-то свои ошибки? И эта тема здесь тоже есть. И вообще, откуда брать силы?

В общем, здесь много интересного. Давайте поговорим об этом, надеюсь, с пользой, и в процессе этого копания, может быть, мы выроем какой-то самородок.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Наталья. Я инженер, работаю на оборону страны. У меня такой вопрос: что же означает само понятие «прощение»? Как его понимать? Это просто забыть, или сделать вид, что забыл, или для этого нужна некая внутренняя работа человека?

Прот. Андрей Ткачев: Если я правильно понял, Вы спрашиваете о том, является ли прощение однозначным или многозначным понятием. Конечно, я думаю, что прощение — это многозначное, многослойное понятие.

Как любое духовное понятие, например, как молитва, оно везде одинаковое? Молитва везде молитва, или есть какие-то разные виды степени ее глубины? Или вера. Есть вера, которая буквально движет горы, есть вера исцеляющая, есть вера, меняющая ход истории, а есть просто вера. Я просто верю, что Бог есть, и больше ничего от нее ждать не стоит.

Очевидно, прощение тоже такое. Вот Вы произнесли слово «забыть». Здесь оно очень уместно. Я думаю, что простить по-настоящему — это настолько обновить сознание, что при виде человека, к которому ты испытывал нечто злое, ты и не вспоминаешь об этом.

Наверное, это высшая степень прощения, когда у тебя ничего в душе не осталось. Вот человек всю жизнь себя корит, и он просит: «Ты прости меня», — а ты говорить: «За что?» — и говоришь совершенно искренне, потому что ты ничего не помнишь.

А вот, например, я знаю, что надо прощать, и я простил, но выводы для себя я сделал. Ну, нельзя давать в долг одному и тому же человеку, если ты уже 2-3-4 раза на нем обжигался, потому что он обещает вернуть долг, но не возвращает, никогда не держит свое слово. То есть ты говоришь: «Ладно, что было — то было, но больше этого не будет».

Какое есть противопоставление слову «простить»? Наверное, мстить, то есть не простить. Когда человек не прощает, он пребывает в активном состоянии зла по отношению к этому человеку или к этой группе людей, и он либо сам прилагает усилие к тому, чтобы им было плохо, либо ждет, когда им будет плохо без него, чтобы порадоваться этому, а это значит — не простить.

Вот, например, плохо человеку, с которым у кого-то были какие-то сложные отношения, реально плохо — болезни, тюрьма, развод, больные дети, какое-то насилие, избили человека на улице. Некоторые скажут: «Вот, отольются кошке мышкины слезки. Так тебе и надо», — то есть они проявили какую-то свою затаенную злую душу.

Простить и совсем забыть — такое тоже есть, но нас больше должно интересовать посильное нам — простить и сделать выводы.

Прощение в семейных отношениях — это одно, в дружеских отношениях — это другое, в рабочих отношениях — третье. Но вот один молодой ученый украл у другого молодого ученого научную разработку, сделал на этом себе имя, получил Государственную премию, вошел в топ известнейших людей и на краденых вещах номинируется на Нобелевскую премию.

Мы говорим молодому ученому, у которого украли его разработки: «Да прости ты его». Нам вроде бы легко посоветовать простить, но, понимаете, насколько это масштабный труд? В принципе, здесь разрушена или украдена жизнь, украдено счастье, украдена слава. То есть произнести слово «простить» можно, но сама проблема — она уходит корнями очень глубоко. И как ее вынуть из глубины?

Во-первых, мы должны относиться к этой проблеме многослойно. В любом случае нужно начинать прощать, подниматься выше по этой лестнице прощения и давать себе отчет, на какой ступени прощения мы находимся.

Вот не вижу я человека, и мне душа не болит. Вдруг я его встречаю, и мне краска бросилась в лицо, я хочу перебежать дорогу и вцепиться ему в горло. Это значит, что я его простил только до тех пор, пока я его не вижу, но это же совсем не то.

То, что прощать необходимо, я думаю, сомнений нет ни у кого. А может быть, даже в этом есть сомнения — а стоит ли всех прощать? Может быть, стоит карать, наказывать и так далее? Вот тут тоже есть, о чем поговорить.

То есть здесь придется разделять, например, государственный подход с личным, потому что государство не имеет права прощать, оно не умеет этого делать. Оно может только смягчить наказание, но оставить без наказания преступление государство не имеет права.

Государство, которое оставляет преступление без наказания — это государство, вступившее в фазу абсурда. Такое государство развалится. Так развалилась Российская империя — из-за доброты. Вот Ленин, например, женился в Шушенском, и так далее, и тому подобное.

Накануне ареста, например, давали человеку повестку и говорили: «Завтра сам придешь в отделение, под честное слово», — и судом присяжных оправдывали убийц.

Российская империя развалилась из-за ее гипердоброты. Они говорили: «Мы не можем карать людей. Мы же европейцы, христиане, русские. Как же мы можем вешать, резать и стрелять?» И этой мягкотелостью они пригрели у себя на груди совершенно отпетых негодяев, которые стали вешать, резать и стрелять.

Значит, государство не имеет права прощать, а человек обязан. Представляете, какая интересная дилемма? Государство не имеет права прощать. Оно обязано наказывать, сохраняя разные степени наказания. Оно должно гуманизировать систему наказаний, но совсем забывать о ней нельзя.

Должен быть контроль и какая-то денежная реакция — штраф, выговор. Человеку, судье по-христиански хочется простить, а закон велит наказывать. То есть здесь есть, на самом деле, о чем поговорить, потому что здесь мы встречаем полную иноприродность христианства этому миру.

Христианство со своим требованием прощения проявляет свою иную природу, потому что в этом мире этого нет. В этом мире есть кровная месть, есть социальная, классовая месть, есть обида, злопамятство — человеческие страсти, есть государственная необходимость наказывать и контролировать.

И вдруг с Небес кроткий голос Иисуса Христа: «Простите, и прощено будет вам. Оставьте, и оставится вам», — и так далее. То есть мы в этих словах слышим голос не из этого мира, в этом мире им нет места.

В этом мире Самому Иисусу негде голову преклонить. Он говорит: «Странник Я и пришелец, нищий, бедняк, которому негде голову преклонить».

И словам Его тоже негде преклониться, потому что их сразу разбивают в пух и прах психологи, социальные практики, государственные деятели, судебные приставы и так далее. Они говорят: «Какое простить, вы о чем? Надо карать, наказывать, отслеживать, контролировать, снимать с человека голову».

То есть в словах Христа мы слышим небесный звук, это небесные ноты, это подтверждение того, что Царство Иисуса Христа не от мира сего. Мы, христиане, только об этом и говорим.

Если бы христианство нас никак не касалось, мы бы только смеялись над этими словами. «Что значит простить? Кого простить? Он бросил меня с маленькими детьми, женился на другой, и я буду его прощать? Нет! Чтоб он сдох! Я пойду к гадалке и буду ворожить с утра до вечера, чтобы его скрючило и не разогнуло».

И ты не можешь ничего сказать этой женщине. «Да нет же, Христос сказал простить». — «Какой Христос? Какое прощать?» И у нее есть своя логика, совершенно бетонная, непоколебимая. Эта логика может треснуть, только если она будет христианкой, но она не христианка, значит, разговаривать с ней пока не о чем.

То есть в самой этой теме мы слышим голос из другого мира, и это очень важно. У нас, христиан, живущих в мире, зараженном всеми болезнями этого мира, внутри склад болезней, целый ящик Пандоры. Из нас вылезают все те же страсти и грехи, которые мы видим по телевизору, читаем в газетах, узнаем в своих родных и знакомых, читаем в судебных хрониках. Это все в нас тоже есть.

Нам, людям, больным всеми грехами, предлагаются евангельские заповеди, и мы находимся в недоумении, как мы можем их исполнить. Вот, собственно, в чем грандиозность этой задачи. Прощать нам надо, но, если мы не простим, то что будет? Мы просто не будем прощены. Нам чисто эгоистически, желая быть прощенными, нужно прощать, иначе нам ничего не простится.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Марк. Я занимаюсь работой по дереву. У меня возник такой вопрос по поводу прощения: бывает, ты исповедуешься, и как бы приходит прощение, а проходит время, и опять что-то внутри вспыхивает. Ты понимаешь, что простить нужно, что это правильно, но это чувство возвращается. Я знаю по своему опыту, что окончательно простить помогает время. Вы можете как-то эти вещи разъяснить?

Прот. Андрей Ткачев: С этим вопросом прощения очень сильно связан вопрос генеральной христианской жизни, который затаскан из-за того, что есть слово «любовь». Каковы критерии любви? Жертвенность, например, это непременный критерий любви, в частности, отношение к врагам и недоброжелателям.

Отношение к ним с состраданием и молитвой — это признак наличия в человеке благодати Духа Святого. То же, мне кажется, касается и личных врагов, и прощения их. То есть это вопрос любви, вопрос возрастания в этой школе любви.

К счастью или к сожалению, мы не знаем всего, что в нас есть. Пожалуй, все-таки к счастью, потому что это очень страшное знание. И вот нам дается узнавать себя по мере жизни, это такая сигнализация о том, что это еще живет.

По идее, на людей мы должны смотреть, ровно как на Ангелов. В Константинополе один юродивый бегал для потехи в женские бани, для того чтобы его ошпаривали кипятком, били шайками, гнали с побоями визжащие женщины. Так он скоморошил, юродствовал.

Как-то один духовный человек, который знал, что он юродствует, спросил его наедине: «Что ты чувствуешь, когда ты, мужчина, оказываешься в компании моющихся женщин?» Он ответил: «Поверь мне, я чувствую себя, как дерево между деревьями».

Это есть состояние бесстрастия, то есть люди для него просто неживые столбы, деревья. С точки зрения прощения это тоже хорошо, потому что, по крайней мере, ты не будешь на них обижаться.

Вот маленький ребенок ударился о какую-то тумбочку. Он вместе с мамой будет бить эту тумбочку: «А-та-та, тумбочка. Нехорошая тумбочка ударила бедненького Вовочку по головушке». Мы как бы наказываем предметы, и детское сознание наказывает именно того, кто ударил.

Но потом мы повзрослели, мы уже все понимаем, и на столбы мы не обижаемся. Если ты въехал на мотоцикле в столб, ты уже на столб обижаться не будешь.

Даже если люди для тебя бревна и деревья, с точки зрения прощения это даже лучше, потому что, когда для тебя люди не Ангелы, не братья и даже не деревья, то кто они для тебя? Волки, враги и демоны. Они мешают твоему жизненному устроению, и любая претензия к тебе от них, любая теснота в обиду.

Жан-Поль Сартр говорил: «Ад — это другой». Слышите? То есть наличие другого — это ад для гордой души. Ты другой, ты посягаешь на мою территориальную свободу, на мои привычки, на мою самость. Ты вообще мне не нужен, ты мне мешаешь. Если ты, не дай Бог, меня еще и обидишь, тогда ты просто будешь причислен к врагам.

Антоний Великий говорил, что ближний, то есть другой, это рай, потому что от ближнего жизнь. Если ты любишь брата, то совершилась любовь Божия. Духом Святым совершается таинство любви в сердце человеческом. То есть ближний — это рай для христианина. От ближнего жизнь, от ближнего и смерть.

Современная философия — это ХХ век. В 60-70-е годы ХХ века Франция, Жан-Поль Сартр были столпами современного мировоззрения. После Ницше я не знаю более широко распространненых социальных философов, которые так бы влияли на умы. Для него другой — это ад.

Так вот, кто для нас ближний? Кто он — брат, волк, ад, дерево, друг, Ангел? Вот где-то здесь, собственно, и лежит ответ на наше отношение к ближним. Здесь нужно работать над собой, над тем, чтобы поменялось мое отношение к человеку, вообще к людям.

Вы говорите, бывает, что время помогает. Поделюсь своими мыслями насчет времени. Есть такое понятие «время лечит». Я думаю, что время само по себе ничего не лечит, что длящееся время, вот эта продолжающаяся протяженность жизни как развертывающегося процесса происходит под Божиим водительством и при Божием присутствии. То есть время в Боге. Сам Бог вне времени, но все происходящее без Него не происходит.

И вот Бог, присутствующий рядом с нами, с процессом времени, которое якобы лечит, постепенно лечит человека. Как лечит? Допустим, в 25 лет мы были задиристыми и ерепенистыми. Прошло, например, 10 лет, и мы говорим: «Время лечит».

Да нет, время не лечит, просто ты взрослеешь, умнеешь, смиряешься, встречаешь новые жизненные ситуации. С разных сторон тебе дают по голове, ты ошибаешься, каешься, и во всем этом присутствует Господь. Он тебя успокаивает, лечит, затирает твои душевные раны.

В 45 лет ты смотришь еще по-другому на все, и это не просто холодное время, которое просто течет и лечит. Это, видимо, Господь, таинственно идущий рядом с человеком по жизненному пути, потихонечку врачует его больную душу. Врачует чем? Скорбями.

Замечено, что люди, много скорбевшие, прощают легче. Человек, никогда не скорбевший, как Терехов в «Собачьем сердце», говорит: «Кто мало видел, много плачет». Кто мало пережил, тот не может прощать. Для него каждое микрособытие вырастает до огромного. Люди же, которые пережили большие потрясения, не умеют даже обижаться.

Допустим, женщина, отправившая на фронт и не дождавшаяся обратно мужа и сыновей, и не услышит, если кто-нибудь скажет ей в спину «карга старая». Ухо ее уже не реагирует на эти звуки. То есть у нее в душе такая боль, что эти слова для нее меньше комариного писка.

А кто-то, думающий о себе очень высоко, на кривой взгляд в его сторону может закатить целую истерику, потому что он еще не битый, не скорбевший, мало знающий о жизни, и в его искривленном сознании эти вещи вырастают до каких-то гигантских размеров. Вот еще от чего зависит прощение.

Можно просто не замечать каких-то вещей, с возрастом ты просто перестаешь их замечать. По идее, процесс развивается в ту сторону, чтобы к старости и готовности выйти из этого мира покинуть его, попрощаться с ним и умереть, чтобы к этому состоянию ты не имел ни одной обиды, ни одного злопамятства, чтобы тебе даже прощать было некого, а ведь перед смертью нужно попрощаться.

Нужно позвать к себе всех и сказать: «Простите меня. Простите меня, сыновья, в детстве я поднимал на вас руку. Прости меня, жена, ты от меня много нахлебалась несправедливости. Простите меня, соседи, потому что я постоянно рвал яблоки в вашем саду по ночам. Короче, все меня простите. Простите меня, небо, земля, друзья, родные, близкие, простите меня, пожалуйста. Я ухожу».

И вот здесь смысл в том, чтобы к этому моменту тебе уже даже и прощать было некого, чтобы ты уже со всеми примирился. То есть время здесь играет очень важную роль, но не само по себе. Господь, присутствующий в человеческой жизни, в этой разворачивающейся драме, с течением времени, постепенно и осторожно, не сразу, а постепенно совершает эти лечебные процедуры внутри человеческой души.

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Меня зовут Анастасия. Я учусь в МАРХИ, увлекаюсь музыкой. У меня сейчас появился такой вопрос: как понять, что я по-настоящему простила? Это чувство похоже на облегчение? Какими должны быть мысли? А то бывают ситуации, когда я говорю себе: «Все, я простила этого человека», — а потом проходит время, и я понимаю, что обида еще жива. И вот как по-настоящему простить?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, легкость, безусловно, появляется после исполнения всякой заповеди. То есть прощение — это заповедь, и исполнение заповеди приносит человеку легкость, это правда.

По мере исполнения заповеди, которая сама по себе горька, трудна, человек ощущает, с одной стороны, работу и труд, а с другой стороны, легкость после ее исполнения, поэтому легкость должна быть, ее можно чувствовать, она может быть критерием.

Представьте себе, что Ваша подруга, которая дружила с Вами, однажды насыпала Вам слишком много соли в суп, ну, образно говоря, и вы побили горшки и разошлись так, что не могли видеть друг друга.

И вот, допустим, она выходит замуж. Отношение простившего человека к этому событию такое, что он испытывает, если не радость, то, по крайней мере, некую легкость, спокойствие и пожелание ей доброй жизни, такое благословение издалека: «Помоги ей, Господи. Я желаю ей счастья». Эти слова должны быть хорошими.

Серафим Саровский говорил, что первая степень терпения обид — это молчание языка при смущении сердца. То есть язык молчит, а сердце смущено, в сердце пожар, но рот закрыт. «Да чтоб она то, да чтоб она это», — этого нет. То есть сердце бурлит, а уста молчат.

Потом уже наступает некое успокоение сердца при молчании уст, а потом уже должно быть изменение сердца. Изменившееся сердце желает человеку блага, спокойно слушает о его счастье и скорбит с ним, когда ему плохо. Ну, и наоборот, если Вы радуетесь, когда ей плохо, значит, в Вас эта зараза еще остается.

Вы знаете, что мы должны все благословлять, что есть целое искусство благословения, что каждый из нас должен уметь благословлять? Допустим, вот сейчас вы можете, каждый про себя, сказать: «Благословен Бог, собравший нас вместе».

Или, скажем, вы видите молодую пару, которая идет с коляской, оба счастливые, молодые, улыбающиеся, и симпатичный ребенок в коляске водит ручками. И вы говорите: «Благословен Господь, создавший мужчину и женщину». То есть вы видите красоту этого Божия творения в полноте, когда не отдельно мужчина и дети в песочнице, а вот именно мужчина, женщина и ребенок, такая сложившаяся картинка.

Или вы видите дождь, и вы говорите: «Благословен проливающий дождь на землю». Или ваш товарищ отправляется в путешествие, и вы говорите: «Да благословит Господь твое путешествие». Это нормальные слова, которые можно произносить всякому человеку.

Если вы можете благословить человека, значит, процесс прощения или закончился, или, по крайней мере, хорошо пошел. То есть благословляйте, а не проклинайте.

Если у вас не хватает сил пожелать человеку вслух чего-то хорошего, хорошо о нем высказаться, то проблема еще остается. Кстати, хорошо говорить о врагах — это уже великое искусство.

Оказывается, даже если ты еще не простил человека, у тебя еще болит рана от какого-нибудь несправедливого наезда, то, если ты просто хорошо говоришь о нем, это какими-то тайными путями доходит до него, он удивляется, думает: «Как это он про меня так сказал? Да он же должен меня ненавидеть, я же на каждом углу кричу, что он украл миллион».

Хорошее слово, даже произнесенное через силу в сторону неблагодетеля, это уже таинство, а благословение этого человека еще лучше. То есть это некий такой длительный процесс, и, по мере исцеления, выздоравливание нашего сердца, потому что вопрос заключается только в одном — в выздоравливании сердца. У нас сердце больное, больное самолюбием, и оно очень цепкое к разным обидам.

Бывает, люди обижаются на то, чего, собственно, и нет. Поэтому вопрос здесь выходит на совершенно другую плоскость — на то, что нам с вами в этот мир, в котором не за что зацепиться, где узаконены месть и наказание, так называемый детерминизм, в этот такой злой мир нам посылается небесная весточка — Господь говорит: «Прощайте, и прощены будете».

И мы начинаем прощать, чтобы быть прощенными, и вдруг обретаем у себя внутри больное сердце — оно не хочет прощать. То есть язык произносит, голова кивает, рука жмет другую руку, а сердце не хочет. А это самая последняя инстанция, которая должна совершить все до конца. То есть, если в нем не будет прощения, значит, эти рукопожатия, кивания головы, эти объятия — это все промежуточное. И вот мы приходим к христоцентричности.

Дорогие братья и сестры, мы возвращаемся в нашу студию. Мы говорим об очень непростой теме, касающейся каждого человека — о прощении. Как мы хотим добиться прощения своих грехов? Исповедью, Покаянным каноном, паломничеством, купанием в иорданской воде, вкушением просфоры, молитвой.

Но что нам говорит Евангелие? Причастие нам во оставление грехов: «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое, за вас ломимое во оставление грехов». Это Иисусовы слова, здесь больше нечего придумать. И прощение относится сюда же. Оказывается, простить будет стараться тот, кто хочет, чтобы ему тоже простили. То есть осознающий свои грехи человек — только он и будет стараться заставить свое сердце поменяться.

Если человек не чувствует своих грехов, он будет очень чувствителен ко всем обидам и не сможет их прощать. Только по мере покаянного духа в нем возникает возможность и желание действительно примириться, потому что он уже вроде бы увяз в личном деле — простить, не простить, с вопросом прощения его личных грехов.

В молитве «Отче наш» из всех грехов только это и поминается: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Из всей пестроты нравственных вопросов, а их же очень много, и есть трудяги, лодыри, развратники, целомудренные, обжоры, постники, транжиры, экономные — есть очень много разных людей, эта смесь всяких сложных состояний рождает моральную проблематику мира.

И вот из всей этой огромной проблематики мира благословенный вовеки Господь Иисус Христос в главную молитву — «Отче наш», вставил только одну вещь — об отношении к должникам, то есть к тем, кто тебя обидел, и это Христос увязал с нашими долгами перед Отцом Небесным.

Вот еще интересная вещь. Оказывается, это самая важная проблема человеческих отношений — уметь прощать, забывать, оставлять, и от этого напрямую зависит, простит ли нас Бог на Страшном суде, или простит ли Он нас сегодня, уже сейчас. Вот здесь узел, сердечный узел.

Например, человек скажет: «У меня столько грехов, что я просто не имею права ни на кого обижаться. Если я буду на кого-то обижаться, то Бог не простит мне мои грехи.

У меня легчайший путь к спасению — это ни на кого не обижаться, и тогда Господь, по слову Своему, оставит мне долги мои, как я оставил должникам моим». Слышите, какой еще есть путь к спасению, совершенно забытый и закрытый, потому что это, может быть, путь самый тяжелый.

Представьте себе, я знаю такие истории, они описаны в литературе. Вот поругались два монаха, оба зеленые от злости друг на друга, оба вычитывают правило, по часу, по два, по три, стоя на коленях. У них на коленях уже кожа, как у верблюда.

Они регулярно вычитывают правило, но терпеть друг друга не могут. То есть они ищут разрешения проблемы в молитве, а им, может быть, нужно отложить книжки, обняться и сказать: «Да прости ты меня, пожалуйста, я виноват». — «Да нет, это ты меня прости, это я виноват», — и, может быть, тогда уже можно брать в руки книжки и дальше продолжать все свои труды. Прощение — это путь спасения, а все остальное не работает.

В Киево-Печерском монастыре были два монаха — Тит и Евагрий. Они любили друг друга, любили, как Ангелы, как родные братья. Лукавый, кстати, ищет таких людей, потому что ему очень сладко вбить клин именно между ними.

Что для него рассорить, например, одного зэка с другим? Эта задача как бы гораздо менее благородная. Ему нужно поссорить двух людей, которые хотят быть святыми, которые любят друг друга ангельской любовью.

И он поссорил их, поссорил так, что они смотреть друг на друга не могли. Один из них был дьяконом. Когда он шел с кадилом по церкви и кадил, второй поворачивался к нему спиной, настолько он не хотел его видеть. То есть ненависть была страшная, ровно такая, какой была любовь, потому что от любви до ненависти часто бывает один шаг.

Один из них, Тит, умирал. Ему сказали: «Мы позовем к тебе брата нашего Евагрия, чтобы вы простились перед смертью». В это время Евагрий сказал: «Я его не прощу. Пусть умирает, я не прощу его ни здесь, ни там». В это время Тит поднимается, бодрый, как из купели, а Евагрий падает замертво. И монахи увидели, как в эту же секунду явился некто страшный и каким-то трезубцем вырвал из него душу за это непрощение.

Эта очень яркая история отображена во фресках, в иконописи — Тит и Евагрий, один из которых простил, а другой не простил. Это вообще оказывается краеугольным таким камнем для спасения человека.

Были два мученика — Порфирий и Саприкий. Они сидели в тюрьме за имя Христово, оба терпели побои и голод, и оба ждали смерти — обоим должны были отсечь головы за Христа. Они очень много потерпели и умудрились поссориться в тюрьме перед казнью.

В то утро, когда их потащили на казнь, один сказал другому: «Ты прости меня, пожалуйста», — а тот ответил: «Нет, не прощу». Когда их подвели к эшафоту, тот, который простил, взошел на эшафот, лег с молитвой, потерял свою голову и ушел на Небо. А тот, который не простил, задрожал, как осиновый лист, даже от страха не смог подняться по лесенке на эшафот. А ведь эти три ступеньки бывают самыми тяжелыми для человека.

Он вдруг задрожал и говорит: «Я отрекаюсь от Христа, я сделаю все, что вы хотите». Он принес жертву идолам и потерял все — временную жизнь и вечную, свое христианское имя, потому что пошел на смерть, не простив. У них могут быть просто закрыты двери к спасению, все закрыто. Вот какая важная вещь, оказывается.

Человек говорит: «Я постился», — «Да кому это надо?» — «Я что-то делал, давал деньги на монастырь». — «Кому это все интересно, если каких-то принципиально важных вещей вдруг у тебя не оказывается?» Ему говорят: «Вам запрещен въезд в нашу страну». — «Но я ее люблю». — «У Вас нет въездной визы. Таможня Вас не пропускает». — «Я люблю вашу страну». — «Ну, люби ее оттуда, из-за бугра».

Понимаете, это вопрос — простить или не простить, и это чисто вопрос нашего сердца. С годами нужно уменьшать число людей, которых ты не любишь, чтобы к смерти оно вообще исчезло, чтобы этот круг сузился до точки, а потом и точка испарилась, все, нет таких людей.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Надежда. Я из Украины, сейчас живу в Москве, работаю в банковской сфере и учусь на журналиста. У меня такой вопрос: может ли Господь даровать прощение через болезни?

Вот человек чувствует, что смерть очень близко, и, как Вы сказали, к смерти мы должны простить всех, и болезнь — это как инструмент прощения. Как правильно задавать себе вопрос: за что, Господи, или для чего, Господи, дана болезнь?

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, про наше рахитичное духовное время отцы сказали, что в нем отсутствует аскетический дух, отсутствует духовный огонь, то есть, нет дров для огня. А у Господа огня духовного всегда много, но у нас как бы дрова сырые, и ничего не горит. Говорят, что тогда по неизбежности люди будут спасаться скорбями и болезнями.

Конечно, оставление грехов дается смиренно терпящему болезнь. Человек, смиренно принимающий болезнь, увенчивается наравне с мучениками. Если, например, он ложится под нож, на операцию, это уже, я бы сказал, такая духовная терапия для верующих и неверующих, и об этом нужно рассказать всем в больницах.

То есть, независимо от того, христианин человек или не христианин, агностик он или атеист, независимо от того, кто он такой, если вдруг его ждет операция, то он должен всех простить. Таковы законы медицинского жанра.

А вдруг он умрет под скальпелем хирурга? И чтобы Ангел помогал врачу, и чтобы Божие благословение было на всех этих манипуляциях с ним, чтобы он быстрее выздоровел, нужно, чтобы он не шел в опасность со злой душой, не окунался в эту зону опасности. В зоне комфорта можно не любить весь мир, а в зоне опасности нужно всех прощать. С точки зрения медицины это совершенно необходимая вещь.

Мне приходилось читать научные статьи абсолютно неверующих докторов, которые увязывали развитие онкологических заболеваний именно с непрощением. Говорят, что у некоторых врачей существует даже некая статистика, что вот эта внутренняя зажатость, это неумение примириться с людьми, какая-то затаенная обида, долговременная, многолетняя, с психики переходит на соматику.

Возникают психосоматические изменения, и у человека возникают какие-то опухоли, что-то еще именно от злости в душе. То есть эта злость, обида, комплексы — они пробивают там, где наиболее слабо, в какие-то телесные органы.

Кстати, древние врачи занимались этим постоянно. Они пытались понять, на какие органы действуют страсти. Например, на что действует жадность, на что трусость, похотливость, и таким путем исследуется природа. Они нашли очень много закономерностей, что печень болит от жадности, почки — от трусости, глаза от чего-то еще. Выстраиваются даже какие-то схемы влияния души на тело.

Сегодня врачи сплошь и рядом говорят на разных семинарах: «Хотите быть здоровыми — вы должны всех простить». У вас должен быть позитивный взгляд на мир. Вы должны радоваться тому, что птица защебетала, что солнышко взошло, что лето на улице.

Обиженный не радуется, он весь зажат, и у него такая мрачная картина мира. Он поглощен какой-то своей проблемой. Это тоже симптоматично, что люди пытаются отследить закономерность между душевным устроением и телесными недугами. Я думаю, что это правильно, что такая связь есть.

Акцент делается именно на умение примиряться, на незлобие. Преподобный Паисий говорил, что ему известно лекарство от рака, но Господь не благоволил открыть его миру, потому что через эту болезнь наполняются небесные обители.

Другим же способом люди спасаться не могут. Они даже всенощную выстоять не могут, и весь пост до конца выдержать не могут, и прочесть Евангелие от корки до корки для них непосильный труд, и молиться они не хотят.

Такое количество соблазнов растаскивает их как бы в стороны, воображение, воля, чувства — все это растаскивается в стороны, и человек наедине с собой никогда не остается. Это бывает, только когда он ложится на больничную койку и впервые за многие годы оказывается сам с собой.

Он начинает читать какую-то книжку, размышлять о чем-то, а так у него просто на это нет времени. А зачем? Нужно деньги зарабатывать, нужно гоняться за удовольствиями. В жизни, в принципе, есть два мотива — это заработать денег и набраться удовольствий. И в этой беготне человеку не нужен ни Господь, ни Божия Матерь.

А болезни — они останавливают человека, кладут его на койку и говорят: «Ну, лежи и думай». В аду ведь никто уже никого не простит, в аду все будут друг друга осуждать, все будут тыкать пальцем друг в друга, говорить: «Это ты виноват, что я здесь оказался. И виноват тот, виноват этот».

У Льюиса описывается ад в книге «Расторжение брака». Там описана маленькая комнатка, по которой из угла в угол бегает Наполеон. Он перебирает в голове проигранные сражения и говорит: «В этом виноват Мюрат. Нет, в этом виноват Даву. Нет, здесь виноват Веллингтон».

Вот он бегает и перебирает имена всех тех, кто в этом участвовал, и пытается раскрутить по новой, кто же в этом виноват. Это его маленький ад. То есть маленькая комнатушка, метр на метр, и он там бегает, как тигр в клетке. Он будет вечно так бегать, зацикленный на одной и той же проблеме, и будет искать виноватых.

А разве люди не живут сегодня в этом аду? Они ищут виноватых, бегают и никого не могут простить. Я с удивлением нахожу, что многие люди помнят обиды с фотографической точностью и с хронологической скрупулезностью — сколько лет назад, в какой день недели, в котором часу дня ему была нанесена обида. «Вот в это время ты мне сказал это, и я это помню».

Я встречал такие случаи. Память выхватывает, как бы фиксирует дату, время, обстоятельства, и сердце сохраняет эту обиду и ждет случая, когда бы это высказать или отомстить за это: «Ты это помнишь?» — как из какого-то голливудского блокбастера, такой конец фильма.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Елена. Я из города Раменское, занимаюсь регистрацией лекарственных средств. У меня такая мысль. Вот Вы сейчас говорите «проститься», «попрощаться». А ведь когда мы расстаемся с людьми, когда мы уходим, мы говорим «попрощайся», «пойдем, простимся».

Является ли это неким призывом, покидая, оставляя человека, уходить с чистым сердцем, не держа какой-то обиды, даже, может быть, по мелочи? То есть ты расстаешься с человеком, так прости его.

Прот. Андрей Ткачев: Прекрасный вопрос. Спасибо большое. Это такая целая находка, маленькая жемчужинка. Язык зафиксировал правильные смыслы, и, оказывается,очень часто понять жизнь в нужном русле — это понять язык, на котором ты разговариваешь.

Что такое расставание? У Аллы Борисовны Пугачевой есть такая песня: «Как же это все мне преодолеть? Расставанье — маленькая смерть». Какие правильные слова, на самом деле! Так вот, расставание — это маленькая смерть. Люди прощаются на вокзалах, и посмотрите, там концентрированные места скорби.

Но это и места радости, там все ожидают, встречают, и там же люди сплелись друг с другом, обнялись и не могут расстаться. «До отправления поезда осталось…» — а они разорваться не могут, заливаются слезами: «Пиши мне, не забывай меня. Возвращайся быстрее».  Они словно умирают.

Я наблюдаю за этим всем, и рвется сердце, то есть люди расстаются, и вот это «прощай», «прости» — это действительно как такая смертная лексика. Нужно простить человека, даже отпуская его на очень маленькое расстояние, потому что встретитесь ли снова — кто знает?

Поэтому нужно прощать человека и встречать его заново, и встречать его, как воскресшего, и обнимать его, как будто вы впервые встретились после долгой разлуки, потому что в этом слове есть все. То есть «прости», «прощай» — в этом есть все. Спасибо. Мне Ваши слова прямо согрели душу. Очень красиво. Такое маленькое открытие.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Артем, из Краснодара. Продавец, художник. Такой вопрос: у меня была коллега, и она говорила: «Я обижена на Господа». Мы разговаривали на какую-то тему, и мне вспомнились слова из псалма Давида: «Мужайся, потерпи Господа». Я тогда не нашел, что ей ответить. И как это вообще — просить Господа? Какие это чувства, и что с этим делать? И как часто такое случается с человеком?

Прот. Андрей Ткачев: Вы так глубоко копнули. Мы все как бы про людей все говорим, а, оказывается, люди еще обижены на Бога. То есть человек смотрит на свою прожитую жизнь или на какой-то кусок прожитой жизни и считает, что он был достоин большего. Он ощущает какую-то горечь большой потери и не находит никого виноватым, кроме Господа Бога.

Как это лечить? Тут нужно вспомнить о том, какое главное дело совершил Христос. Он пришел спасти человека, соединиться с ним в воплощении и спасти нас, дать нам другую жизнь. Кроме того, Иоанн Богослов пишет, что Он пришел разрушить дела дьявола.

А что такое дело дьявола? Дело дьявола — это клеветать. Слово «сатана» означает «клеветник». Διάβολος по-гречески — это шепчущий, нашептывающий, а шатан или сатан — это противник. То есть нашептывающий — это как бы шепчущий на ухо, клевещущий, наушник.

Его дело — клеветать Богу на людей и людям на Бога. То есть он должен стать между людьми и Богом своей клеветой. Богу он дерзает говорить, например: «Зачем Ты до сих пор их любишь, этих людей? Зачем они тебе нужны?

Они же служат мне, они Тебя забыли, они же заповеди не то, что не исполняют, они их знать не хотят. Вообще их интересуют только деньги и удовольствия. Стадо этих двуногих — это мое стадо. Зачем они Тебе нужны? Оставь их в покое, дай их мне».

А людям он шепчет, поодиночке и всем вместе: «Да зачем вы молитесь Богу? Он про вас забыл. Вы Ему не нужны, у Него Свои дела. Вы, что, думаете, что вы кому-то интересны? Да не нужны Вы никому».

И вот люди впитывают в себя эту бесовскую клевету и действительно думают: Богу я не нужен, Бог про меня забыл. Он дал мне какой-то непосильный крест. Он поставил меня в ненужное время в ненужном месте.

И вот, чтобы разрушить средоточие этого всего, есть Крест Христов, который вбит как раз в голову змея, и на Кресте мы видим и Бога, и человека. Как человек, Иисус Христос до конца послушен Отцу, и Он приводит за собой к Отцу новое человечество — послушных людей, доверившихся Отцу до конца.

А как Господь, истинный Господь, как единородный Сын Божий, он говорит людям: «Вы не просто Мне нужны, Я готов умереть за вас. Я, собственно, за вас и умер». То есть Крест Господень показывает нам и то, и другое.

Вот мы видим Господа Распятого. Это Дух Святой, это Господь. Это единственный Сын Небесного Отца, который стал человеком нас ради. У Него нет такой нужды, Ему это не надо, это надо для нас. Став человеком, Он был убит руками людей за их грехи. Вот что сделал Господь.

Сын воплотился, Отец отдал Его на заклание. Можешь ли ты после этого сказать, что ты Ему не нужен, что кто-нибудь из нас не нужен Ему? После этого язык уже не повернется. То есть мы узнаем во Христе Бога, распинающегося за людей. Значит, Ты мне нужен, я люблю Тебя.

У меня не все так, как Ты хочешь, но это уже другой вопрос. Это вопрос моей веры, моей ответственности, насколько я узнал себя, понял, куда мне нужно идти.

Во Христе мы видим Господа, страдающего за Свое творение. За создание создался, за творение Свое пострадал. И как человек, как Новый Адам, Христос возглавляет новое человечество. Он приводит новых людей к Богу.

Таким образом Христос разрушает дьявольскую клевету, а цель этой клеветы — озлобить людей на Господа, довести их до такого состояния, чтобы они думали, что Бог про них забыл, и чтобы они Бога возненавидели.

Вот в этом живут люди. Да, они действительно обижаются на Бога, говорят: «Почему?» — и начинают перечислять: «Вот эпидемия Эбола, вот наводнение там-то, вот землетрясение там-то, вот преступность там-то, вот то, то, то. А где Господь? Где Господь?»

Это, конечно, до некоторой степени допустимые разговоры, с той только разницей, что умный человек их вести не будет, потому что трагедии нужно рассматривать точечно, вникая в их суть и глубину. И как только ты начнешь разбираться с каждой конкретной трагедией отдельно, у тебя отпадут всякие вопросы, тебе сразу становится все понятно.

Если сверху, с высоты птичьего полета, посмотреть на землю как на место трагедии, тогда, конечно, возникает вопрос: «А что это такое вообще? Какой-то сплошной кошмар». Но, если ты начинаешь заниматься каждой трагедией отдельно, ты начнешь понимать, сколько тайн в этой трагедии, сколько там личной ответственности каждого человека, сколько там всего замешано, то потом ты не будешь бросать на воздух эти легкие вопросы.

Кроме того, каждый из нас отвечает за какой-то небольшой кусок жизни, и в наших силах сделать так, чтобы страданий в ней было меньше. У Господа Бога есть возможность спросить человека: «Подожди, а ты на своем маленьком участке ответственности сделал все, чтобы страдания уменьшились? Ты же не робот, ты же человек. Сделай свою часть работы, а Я вместе с тобой сделаю другую».

То есть человек должен быть вовлечен в это дело, в этот процесс, а не просто занимался разговорами, болтологией.

Вопросы, которые возникают у Вашей знакомой, это некая агония, это метания души, отравленной каким-то бесовским ядом. То есть человек отравлен, и он уже не отрицает, что Господь есть. Это даже лучше, чем теплохладность, потому что в «Откровении» говорится, что лучше, если бы ты был холодным или горячим, то есть теплые не нужны.

Может быть, из этого что-то выйдет, может быть, она перспективная — эта душа. Может быть, именно перебарывая эту отраву внутри себя, она как раз ее ждет, как какое-то большое откровение, потому что Христос таких точно замечает.

Он замечает, главным образом, тех, которые сильно к Нему стремятся, и тех, которые сильно Его не любят. И те, и другие Ему очень интересны. К тем, которым Христос как бы не нужен, я думаю, другое отношение. А вот те, которые сильно Его не любят, они Ему очень интересны. Я думаю, там еще заискрит, там будет встреча ее и Христа.

Во Христе снимаются все вопросы. Да, нам нужно прожить нашу жизнь здесь, нужно допить свою чашу. Да, Христос пришел пить эту же чашу вместе с нами, с тем только отличием, что Он безгрешный, а мы с грехами. Он допил ее до конца, и с Христом эта проблема снимается. Но она есть у людей, и люди обижаются на Бога.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка! Меня зовут Анна. Я москвичка, технолог художественной обработки материалов. У меня такой вопрос: если с другими все более-менее понятно, другого можно простить, отпустить, забыть, а можно ли простить себя? И как себя простить? И все ли себе можно прощать?

Прот. Андрей Ткачев: Да, это, кстати, очень большой вопрос. Современная психология настаивает на том, что человек должен отпустить свои грехи, простить самого себя, чтобы не съедать себя, не самоедствовать, иначе психология угрожает человеку внутренним дисбалансом.

Но мы как христиане помним о том, что человек должен помнить свои грехи. Свои ошибки забывать не стоит. Прощать самих себя как бы не получится, но знать, то Христос тебя простил, надо. Радоваться о том, что Он милосердный к тебе, и что грехи твои прощены Им, надо.

Если мы себя никак не простим, то мы останемся со всем грузом своих ошибок, и мы будем носить перед собой эти ошибки каждый день. Это будет очень тяжело. Не знаю, вынесем ли мы это тяжелое занятие.

Помнится, в службе Божией Матери Почаевская есть одна очень простая фраза: «О грехах наших восплачем, братия, но о милосердии Божием возрадуемся». То есть прощенность Богом — это, мне кажется, то, что очень нужно человеку. Нужно именно чувство прощенности Богом, не убеждение себя, а вот это чувство, что, да, Он меня простил, я знаю.

Такое описывается в житиях многих, когда человек говорит: «Я знаю, что я прощен. Я знаю, кто я, но теперь я знаю, кто Он». Это такая великая вещь! То есть помнить свои грехи надо, но самоедствовать, пожалуй, не стоит. Это нужно помнить, чтобы лишний раз не поднимать нос в ненужное время, чтобы помнить, где твое место.

Если я прощен, то я Им прощен, то есть Тебе слава. Вот где-то здесь, мне кажется, полагается ответ, но Ваш вопрос сложнее, чем мой ответ. Мне кажется, я сказал не все. Поэтому мы на этой теме сейчас поставим многоточие и унесем вопрос в своей голове.

Мы будем думать об этом дальше, как относиться к своим грехам, и нужно казнить себя или прощать, и до какой степени это должно продолжаться. Это такой не праздный вопрос, очень практический, очень интересный. Но мы, знаете ли, не можем выпить море, мы даже его переплыть не можем. Мы можем только в него окунуться. А любой вопрос, который мы пытаемся поднять, похож как раз на море.

Сегодня мы плавали по морю под названием «прощение». Мы пытались переплыть это море, но, конечно, не переплыли его, а только лишь искупались в водах этого священного водоема. А водоем священный, и понятие принесено с Небес. Христос требует, чтобы мы прощали. В зависимость от умения прощать поставлено наше личное спасение.

Надеюсь, что вам было интересно, но вопрос даже не в том, что интересно, а в том, чтобы это было полезно, братья и сестры. Ну, а вам спасибо.