Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Сегодня темой нашей встречи мы выбрали такое понятие, явление, такой факт бытийный как рай. С точки зрения терминологической рай присутствует в словаре и неверующих людей тоже. Свои понятия о рае есть у всех монотеистических религий, в общем, такое широкое понятие, которое каким-то образом присутствует в нашей жизни.

Мы этим словом много раз пользовались, но как-то приблизиться к точному пониманию того, как это нас касается, и ждет ли он нас, и войдем ли мы, и хотим ли туда войти, и если хотим, то как, в общем, вот об этих всех вещах мы попытаемся сегодня поговорить. Здравствуйте!

Раем начинается библейское повествование, там он называется садом Эдемским. Ну, и вообще человек, когда представляет себе что-нибудь такое блаженное, безопасное, он представляет себе совершенно райские картинки, например, пение птиц, цветы, это райские категории.

Есть вид китайского искусства, когда художники не рисуют людей, потому что люди повреждены грехом, а рисуют только птиц и цветы, как бы изображают некие такие райские символы. Потом изгнание из рая, присутствует оно, в голове у каждого из нас есть. Мы это и в церковном календаре имеем как отдельный день, это можно в живописи видеть, в музыке это встречать и так далее.

Мы слышим голос разбойника, который с Христом на кресте разговаривает, и Господь говорит: «Сегодня будешь со мной в раю». То есть как-то рай присутствует и в Ветхом Завете, и в Новом Завете. Он, конечно, обрастает множеством разных таких ложных и мнимых ассоциаций, превращается иногда во что-то лубочное, фантастическое, полумифическое.

Вот нам как бы хочется поговорить сегодня, в XXI веке, человек — насколько он думает об этом? Может быть, он, наоборот, должен еще больше думать о рае, поскольку уже почти в аду живет.

Иногда человек в облаке выхлопных газов с наушниками в руках, с каким-то гамбургером генно-модифицированным в одной руке, Кока-колой в другой и с полной кашей в голове похож на жителя ада. Может быть, ему, наоборот, сильнее нужен рай сегодня?

Вот жил бы он, например, на лоне прекрасной природы в полноценной семье и ел бы хлеб, заработанный своими руками, может быть, об этом было бы трудно говорить. Он говорит: «У меня и здесь рай есть». А вот сегодня, мне кажется, еще нужнее, востребованнее этот разговор.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Михаил. Я из города Риги, учусь в магистратуре, будущий психотерапевт. И у меня такой вопрос возник: вот если говорить о рае не как о чем-то метафизическом, а как о некоем состоянии души, стоит ли стремиться сейчас, вообще человеку стремиться к этому состоянию райскому?

И что такое «райское состояние души»? Это некая эйфория, или это какая-то прелесть? Вот как не спутать с такими тонкими понятиями, близкими к этому райскому состоянию души?

Прот. Андрей Ткачев: Смотрите, Вы очень правильно говорите о том, что можно рассматривать эту вещь такую как некий конечный пункт человеческой истории, конечный пункт движения отдельного человека или совокупности всего человеческого, а можно рассматривать ее как состояние.

И, да, мне вот близко это понятие, я думаю, что к этому, собственно, и нужно стремиться. И в этом отношении есть несколько понятий психологического рая. Есть, например, детский рай — рай невинности, рай беззаботности и полной защищенности.

Вот когда человек попадает на материнские руки, к материнской груди в совершенно бессознательно маленьком, но абсолютно чувствующем состоянии, то вот этот выход из детства у нас у всех может ассоциироваться как потеря рая, когда мы выходим из детства почему-то. Можно из детства выйти, потому что ты повзрослел, голос огрубел, начали расти усики, появились взрослые проблемы. Это некий выход из детства физический, по возрасту.

Можно выйти из детства, например, если папа бросит маму, и твоя жизнь, а тебе 6 лет, например, или 5, вдруг твоя жизнь поломалась, превратилась как бы в вечную драку, ссору, крик, слезы, психозы, и ты не понимаешь ничего — твоя вселенная рухнула. То есть ты никакого греха не совершил, но тебя из рая выгнали.

У всех у нас был этот бессознательный рай, и все мы его потеряли, рано или поздно мы все из него вышли, или через какую-то катастрофу житейскую, например, опыт первой обиды, например, человека побили в детском садике сверстники, то есть какая-то такая детская жестокость, а детям по 5 лет, например.

Ну, почему-то они себе выбрали козла отпущения, взяли и побили его на прогулке. И у него в этот день была разрушена его психологическая невинность.

До сих пор мир для него был комфортный, счастливый, в нем присутствовали какие-то теплые вкусные вещи, он был защищен, и все было хорошо. Вдруг он узнал, что в этот его мир прополз змей, его разрушил. Теперь он понимает, что в этом мире есть зло, жестокость, коварство, предательство.

Это все у всех было, и это все мы потеряли, каждый по-своему, или опыт греха, или просто вырастание. А вот теперь уже, как взрослый человек, человеку предстоит как бы найти свой взрослый рай — это рай сознательного человека. Не возвращение в лоно бессознательного, опять на мамины ручки, опять в памперсе. Этого рая уже у нас не будет.

Нам теперь уже нужно найти какое-то внутреннее состояние, при котором нам будет так хорошо, что мы сами скажем вот эти слова: «Если это рай, то я согласен, и больше другого не надо. А может ли быть другой, я даже сомневаюсь». То есть нужно найти это состояние.

Вот что это такое, что такое этот внутренний якорь, который так глубоко упал, что лодка никуда не качается, это нам предстоит выяснить, потому что мы из книжек читаем, что некоторые люди сохраняли улыбчивое и счастливое благодушие посреди каких-то сложных житейских испытаний — перед лицом суда или угрозы смерти. То есть они в это время были полны каким-то внутренним блаженством, непонятным для окружающих, и так далее.

То есть некоторые люди, наоборот, в атмосфере полного рая, кажется, сходят с ума от внутренней тоски. Ну, человека поселили в какой-то дворец эмира, окружили его сотней гейш и кормят его такими вещами, названия которых он не знает, кругом журчат фонтаны, и ходят павлины, и ни одной тучки на небе, и кругом бассейны с прохладной водой. И на любой твой щелчок прибегают халдеи и говорят: «Чего изволите?» — как двое из ларца.

А у человека внутри нет рая. Он почему-то нюхает героин и вскрывает себе вены посреди всего этого. То есть, очевидно, внутреннее состояние взрослого человека — оно вот и относится… Мы носим в себе свой ад и носим в себе свой рай потенциальный, как залог, как возможность. Вот нам предстоит выяснить, а что это такое — иметь внутри то, что можно назвать раем.

Друзья мои, мы возвращаемся в студию. Мы говорим сегодня про рай, ну, в разных смыслах слова, в том числе, если угодно, «с милым рай в шалаше» нас тоже интересует. Но, конечно, нас интересует больше рай, такой настоящий.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Денис. Мне интересен такой вопрос: чем отличался рай Ветхого Завета от рая Нового Завета? Ведь, судя по библейским источникам, мы знаем, что Господь, когда воскрес, Он сломал врата ада, и там были святые люди, праведники.

Прот. Андрей Ткачев: Да.

Вопрос: То есть все праведники, получается, вне зависимости от того, человек святой или грешный, попадали в ад. А что тогда делалось в раю в Ветхом Завете?

Прот. Андрей Ткачев: Он печально пустовал. То есть он, как построенный дом, ожидал своих жильцов. А праведники ветхозаветные, да, не могли туда войти. В раю не было Христа, то есть Христос был на земле, пришел, чтоб туда завести людей, и в аду не было Христа.

Как таковое блаженство было потеряно, то есть рай — это, если можно так сказать, совпадение блаженства внешнего и внутреннего, это некое тождество внешнего и внутреннего, когда и то, и то хорошо. Потому что бывает, что внутри хорошо, снаружи плохо, снаружи хорошо, а внутри плохо.

А вот рай — это такое состояние, про которое смело можно говорить, когда снаружи хорошо, и внутри хорошо. Как кто-то сказал про Адама: «Когда Адам был в раю, то в Адаме был рай». Понимаете, Адам был в раю, и в Адаме был рай.

То есть, если посадить современного человека в рай, он там что будет делать? Он оттуда выпрыгнет, как пробка из шампанского, потому что внутреннее несовершенство его вытолкнет оттуда вон, как метафорически можно это сказать, как Золушка, например, видит, что вот сейчас будет 12 часов, и карета превратится в тыкву, и надо быстрее выбегать из дворца, потому что надолго ты там остаться не можешь.

Это опыт, который доступен современному человеку. Современный человек может засунуть нос и в рай, и в ад, но остаться надолго не может, по крайней мере, в раю, то есть не готов пока. Он может понюхать, чем там кормят, что-то ощутить, что-то пережить, но так, чтобы остаться там, то нет. Он говорит: «Подожди, шагом марш назад».

Ну, даже, если мы будем вспоминать многочисленный зафиксированный опыт людей, переживших клиническую смерть, то очень многие не хотели возвращаться, как почти все они пишут, в это свое тело залезать душа как бы не очень хочет, потому что тело — в нем как бы нет ничего хорошего, оно такое многострастное, болезненное, страдательное, еще и такое грязноватенькое по грехам.

И вот эта душа, ощутившая вдруг опыт чистоты, свободы, она не очень хочет возвращаться, оказывается, как говорят нам многие люди, которые это пережили. Она говорит: «Нет, вернись, пожалуйста, туда, обратно давай. Давай, давай. Еще пока здесь тебе нет места». Есть такое красивое выражение: «Есть ли у меня место в будущем мире?» Ему говорят: «Подожди, приготовь себе место в будущем мире».

Так что, по сути, как такового рая-то и не было для ветхозаветного человека. Для него была какая-то желаемая совокупность блаженств земных — многодетность, здоровье, вера и мир душевный. То есть он должен был быть в мире, вокруг него должны быть, как новосаждения масличные, дети, внуки и правнуки, в его стадах не должно быть ни одной бесплодной овцы или коровы, над ним должно быть мирное небо, и он должен долго жить.

Ветхозаветный человек по определению хочет долго жить — 120, 180, 260 лет, как можно дольше, короче. А чтобы прожить 35 лет и сказать: «Все, хватит, я наелся», — это в принципе невозможно. То есть современные люди, совсем не ветхозаветные. Они быстро расцветают и, как спички, гаснут быстро.

А эти должны жить долго, медленно, чтобы у них все больше и больше происходило таких событий, появлялись правнуки. Они себе живут, живут и каждый раз говорят: «Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! А можно еще лет 15? А можно еще?» — то есть они так жили.

А мы так не живем совсем. Мы вообще так не живем. Так что вот у них была такая замена рая, а у нас уже есть возможность войти в подлинное счастье, только еще не целиком, еще не телом, потому что тело тоже должно быть участником вечной жизни.

А пока что люди попадают в это блаженство только душой, половиной существа. То есть пока блаженство ожидает только половину нашего существа, лучшую, более тонкую, более благородную, хранительницу разумной жизни душу. Но только половину.

Тело тоже туда должно пойти, но еще пока нет. По сути, как бы есть два блаженства: одно, зачаточное, уже дано, а второе, полное, еще только ожидается.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! По профессии я парикмахер, в данный момент домохозяйка, Москва. У меня такой вопрос: люди, испытавшие уже когда-либо клиническую смерть, очень много рассказывают о рае, что почему-то там все красивое — реки, цветочки, птички, всю вот эту красоту они описывают, что они там побывали.

И как в это верить? Верить ли вообще этому? Потому что мы тоже начинаем представлять себе то, что нам рассказывают, либо мы фантазируем. Вот как эту информацию воспринимать правильно?

Прот. Андрей Ткачев: Смотрите, у нас сильно, семимильными шагами, пошла в сторону развития медицина за последнее столетие, скажем. Потом, пошла вперед грамотность и образованность, и свои опыты жизненные можно теперь уже записать, то, чего не было лет 300, например, назад.

И медицина катастроф, и экстренная медицина, реаниматологи — они вытягивают с того света несравнимо больше людей, чем это было раньше. Если раньше человеку от воспаления легких была 100%-ная смерть почти что, в 98 случаях из 100, то сегодня как бы люди вытаскивают с того света после каких-то жутких катастроф поломанных, переломанных, сердце запускают заново. И, действительно, у нас появился огромный материал о психических переживаниях человека вот на этой грани жизни и смерти или даже уже за гранью.

Что здесь важно, что здесь опасно? Важно здесь то, что в наш материалистический век существует несколько сот тысяч свидетельств, которые совпадают в одном и том же. То есть это люди разного образования, разного возраста, разного социального положения, живущие в Америке, в Австралии, в России, в Китае, да в разных странах, и вот они все, как будто договорившись, они не знают друга по именам, и никто ни с кем не договаривался, они говорят примерно одни и те же вещи.

По крайней мере, они говорят следующее, что душа после смерти тела продолжает жить. Уж, по крайней мере, это они говорят все. Дальше некоторые про какие-то тоннели говорят, куда летит душа, потом, некоторые говорят, что там очень страшно, начинают тебе прокручивать всю твою жизнь, тебя совесть начинает жечь немилосердно.

Некоторые говорят, что они видят там существ различных — светлых, темных, жутких. Они всякое-разное говорят. Некоторые посещают всякие светлые места и наслаждаются какими-то такими красотами и так далее.

Но есть некое общее — люди, не договариваясь, в огромном количестве как бы одними устами, одним сердцем говорят: «После смерти душа есть». Это говорят те, кто были атеистами до клинической смерти, те, кто был религиозен, и те, кто не был религиозен, те, кто насмехался над идеей бессмертия, и те, кто исповедовал идею бессмертия.

Вот, мне кажется, в этом есть большая важность, это некое опытное удостоверение. А Писание говорит нам, что «при устах двух или трех свидетелей твердо стоит всяк глагол». То есть, если три человека, разведенные в разные стороны, допрошены с тщательностью и не знают друг друга, мы допросили их, зафиксировали их показания, сравнили и нашли, что они говорят одно и то же, мы не имеем права им не верить. Это дух Библии. Так говорит Писание. Два или три человека, сказавшие одно и то же, не договариваясь, засвидетельствовали истину.

Так что вот нам полезно это. Ну, собственно, нам? Может быть, нам и неполезно, может быть, человек прочитал притчу о богаче и Лазаре, и там это ясно пишется, что умер богатый и похоронили его. Умер Лазарь и понесен был на лоно Авраамово. И там сразу как бы разворачивается картинка загробной жизни. Тот в аду, тот на лоне Авраама, и как бы тебе достаточно: «Я верю, мне не надо больше».

А вот тем, кто этого не читает, не знает или знать не хочет, тем, может быть, такое-то и полезно. Что здесь может быть неполезно? Был такой Серафим Роуз, Царство ему Небесное, такой иеромонах один в Американской Православной Церкви, который писал об этом целую книжку.

Его пугало то, что почти все люди, пережившие этот опыт, как-то очень весело его пережили, хорошо им было. Никто из них не был встревожен греховно прожитой жизнью, страхом будущего суда и так далее. И он усматривал причину этого в том, что, возможно, это была бесовская прелесть, бесовский обман.

Знаете, как идешь на экзамен и боишься, идешь на суд по повестке и боишься, идешь еще куда-нибудь и боишься, а идешь к Богу и не боишься. Ну, странно. И я, в принципе, с ним согласен, здесь может быть, что хочешь.

Но мне кажется очень важным и ценным, и я это еще раз подчеркиваю, что тысячи людей, не договариваясь, говорят одно и то же — жизнь после смерти есть. Она может быть такая или такая. Человек может не хотеть вернуться и очень хотеть вернуться, потому что дети маленькие остались, или что-то еще, но она есть. И я думаю, что у нас нет оснований не верить в это.

Повторяю, что количество таких знаний в последнее столетие увеличилось, благодаря двум факторам: благодаря всеобщей грамотности и развитию медицины. То есть мы стали больше спасать умирающих, и эти умирающие, потом ожившие, получили возможность донести свой рассказ до широкой аудитории, поэтому мы об этом знаем.

Я думаю, что раньше тоже такое было, люди наверняка тоже умирали, возвращались к жизни. Ну, в Киево-Печерской Лавре было много таких людей, ну, не много, а, по крайней мере, три.

Когда монах умер, его обмыли. Монаха не раздевают для обмывания, ему только личико маслом трут, руки, и здесь расстегивают рясу, на груди, только часть груди. Вот так вот символически обмывают, потом заворачивают его в саван и в гроб.

Он раз — вдруг встал и потом еще прожил 35 лет или сколько, там, преподобный Афанасий, и никому ничего не рассказывал. Его просили: «Ну, расскажи», — а он плакал. Так плакал сильно, что у всех душа дрожала. То есть, очевидно, душа пережила что-то такое, что и не расскажешь, да и не надо тебе.

А Роуз говорит: «А они все веселые», — и его это как бы смущало, потому что православная аскетика донесла до нас очень много таких историй, но в них во всех есть такой грозный момент. Вот Лазарь Четверодневный — он же умер и четыре дня был в гробу. Тело его было уже подвержено гниению, тлению.

И вот он, когда вернулся к жизни, он же никому ничего не рассказывал, только ел сладкое все время. А что там сладкое было? Мороженого не было, шоколада не было. Что было сладкое? Изюм, инжир, сотовый мед. Самое сладкое — это мед. Естественная сладость природная — это мед. Сахара не было. Вот он какой-то кусочек меда вечно в рот себе положит, потому что у него во рту был вкус ада. Вот и все, что мы знаем про него.

И никогда не смеялся, вообще никогда, кроме одного раза. То есть его нельзя было развеселить ничем, только однажды он рассмеялся. Мне очень нравится эта история. Он увидел, как один человек ворует горшки глиняные, и начал хохотать, прямо заливисто, ну, как смеется счастливый человек. В смысле, а чего смешного вообще? Что тут смешного? А он говорит: «Это же потеха — глина ворует глину».

Понимаете, человек — это же глина, одухотворенная Божиим дыханием, но, в принципе, человечек — это глиняный болванчик. Если бы не дыхание Божие, то просто глиняная фигурка. А в его глазах глина воровала глину, и это было очень уморительно. Мы бы этого не поняли.

То есть человек, который имел опыт вот этого какого-то другого пребывания в другом мире, возвращаясь в этот мир, он уже совершенно по-другому оценивает все окружающее. Там, где мы видим красоту, он видит что-то другое. Там, где мы говорим: «Боже, как хорошо!» — он думает, чего тут хорошего. Там, где мы просто проходим мимо, он остановился, смотрит и говорит: «Ничего себе!» По-мирскому говоря: «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется».

Что бы там ни говорили противники вечной жизни, вечная жизнь существует, независимо от нашего желания. Хочешь ты или не хочешь, веришь ты или не веришь, а жизнь души после смерти тела существует. Это одна из составляющих бытия, и мы не сможем с ней спорить. Даже если ты этого не хочешь, она все равно есть. Есть масса вещей, которых ты не хочешь. «Я не хочу». — «Ну, не хоти, она все равно есть».

Вопрос: Всем добрый день! Меня зовут Светлана. Я экономист по образованию, мама твоих пока еще маленьких детей. Отец Андрей, скажите, пожалуйста, как молитвы нас, пока еще живущих людей на земле, могут помочь усопшим, нашим усопшим, родным, близким и не только?

И, забегая вперед, спрошу: и наоборот, усопшие родные, если они сейчас в раю, могут ли они как-то помочь нам? Вот, например, младенцы — они же наверняка в раю?

Прот. Андрей Ткачев: Да-да-да. Вы знаете, я не имею никакого сомнения в том, что существует очень плотная тесная связь между нами и ними. Только я добавил бы к этому тезису то, что связь существует не у всех людей и не всегда, потому что не все живущие на земле молятся и живут так, чтобы их молитва была действенна и помощна для их усопших, не все, далеко не все.

И, наоборот, не все умершие, даже, может быть, и спасенные, так сказать, миновавшие ад, далеко не все из них имеют такую сильную любовь к Богу и такую возможность…

Есть такое слово «дерзновение» — это некая оправданная смелость, когда, например, человек говорит: «Я иду к царю». Ему говорят: «Куда к царю? Ты чего? Кто ты такой? Глянь на себя». Он говорит: «Нет, я иду». — «Откуда ты знаешь, что тебя возьмет царь и выслушает? Сейчас по шее получишь от охранников».

Тот говорит: «Нет, мы с царем вместе были на рыбалке. Царь тонул, и я его вытащил. Он мой должник. У меня есть дерзновение прийти к нему, потому что он мне должен».

Вот как бы есть такие люди, у которых есть дерзновение перед Богом. Они чем-то заплатили Богу за свое дерзновение — каким-то терпением, какой-то милостью, какой-то из ряда вон выходящей честностью своей жизни и так далее. Что-то они имеют в душе, какую-то такую священную тайну, и они могут молиться, да, безусловно.

Вот вам два примера. Один, касающийся всех. У нас есть такой исповедник Патриарх Тихон, в Донском монастыре его мощи лежат. Так вот Тихон, когда был простым мальчиком, звали его Вася, папа священник, они были на покосе. Вот они, утомившись, спали среди дня под навесом на сеновале, и явилась бабушка — мама этого отца, Ивана, бабушка Тихона, будущего Патриарха, и его братьев.

И бабулька, видимо, была праведная, ей было открыто что-то, и она отцу явилась, сыну своему, и показала на всех трех своих внуков, его сыновей, и сказала: «Этот маленьким умрет, этот будет обычный, а Вася будет велик», — и исчезла, все, пожалуйста. То есть часто это именно у женщин получается, потому что, видимо, во-первых, доля женская тяжелее. Кто тяжелее жил, у того есть больше надежды на вечное утешение.

В притче про богача и Лазаря так и говорится. Авраам говорит богачу: «Вспомни, чадо, что ты получил утешение в жизни твоей, а Лазарь там только мучился. Теперь он здесь утешается, а ты там страждешь. То есть существует некая взаимообратная связь между земными утешениями и будущей наградой, и кто больше страдал здесь, у того есть шанс, это не 100%, но есть шанс, что он там будет утешаться.

Женщинам тяжелее живется, чем мужчинам, это 100%, и поэтому, если женщина верующая, у нее возникает умноженный шанс войти в райскую жизнь. Плюс женщины часто бывают более верующие, чем мужчины, хотя вера у них не такая, как бывает у мужчины, но она у них, как правило, есть, ее больше, чем у мужиков.

Плюс женщины рожают, мучаются, страдают, помнят о своих детях и внуках до смерти и даже, оказывается, после, соответственно, связь у них еще теснее с теми, кого они родили.

Вот, исходя из таких простых нехитрых мыслей, можно предположить, что праведные женщины — они как-то больше переживают о своих внуках и правнуках, находясь на земле и даже, может быть, молятся о них, хотя они и никакие не святые. Никто не будет рисовать с них икону, или праздник им устанавливать, или в их честь храм строить, но это какие-то праведные души.

Насколько мы можем повымаливать своих родных? Ну, наверное, можем. У меня в памяти такой рассказ. Один из пожилых священников рассказывал много разных историй. У него была прямо такая пухлая книжечка с разными историями за долгую жизнь, прямо такими священническими историями.

И вот он пишет там, что у них однажды в одном из городов, где он жил, помер лектор атеистической пропаганды. Вы знаете, что это такое? Раньше были лектории, и сейчас есть, но раньше были лектории при домах культуры, там могли быть лекции про Иеронима Босха, про Вольфганга Амадея Моцарта, и обязательно в плане были атеистические лекции, что Бога нет, обязательно.

Были лекторы атеистической пропаганды, которые ездили по заводам, собирали рабочих и читали им эту бурду регулярно как по писаному. Это была такая замена духовного образования. И вот был такой лектор атеистической пропаганды, который всю свою сознательную жизнь положил на проповедь безбожия. Он умер.

А жена у него была по иронии судьбы очень набожная женщина, и они жили спокойно вместе. Она его любила, он ее любил. Она ходила в церковь, он ей не мешал. Он проповедовал, что Бога нет, а она за него молилась. Вот такая вот жизнь. А сейчас все православных хотят: «Где мне найти православного мужа?»

Вот женщина себе нашла какого-то лектора атеистической пропаганды и была с ним счастлива. А он сказал ей перед смертью: «Никаких попов, никаких свечей, никаких кадил, никаких молитв. Только венки, духовой оркестр и надгробные речи: Нас покинул…» Знаете всю эту жуть? Сколько я этого наслушался за свою жизнь, просто оторопь берет.

Она, тем не менее, нарушая всякую волю покойника… Он был крещеный, он был простой крестьянский мужик, у которого, когда завертелась эта вся советская власть, мозги изменились. Она, вопреки воле своего мужа, бежит в церковь и заказывает за него Литургию, панихиду, заочное отпевание и все-все-все на свете.

И они начинают молиться за него. У нее спрашивают: «Крещеный покойник?» — «Крещеный», — и молятся вместе с ней за ее мужа. Молятся день, молятся два. Это было дело в соборе. В соборе служили каждый день, она каждый день была в церкви.

Спустя 9 дней снится ей сон: сухая-сухая земля, ни травинки, ни кустика, потрескавшаяся, прямо такой сюрреалистический пейзаж. Колодец, сухой-сухой колодец. И она идет по этой сухой выжженной земле к этому колодцу без воды, и там, на дне колодца, он лежит. Все. Она продолжает молиться. Какая-то весточка уже пришла. Она продолжает молиться.

К 40-му дню ей снится та же земля, но уже где-то зазеленевшая. Там кустик, кустик, кустик, кустик, и он сидит на краю колодца и говорит: «Не подходи ко мне. Спасибо тебе, что ты мне помогаешь. Если ты будешь дальше мне помогать, то там есть такой домик, мне обещают его дать». Ну, это все в каких-то образах Господь открывает.

И она прибегает и рассказывает духовенству эту историю, что вот мы молимся, вот мой муж так и так. Удивило ее то, что он не сказал ей: «Ты молишься за меня», — он слово «молитва» даже после смерти произнести не мог. Он сказал: «Ты мне помогаешь. Спасибо тебе. Спасибо, родная, спасибо, дорогая. Помогай мне и дальше. За твою помощь мне обещают домик дать».

Понимаете? Вот вам пример противоположный. Как оттуда бабушка говорит: «Вася будет велик», — то есть им там не безразлично. Вот в этой живой связи продолжается жизнь человечества. То есть история человечества продолжается вот именно в этой вот живой связи.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка! Меня зовут Ирина. Я врач-стоматолог. У меня такой вопрос. Скажите, пожалуйста, тяжело ли вообще человеку спастись и попасть в рай? Достаточно ли нам иметь просто любовь к Богу, стараться жить по заповедям Божиим и по совести, или требуется что-то большее?

И второй вопрос: если человек прожил грешную жизнь, но перед смертью в последние минуты он воззвал в душе и мыслях своих к Богу, спасет ли его Господь, как спас разбойника? Спасибо.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, это, в общем-то, один вопрос. Вы даже вопросом ответили на свой первый каким-то образом, то есть: а можно ли просто воззвать перед смертью, надеясь на доброту Господню, и зайти, как ракета «Восток-2», в самый рай? Ну, возможно, наверное. По крайней мере, примеров у нас очень много.

Я вам скажу вот что. Вопрос этот актуален для сегодняшнего дня, потому что, мне кажется, современный человек к большим подвигам способность потерял. То есть с большим трудом можно представить подвижником современного человека, таким настоящим подвижником, а не таким, который сходит с ума через полгода подвигов.

Я вижу какую-то психологическую травмированность, расслабленность, какую-то поврежденность современного человека. Он, мне кажется, не способен повторять то, что делали раньше великие люди. Он даже верить перестал, что они это делали. Ему кажется, что все это выдумано.

Поэтому на первый план выходит несколько очень важных мыслей. Первая из них — спастись не трудно, но мудро. Паисий Афонский говорил… У него было такое видение, как два человека пытаются зайти в церковь и вносят в нее бревно вот так вот, поперек. Очевидно, они его никогда нет внесут, потому что оно шире, чем дверной проем.

Они ругаются, дерутся, потом опять хватают это бревно, бьют им в двери. Им говорят: «Ну, вот так», — а они говорят: «Да иди отсюда». Он говорит: «Это образ двух хороших людей, которые не могут спастись, потому что они глупые».

Например, один из них постится всю жизнь в среду и пятницу, читает по две главы Евангелия каждый день, читает Псалтирь, бьет поклоны, второй делает примерно то же самое. Но они поссорились из-за какой-то ерунды, как Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, и вот уже много лет не могут помириться.

И все их подвиги, эта намоленность не имеют никакого значения. То есть они никак не могут войти в эти ворота, в которые ломятся оба. Им нужно просто бревно положить, помириться друг с другом и зайти вместе. То есть у них все есть, но какой-то мелочи не хватает, и получается, что у них ничего нет.

Я думаю, что вот это и означает «спастись не трудно, но мудро». Иногда нужно какую-то очень простую вещь сделать, свекрови нужно иногда просто полюбить невестку, и все, больше ничего не нужно. Ни паломничество их не нужно никому, ни жертв и милостыней. Ты только полюби невестку, перестань грызть спинной мозг своему сыну и перестань мешать им жить. Все, будет рай. Или не лезь в чужую жизнь, не собирай сплетни.

Если найти какую-то такую болевую точку в человеке и сказать ему: «Да брось ты все. Займись вот этим, потому что, судя по всему, это самое главное у тебя. Если это не исправится, все остальное будет бесполезно». Понимаете, о чем я говорю? Вот в этом смысле, мне кажется, что спастись нетрудно.

Я думаю, что можно превратить в способ спасения любую профессию. Скажем, если преподаватель будет смотреть на свою деятельность как на труд Божий, то есть об будет идти на кафедру, прямо как на службу, как в молитвенную комнату, как на Литургию, и будет сознательно отдавать свою душу, вкладывать свой опыт в учеников, я думаю, что это будет ему во спасение.

Я думаю, что доктор должен думать, что он спасается не только тогда, когда он после работы пришел домой и стал читать духовные книги, а он спасается, именно когда он сверлит зубчик человеку или какой-то мост ему делает. Вот в это время он и спасается. Как раз здесь от него требуется сочетание профессионализма и любви.

И никто не запрещает молиться человеку, когда он размешивает эту смесь для пломбы, я так думаю. Никто в это время не мешает ему говорить: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». Никто.

И если ты, например, скажем, парикмахер, по тем профессиям, что я слышал сейчас… Допустим, психиатр — это просто Божия профессия. Перед тобой страдающий человек, у тебя есть некая квалификация, ты, может быть, можешь ему помочь. Тебе нужно быть внимательным и любить этого человека, ну, хоть, по крайней мере, желать ему добра, это путь к спасению, это есть путь к спасению.

То есть психиатр не будет спасаться тогда, когда он все бросит и пойдет в монастырь. Нет, он будет спасаться прямо сейчас, здесь, когда перед ним больной человек. То есть молиться нужно на работе, посреди работы, чтобы работа была хорошая, чтобы работа сделалась хорошо.

Так что трудно ли спастись, если мы будем так думать? Нет. А если мы будем думать, что работа — это вообще какая-то ерунда, вот сейчас я пойду в пеший крестный ход, понимаешь, 15 дней пешком босиком буду топтать российские дороги, и вот тогда-то мне грехи простятся, и я буду святой.

Одно другому не должно мешать, но возлагать надежды на сугубо духовные подвиги нельзя. Надо найти точку приложения духовных усилий в жизни — вот тебе и путь к спасению. Потом, не нужно лезть к стопам Самого Иисуса Христа, «хоть с краечку, но в раечку». Понимаете по-русски, да? «Хоть с краешку, но в раюшку».

Мне не надо далеко куда-то, прямо туда вот. Можно с краю где-нибудь? Можно где-то здесь, под заборчиком, только с той стороны? Под забором, но с той стороны. В жизни мирской обычно говорят: «Проси больше, дадут меньше». Говорят: «Проси верблюда, дадут курицу». А в духовной нет. Кто мало просит, тому больше дают.

Когда ты просишь у Бога что-то такое маленькое, ну, как Буратино просил три корочки хлеба, ему нанесли целую кучу. То есть в духовной жизни так оно и происходит. Скромно проси. «Я всего-то и хочу, чтобы быть под забором райским, но только с той стороны». И тогда скажут: «Ну, этого пустите дальше, он достоин большего».

А кто-то скажет: «А я хочу быть прямо возле Божией Матери». Скажут: «Вот этому нахалу дайте пинка, чтоб он с громом летел отсюда, потому что он нахал просто, просто нахал». А другой скажет: «Нет-нет, вы что? Я не хочу туда, я боюсь туда. Я не могу туда идти. Мне туда нельзя». А ему говорят: «Иди, иди. Вот теперь тебе и можно».

В общем, мы просто об этом не думаем, не говорим, и поэтому у нас каких-то, может быть, даже мыслей нет. Мы себе представляем, что если я не раздам все свое имение и не отдам свое тело на страдания, то я…

Не надо этих крайностей. Во-первых, мы на них неспособны, я уже еще раз повторяю, а во-вторых, в Первом послании к Коринфянам апостол Павел говорит, что, если я отдам свое тело на сожжение, и отдам все имущество, и если я буду знать все языки, и всю мудрость, и все знания, если я даже буду горами двигать, но при этом у меня не будет любви, то это все бесполезное занятие.

Я расскажу вам, по крайней мере, один случай, который я хорошо помню. Касался он одной девушки, кажется, ее звали Таисия, по смерти она уже блаженная Таисия. Она потеряла родителей и получила в наследство немало денег. Она не умела ими распорядиться и стала гулящей девчонкой. То есть она хорошо жила, у нее были служанки, и были любовники, которые скрашивали ее одинокое существование.

И почему-то о ней распереживался одинокий монах, и он пришел, хотел помочь ей душу свою спасти. Он пришел и нашел слова, чтобы ее вывести из этого. Ну, там есть разные изводы. Я не помню, касается ли это одной и той же женщины или разных. Он сокрушил, одним словом, сердце человеку.

Она говорит: «Что делать?» — «Пошли со мной, Уходим отсюда. Прямо сейчас же уходим». И она тут же взяла и ушла с ним. Он повел ее в какой-то монастырь, чтобы она там закончила свою жизнь. И потом их застигла ночь. А раньше была мера такая — на расстоянии брошенного камня. То есть берется большой камень, бросается, и на том расстоянии ты, на том расстоянии я.

Они завернулись в свою верхнюю одежду. Она легла на землю спать, и он лег на землю спать до утра на таком расстоянии друг от друга. А она, пока шла, плакала, плакала, плакала, и так она в слезах завернулась в плащ свой, легла и плакала.

И он на рассвете будит ее, говорит: «Вставай, пошли», — а она мертвая. И он так растрогался, так распереживался, что он эту овечку вроде бы у волка из зубов достал, а до пастыря доброго не донес. Он сказал об этом своим отцам, которые были в курсе, каким-то другим монахам, а они сказали ему: «Не переживай, вообще не переживай. Мы видели ночью, как с того места, откуда вы шли, ангелы ее душу с поспешностью и радостью несли на небо. Она в раю, не переживай, ее Господь принял».

Он спросил: «Что принял?» — «Он принял ее покаяние, ее решимость. Она решилась свою жизнь изменить в один день, тут же, сразу, в чем была, вышла и пошла — все, я буду каяться. Потом она плакала всю дорогу, и этих слез хватило».

То есть, есть такие утешительные вещи, которые говорят нам, что такое возможно. «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя», «Воззвах всем сердцем моим, услыши мя, Господи». Как еще говорят: «Крылышко у мухи имеет вес, а у Бога весы точные».

Так что это работает в обе стороны, конечно, и маленькая гадость тоже не пропадет даром, но и маленький вздох не пропадет даром. Надеяться на последний день нельзя, конечно, но иногда только на него и надеется человек. Ну, что делать?

Мы возвращаемся в студию, братья и сестры, будем продолжать говорить про рай.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Полина, мне 17 лет, и у меня такой вопрос: может ли какая-то молитва служить паролем, чтобы попасть в рай?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, Вы знаете, что означает слово «пароль» в переводе?

Вопрос: Нет.

Прот. Андрей Ткачев: Это французское слово означает «слово». В практике военной гарнизонной жизни под паролем понимается некое кодовое слово, которое обнаруживает твою посвященность в жизнь этого воинского подразделения, и на пароль всегда есть отзыв. То есть, например, пароль «Георгий Жуков», ответ «Маршал Малиновский».

Пароль знают только посвященные люди. Знаете, вот есть пароль на вход в монашескую келью, или в келью семинаристов, или в дом священника, или в дом верующего человека. Это следующий пароль: вы стучите и говорите: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго», — и не входите, пока изнутри не услышите слово «аминь», и тогда заходите.

Это пароль и ответ. Это абсолютно такая легальная многовековая духовная практика всех духовных училищ, заведений, монастырей, а также верующих людей. Если я хочу зайти к кому-то из друзей-монахов, я говорю: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Говорят: «Аминь», — и я захожу. Если я знаю, что он там есть, но «аминь» не сказал, я не захожу.

Подобным образом Иисусова молитва может быть паролем для входа в рай. То есть пароль для входа в рай — это молитва мытаря: «Боже, милостив буди мне, грешному». Что такое встать у ворот рая, например, стучать себя в грудь и говорить: «Боже, милостив буди мне, грешному»? Это есть пароль.

Не нужно в рай стучаться. Если вам придется стать у ворот рая, стучаться в рай не нужно. Нужно, как мытарь, стучать себя в грудь и говорить: «Боже, милостив буди мне, грешному». То есть этот стук в грудь слышнее, чем стук в ворота, да еще в ворота особо нет постучишь, они вообще из жемчужины сделаны, из цельной жемчужины.

В «Апокалипсисе» Иоанна Богослова описывается, что там много ворот, и каждые из цельной жемчужины. К тому же там Петр, наверное, стоит на воротах, он тебе не даст стучать в эту жемчужину. Поэтому придется стучать себя в грудь и говорить: «Боже, милостив буди мне, грешному». Вот вам пароль для входа в рай.

Таким образом, в общем-то, покаянная молитва, молитва покаяния, это пароль для входа в рай. В ответ на вашу молитву оттуда, с той стороны, вам скажут «аминь», и ворота откроются. То есть вы их даже не касайтесь. Вы не имеете права к ним ни прикасаться, ни открывать. Они должны сами открыться и сами закрыться за вами.

То есть вам нужно только стучать себя в грудь и говорить: «Господи, прости меня. Господи, это я». Он говорит: «Я не знаю тебя». Там же есть, в Евангелии, такие слова: «Отверзи, отверзи нам». Эти девушки, пять мудрых, пять немудрых, одни зашли, те не зашли. Они стучали в ворота и говорили: «Открой нам». — «Я не знаю вас».

То есть оттуда, из-за ворот, голос может быть разным: «Я тебя не знаю», — или: «Аминь. Заходи». Вот, собственно, паролем является покаянная молитва в любом случае.

Там еще есть такая духовная знаменательная фраза, что в раю нет нераспятых, то есть в рай заходят со своим крестом. В рай не приходят налегке, как с такой пробежки, с наушниками в ушах и с плеером в кармане. И вот так, налегке, в шортах и кроссовках, с плеером в кармане, прибежать невозможно.

Надо будет с крестом туда зайти, с крестом. Все, вот так, с крестом, в рай и зайдешь. Постучишься там в ворота и скажешь: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Тебе скажут: «Аминь. Заходи», — ворота откроются, и ты зайдешь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Мария, я студентка первого курса МГУ. У меня такой вопрос. Мы говорили о том, что Серафим Роуз сталкивался с тем, что люди, выходящие из клинической смерти, были радостные и веселые, а у нас, наоборот, были, например, как Лазарь, замкнутые и плакали о своих грехах. Не связано ли это с различным представлением о райской жизни у православных или, например, у католиков или же протестантов?

Прот. Андрей Ткачев: Я понял. Это может быть связано с изначальной разной настроенностью души на разную реальность. Это может быть также связано с тем, что человек, который ушел и вернулся, еще там не все понял, не все увидел.

Вот есть такой интересный роман Юлии Вознесенской «Мои посмертные приключения», где вот такой момент есть. Там описывается, что человек, покидая тело, ощутил вдруг небывалую легкость и радость, он ощутил себя по-настоящему свободным.

Знаете, как если бы вы были одеты в грязное, нагруженные какими-то тяжестями, еще будучи больными, вдруг ощутили, что тяжесть с вас сняли, одежду грязную с вас сняли, вымыли вас благоухающим шампунем в хрустально чистых водах, да еще вы от всех болезней исцелились, и все это в секунду произошло. Не постепенно, в течение двух дней, а в секунду такая небывалая легкость.

Потом некое сострадание и удивление при наблюдении своего тела, там все удивляются, все души смотрят. Даже у Тютчева есть такое стихотворение про одну женщину, которая жгла любовную переписку:

       Брала знакомые листы

       И чудно так на них глядела —

       Как души смотрят с высоты

       На ими брошенное тело.

То есть душа с таким большим удивлением смотрит на свое собственное тело, как возле него суетятся врачи, а ей в это время хорошо, ей хочется засмеяться, пошутить: «Я здесь! Что вы там делаете?»

Потом проходит какое-то время, и начинается, собственно, уже все остальное. Там может к ней подойти Ангел Хранитель и сказать: «Я хранил тебя всю жизнь, Господи, помилуй». — «Спасибо тебе». А потом он говорит: «Пошли за мной. У нас впереди еще много приключений». И там начинают выползать какие-то другие и говорить: «А ты грешил всю жизнь, потому что я тебе подшептывал». Душа говорит: «Спаси меня от этого существа».

То есть, если вернуться раньше, ничего этого не будет. То есть ты вышел, например, а тебе в это время электрошоком сердце запускают, и ты обратно туда. Ты только успел ощутить, что ты такой легкий-легкий, и вдруг раз — опять ты под капельницами, в зажимах весь лежишь и думаешь: «Приснилось мне это или не приснилось?» — еще не понял ничего, только понял, что было хорошо, и опять стало плохо. И опять нужно лежать на вытяжке в реанимации месяц.

А вот если продлить эту ситуацию подольше, подольше, подольше, то ты же не один там, в том мире. Там очень много жителей, там самые разные жители есть, и одни из них тебя любят, другие хотели бы тебя «ам, ням-ням-ням, бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк», и все, и там начинается уже другое. Кто-то мог просто не успеть узнать это все богатство палитры, а кто-то хорошо знал об этом. К нему сразу пришли, потому что он еще на земле с ними воевал.

Что такое монах? Он на земле досаждает бесам, он им просто жить мешает, потому что все кругом бесов слушаются, а он не слушается. Бес, что ни шепнет человеку, то человек делает. А к этому приходят, один пришел, два пришли, три пришли, он взял и прогнал всех и не делает то, что они ему сказали.

Они пришли всемером, он семерых прогнал. Они пришли вдесятером, и не уходят от него, и мучают его год, два, три подряд. Это все невидимо происходит — невидимая брань, а он с ними борется, плачет, и Бог помогает ему чужими молитвами, болезнями и прочим, прочим.

Они его терпеть не могут еще при жизни, и вдруг он умирает, так они тут все стоят и говорят: «Вот он». Как в псалмах пишется: «К нам пришел еси, в руки наши предан еси. Ни, Господи, не отдай зверям душу, исповедующуся Тебе». В псалмах это все выражено.

То есть «сейчас подошли ко мне те, кто не любит меня, приблизились ко мне те, кто хочет мне зла, Господи, не оставь меня». Это такие чисто монашеские вещи, в духовном мире они означают именно это.

Поэтому, когда святой попадает туда, он начинает там воевать с ними, потому что он там тоже воин. Он начинает эту Иисусову молитву там творить, начинает крестить их своей духовной уже рукой. Продолжается война, собственно.

Вот этим, собственно, и объясняется, может быть, различие в этом опыте. То есть тот, кто войну не ведет, ему она и не нужна пока. Он потом про это все узнает. В общем, интересно, как мне кажется, в любом случае.

И, как всегда, у меня такое общее ощущение оттого, что обещали съесть три блюда, съели одно, а второе только понюхали. Да, время. Но время — это что? Это тайна. Оно течет, и только в одну сторону, а больше мы про него ничего не знаем.

Значит, мы сегодня говорили про рай. Говорили, конечно, мало, потому что хочется больше. Но главное — попасть туда, под забор с той стороны, как мы сегодня сказали. Многого не хотите, не желайте, многого вы недостойны. А вот под забор, только с той стороны, это может каждый себе желать и просить у Доброго Бога.

Спасибо всем за внимание. До встречи в раю! Еще, надеюсь, встретимся на земле. Спаси Господи.