Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! В отношении отдельного человека можно сказать, что христианин должен оправдать крещение. То есть факт своего соединения с Христом через таинство нужно потом доказать жизнью, нужно доказать, что ты не зря был крещен.

Это вполне справедливо и для различных народов, то есть существует отдельно крещение Болгарии, крещение Норвегии, крещение франков, крещение Руси, и потом возникает вопрос, насколько народ оправдывает свое имя крещеного христианского народа.

Мы сегодня поговорим о русских святых, и, конечно, поговорим в нашей привычной аудитории с молодыми людьми. Надеемся, что нам будет в первую очередь полезно, а уже потом, после пользы, и интересно. Здравствуйте, друзья!

Насколько русский народ оправдал свое крещеное звание? Насколько мы можем говорить, что мы — христианский народ, исходя из этой длинной истории под названием «история Руси»? У нас очень много святых. Нам нужно будет некоторых из них вспомнить по именам, о некоторых, может быть, услышать впервые.

В принципе, мы разбираем одну очень простую идею — насколько справедливы слова о том, что Русь Святая, насколько мы сами чувствуем в себе позывы к святости, насколько мы сохраняем связь с теми, кто уже переселился на небо. В общем, нам есть, о чем поговорить. Кто из вас поддержит этот разговор?

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Софья. Я преподаватель иностранных языков. Отец Андрей, как Вы думаете, в чем заключается причина того, что именно русская земля славится таким огромным количеством святых людей, несравнимым ни с какой другой культурой и другой страной?

Прот. Андрей Ткачев: У нас действительно очень много святых. Мы с вами на одной из передач даже цитировали пословицу, что на Руси легче найти святого, чем порядочного.

Святых действительно много. Почему — вопрос открытый. Я думаю, что русский человек обладает какой-то девственностью души, и он опасен — русский человек, потому что у него есть два пути: либо в большие негодяи, либо в большие святые.

У нас не только много святых, у нас вообще много очень широких людей, иногда страшных в своей широте. Просто святые —  это одна из частей нашей истории, с ее непонятностью, загадочностью, глубиной, парадоксальностью.

Помните у Достоевского — заснеженный лес, Среднерусская равнина, на дрожках или на санях через лес едет мужичок. Он останавливается в этом лесу, и, как поэт или художник, засматривается на замершую, звенящую, снежную тишину. Морозный воздух, в воздухе серебрится иней, лес.

И Достоевский пишет: «Мужичок в это время поэт, но неизвестно, что у него в голове. Может быть, он сейчас уйдет в монастырь, а может быть, спалит деревню». Вот он замер и задумался, и в его простой мужицкой душе, такой загадочной, что-то шевелится и движется, но что там движется — непонятно. Не факт, что что-то хорошее.

Может быть, он действительно сейчас придет домой, станет на колени перед образами и вес день будет молиться Богу, а когда дети подрастут, уйдет в монастырь, а может быть, и нет. Вот эта широта и загадочность присутствуют в русской душе, как в песне про Кудеяра-разбойника: «Вдруг у разбойника лютого совесть Господь пробудил».

Русский человек, мне кажется, этим и характерен, что у него много широты, присутствует некоторая глубина в душе, достаточно страшная, и очень часто эта глубина ничем не занята.

Если Бог войдет в эту душу, мы будем иметь нового святого, а если раньше Бога туда войдет кто-нибудь другой, мы будем иметь новый кошмар, новую проблему.

Вопрос: Получаются две крайности, а нечто среднее несвойственно русскому человеку.

Прот. Андрей Ткачев: По крайнем мере, это видно из истории. Сегодня современная история заключается в том, что людей ровняет некий каток. Замечаете ли вы, что на всех континентах молодежь слушает одну и ту же электронную музыку в кабачках и барах, что люди едят примерно одну и ту же еду, что фастфуд принципиально одинаков во всем мире?

Одежда унисекс может быть принципиально одинакова. Какие-то джинсики, какие-то тряпочки, дырочки на коленочках могут быть и в Африке, и в Индии, и в Европе, и в Азии, и в Японии, и в Австралии.

Происходит некое уравнение людей, они сравниваются, становятся похожими. Это не такой уж быстрый процесс, это не будет так быстро, потому что для того, чтобы уравнять людей, нужно очень много потрудиться. Я думаю, работа над этим проводится в планетарном масштабе.

Так вот, русские люди, может быть, уже не такие широкие, какими они были раньше, какими мы знаем их из истории, как вот Ермак — покоритель Сибири, или Ломоносов, который гнул кочерги. Здоровья в человеке много, ему некуда его девать, воля вольная, сила сильная.

Я думаю, что русский человек меняется, он становится таким чуть-чуть зализанным, европеизированным, бесцветно одинаковым. Этот процесс касается всех, но он еще сохраняет в себе изрядную долю первобытности, которая позволяет ему быть либо каким-то странным дикарем, либо великим святым.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка! Меня зовут Юлия. Я из Волгограда, работаю в страховой компании. Скажите, пожалуйста, почему святость всегда связана с гонениями, болезнями? Почему не бывает святости идеальной, здоровой?

Прот. Андрей Ткачев: Этакий упитанный здоровый святой, да?

Вопрос: Да, да.

Прот. Андрей Ткачев: Мужчина в полном расцвете сил, как Карлсон, да? Ну, да, хочется, конечно, чтобы на чековой книжке лежал миллиончик долларов, чтобы щечки были румяными.

Вопрос: Да, да, и чтобы он был святым.

Прот. Андрей Ткачев: Это очень привлекательная картина, конечно. Почему же так не бывает? Видите, святые — они же святы не собственной святостью, они святы от Христа. Христос свят по природе, Он Божий святой. Это даже демоны знали, они Ему так и говорили: «Что Ты пришел нас мучить, святой Божий?»

А люди получают святость по причастию. То есть мы приобщаемся к Тому, Кто свят, и получаем святость от Него. То есть причастен — свят, непричастен — не свят. Когда люди причащаются Христу, они пьют Его Чашу.

Помните, Господь спрашивал: «Чашу, которую Я пью, будете ли вы пить? Крещением, которым Я крещусь, будете ли вы креститься?» Они говорили: «Будем, будем. Выпьем, покрестимся». Он говорит: «И выпьете Чашу Мою, и крещением покреститесь». То есть они еще не знали, что говорили.

Нужно погрузиться в образ жизни Иисуса Христа, нужно быть причастными к Его жизни, соответственно, и к Его славе, и к Его унижению. А Христу подобало пройти через страдания. Написано ведь, что Отец Небесный благоволил совершить Сына через страдания.

Святые, которые приобщаются Христу, цепляются за Христа и не хотят от Него отцепиться, и идут за Ним, куда бы Он ни пошел, вместе с Ним заходят и в Гефсиманскую ночь, и на Голгофу, и в этот мрак осуждения и гонений. Потом вместе с Ним они проходят через эту тьму и, держась за Него, уже проходят в свет Воскресения.

Так что, конечно, святость будет именно такая. И святой будет гоним чужими и своими. Часто святые его поймут, а свои не поймут, или будет, как было с Господом, когда Он пришел к Своим, и они Его не приняли, как сказано про Него.

Получается, что святых гонят больше всего свои, со своими хуже. А потом, существуют некие телесные рамки, то есть человека со всех сторон сжимает какая-то добровольная или невольная телесная теснота.

Добровольная теснота — это когда человек сам себя мучает, и мы часто думаем, для чего он себя мучает: на столпе стоит или вериги носит. Вот оно ему надо? А без этого никак нельзя? Или на него наваливается какой-то груз болезни.

Я не перестаю удивляться матушке Матроне. Сотни тысяч людей находятся как бы в ее положении, поражены двумя тяжкими недугами одновременно — слепотой и параличом, то есть ноги не ходят, глаза не видят. Что может быть хуже? Это все, это катастрофа. Вон сколько колясочников по городу ездит.

Мы, конечно, переживаем о них, для них оборудуются пандусы, существуют усовершенствованные коляски, поводыри, социальные службы. Но, слушайте, ну, это же беда — у человека не ходят ноги. Или, скажем, человек ходит, но он слепой, это тоже кошмар.

А здесь и то, и другое. Чего можно ждать от такого человека? Наоборот, он должен требовать от всех любви, заботы. Его нужно на руках носить, кормить, ухаживать за ним. Какую-то помощь он может оказать? В принципе, никакой.

И вдруг тысячные толпы ежедневно посещают гроб этой праведницы. И они же ходят туда не просто так, на всякий случай. Они получают помощь, реальную защиту, подсказку. Парадокс! Оказывается, в немощи человек силен. Апостол Павел так и пишет: «Когда я немощен, я силен. Буду хвалиться своими немощами, чтобы вселилась в меня сила Христова».

Получается, что Христова сила вселяется в человека немощного, а если человек здоровый, упитанный, розовощекий, веселый, уверенный в себе, довольный собой, белозубый, вообще позитивный такой дяденька со всех сторон, то Христу и вселяться как бы некуда.

Куда там вселяться? В этого самодовольного чудака, который любит себя, и который говорит: «Я люблю себя, я верю в себя, я себе все прощаю. Я доволен собой, я прекрасный человек вообще-то». Он встает на позитиве перед зеркалом и наслаждается своим отражением. В такого человека вселяться Христу? Нет.

Остроязыкая Раневская говорила, что в таких людей вселяются только глисты, и больше ничего. Она говорила, что было время, когда в людях жили Ангелы, в некоторых демоны, а в сегодняшних людях живут только глисты. И, в общем-то, с ней можно согласиться.

Так что теснота святости связана именно с тем, что человек уцепится за ризу Христову и идет за Ним, как нитка за иголкой, туда, куда идет Христос. А куда Христос идет? Он идет ближе к Голгофе, Он совершает чудеса, поучения по дороге на Голгофу, и человек идет за Ним и терпит.

Христу говорили: «Ты бесноватый», — соответственно, и этому человеку говорят: «Ты бесноватый вместе с Ним». Говорят: «Ты самарянин, Ты ученик Вельзевула, Ты совершаешь чудеса силой бесовской», — и все это касается и Его христианских учеников.

Они, может быть, и хотели бы жить полегче, повеселее, поспокойнее, а может быть, и не хотели. Человек не хочет страданий, он их интуитивно и инстинктивно избегает. Но он говорит: «Чашу, которую дал мне Жених, не буду ли пить?» Так Варвара говорила перед страданиями. То есть, раз Жених дал Чашу, значит, ее нужно выпить.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Надежда. Я волонтер. Недавно я была в Дивеево. Да, я знала житие Серафима Саровского, но я увидела воочию его вещи, узнала подробности его жизни, что он питался снытью, молился на камне, не топил зимой печь, во многом себе отказывал, 5 лет молчал, ни с кем не общался.

Скажите, как святые определяют эту меру — быть со Христом, и насколько Богу угодно, чтобы люди, если можно так сказать, так мучились?

Прот. Андрей Ткачев: Смотрите, мы с вами как бы далеко отстоим от этих героев, этих гигантов. То есть они где-то на горе, а мы гуляем под горой, поэтому в полной мере мы не можем их понять. Однако я вам предложу свое понимание, что это такое.

Я думаю, что спать на голых досках или жить в нетопленной избе, стоять на камне, питаться какой-то странной едой, как это делал Прохор Лободник, или травой снытью, как Серафим Саровский, это не путь к святости. Люди не через это шли к святости.

Эти тесные условия жизни, скорее всего, являлись не дорогой к благодати, а некими защитными барьерами для сохранения благодати. Я думаю, что сначала эти люди получали избыточную благодать, то ли Бог наперед их знал, то ли они вымаливали себе такое духовное богатство, и уже потом возникал вопрос, как его не растерять.

Например, человек имеет дома богатство. Он не спит, он боится за богатство. У Крылова есть прекрасная басня о том, как одному веселому мужичку подарили большое богатство, и он перестал петь. Он перестал спать, есть, он просто перезакапывал это богатство с места на место, перепрятывал его, потому что он постоянно боялся, что кто-то о нем узнает и украдет его. Веселье у него исчезло тут же.

Когда у людей появлялось богатство, у них пропадал сон. И поэтому они не ели, в ночное время бодрствовали, стоя на ногах, и ели, непонятно, что, в малых количествах, и так далее. Они были похожи на некого воина на страже или на воина в бою. Они уже охраняли благодать, а не получали ее.

Если бы это был путь к стяжанию благодати, и мы захотели бы этому пути подражать, начали не спать, не есть, стоять на одной ноге, ночевать в лесу на камне, есть какую-то траву, то, скорее всего, мы бы повредились умом. У нас вместо святости была бы какая-то психическая болезнь.

Мы подорвали бы себе здоровье, и никакой святости у нас не было бы, потому что мы взялись вообще не за свое, и вообще эти дела не являются путем к благодати. Я думаю, что это не путь, это способы защиты той сверхъестественной жизни, тех благодатных подарков, которые эти люди получили.

Поскольку они получили с небес нечто неземное, им уже нужно вести неземную жизнь, чтобы это сохранить и удержать. Это очень важная вещь, как мне кажется, потому что люди пытаются подражать святым, и очень часто, вместо того чтобы добиться какого-то успеха в этом подражании, они получают какую-то новую проблему, потому что делают не то.

Преподобный Серафим говорил, что одно дело — стяжать, то есть стяжевать, получать, выпрашивать, вымаливать, готовиться принять, а другое дело — принять и беречь. И мы часто подражаем тому, что человек уже принял и бережет, а мы еще ничего не приняли, но уже пытаемся подражать тем делам, которые предназначены беречь.

Например, человек молчит, он молчит всю жизнь. Он молчит потому, что ему есть, с Кем разговаривать. Почему молчит молчальник? Потому, что он не хочет, чтобы через раскрытый рот у него выветрилось все то, что живет в его душе. У него в душе так много всего живет, что он боится, что через рот все это улетит, и поэтому он закрыл рот и ни с кем не разговаривает, а умом он беседует с Богом.

А мы, когда молчим, что у нас происходит? У нас происходит совершенно другое. У нас внутри кипят страсти, происходит какой-то дурдом, все это лезет из тебя наружу. Мы молчим, но все это как бы лезет из ушей, вся глупость, которая в нас живет. Это совсем другое, совсем другое.

Одно дело, когда у тебя внутри живет Бог, и ты молчишь, чтобы Его не тревожить. Мы же говорим: «Прииди и вселися в ны», — и Он взял и пришел, и вселился, и ты боишься Его потревожить. Ты все делаешь так, чтобы Господь был и дальше у тебя внутри и никуда не ушел. Это понятно.

Здесь главное — не перепутать, что для чего мы делаем. Тот же Серафим Саровский говорил, что мы все добродетели должны совершать для того, чтобы Господь пришел и поселился в нас. Для этого мы должны давать милостыню, совершать какие-то бдения или приносить Богу молитву, чтобы быть в союзе с Господом, чтобы, в конце концов, Он пришел и нашел человека как жилище для Себя.

А потом, если это уже будет, будет нечто сверхъестественное, поэтому, подражая, нужно понимать, что ты делаешь, и чему ты подражаешь. Нельзя подражать человеку, который имеет в себе Господа, а ты Его не имеешь. Это будет каким-то наружным попугайничаньем. Почему с житиями святых и нужно, собственно, разбираться.

Человек говорит: «Я сейчас тоже так сделаю», — но будет катастрофа, потому что он так делает не для того, чтобы заслужить что-то у Господа. Это просто было неизбежным поведением святого человека, носящего внутри Христа. Он не мог жить, как живут обычные люди.

Скажем, Иоанн Кронштадтский начал каждый день служить Литургию. Ему говорили: «Слушай, что ты делаешь? Никто из священников так не делает. Да успокойся ты. Отслужил праздник, отслужил воскресенье, и отдыхай». А он, нет, служил.

Ему говорили: «Перестань служить». И вроде бы и запрещать служить тоже нельзя, поэтому это было такой дилеммой для начальства. Он служил 50 с лишним лет каждый день. И, конечно, был вопрос — через это служение он, конечно, восходил все выше и выше, но, видимо, он и имел внутри нечто большое, что позволяло ему это делать.

Константин Петрович Победоносцев вызвал его к себе и сказал: «Извольте прекратить, потому что многие начали делать так, как Вы, но все по дороге поломались, и все закончилось плохо». А он говорил: «Позвольте мне дожить до конца. Плохо мне не будет. Я знаю, что я дойду». Видимо, он что-то имел в себе.

Попробуйте-ка ему подражать, посмотрим, что из этого получится. Иоанну Кронштадтскому подражало много духовенства, и многие священники пытались жить по его примеру, но второго такого Иоанна Кронштадтского не получилось.

Вопрос: Отец Андрей, меня зовут Олег. У меня к Вам такой вопрос. В начале передачи Вы спросили, оправдал ли русский народ звание святого народа, Святой Руси. С моей точки зрения, не оправдал, потому что за многие столетия что было сделано русским народом?

Вокруг русских живут кавказские народы. Из истории мы знаем, что они приняли ислам всего лишь 150 лет назад. До этого миссия на Кавказ была осуществлена только Византийским Патриархом Фотием. А что потом делала Россия? Ничего.

Так была ли миссия? Я этого не слышал, не знаю. Но, может быть, если бы туда пришли не войска, а проповедники, и вселили в сердца этих замечательных горячих людей веру во Христа, не было бы военных столкновений? Может быть, это решило бы многие проблемы.

То же самое происходит сейчас. В Москву сейчас приезжают таджики, узбеки, и какое к ним отношение? Миссионерское? Вовсе нет. Москвичи испытывают по отношению к ним одно лишь презрение. А может быть, нужно учить таджикский, узбекский языки? Может быть, нужно переводить Евангелие на эти языки?

Может быть, им нужно что-то объяснять, а не смеяться над ними, и тогда это будет оправданно, и человек будет нести свет истинной веры. А если человек будет просто считать себя святым и ничего не делать, то он будет наказан Богом.

Еще я не совсем согласен с Вами в том, что Господь не может вселиться в белозубого, красивого, успешного человека. Я считаю, что Он может это сделать. Господь может изменить каждого, ведь многих благоверных князей, и даже самого Владимира, успешного человека, Господь преобразил. Я считаю, что Господь может все.

Прот. Андрей Ткачев: В возможностях Господа я не сомневаюсь. Я сомневаюсь в возможностях человека правильно распорядиться дарами, которые будут ему даны при его психологической, душевной нерасположенности, неумении правильно себя повести.

А что касается миссии, то кавказская миссия, да, была не так успешна, как, например, миссия на Алтае, на Дальнем Востоке. В XIXвеке Русская Церковь совершила миссионерский подвиг на огромной территории. Земли за Уралом были заселены огромным количеством подвижников. Была очень успешная алтайская миссия, дальневосточная, японская миссии были довольно успешными.

На южных рубежах Россия тоже занималась миссионерством. Казанская духовная академия несколько столетий выполняла переводы коранической литературы и, собственно, Корана. Евангелие, священные тексты переводили на тюркские и арабские языки.

Были миссионерские семинарии именно в исламском подбрюшье России, которые занимались миссией среди исламских народов, входивших в Российскую империю. Поэтому я не совсем согласен с тем, что там ничего не было.

Заметьте, в православие переводить язычника легче, чем мусульманина. Все-таки человек, принадлежащий к культуре ислама, имеет в себе очень много такого, что имеем и мы. То есть мы ему этого многого не дадим.

Допустим, я скажу мусульманину: «Нужно молиться единому Богу». Ом мне ответит:«Я знаю». Я скажу: «Нужно даватьмилостыню, нужно смиряться, нужно трудиться», — на все это он мне ответит; «Я знаю». Язычник же этого не знает. У язычника какие-то другие ценностные ориентиры, поэтому язычника к Святому Живому Богу переводить в каком-то смысле легче, особенно, если помогает государство.

В XIXвеке государство помогало. Миссия финансировалась из центрального бюджета, церковного и государственного, и там все было легче. А вот из ислама в христианство переводить гораздо тяжелее. Язычников учили читать, к ним доставляли элементарную медицинскую помощь, параллельно их христианизировали. Это были добрые жители лесов, и их было легче перевести, чем мусульман.

Чтобы мусульманина перевести в православие, нужно было явить ему святость. Нет другого пути перевода мусульман ко Христу, как только через явление святости. Разговорами, книжками, убеждениями здесь сделаешь немного, а вот к святости они придут. Например, к той же Матроне ходят все — и те же таджики, о которых Вы сказали, и киргизы, и узбеки, потому что они знают, что она святая.

Мусульманину не нужно объяснять, что нужно ходить к святому на могилу, он это знает. Он знает, что, если есть святой человек, то Бог через него даст ему помощь. Поэтому они и без наших подсказок туда ходят.

Если говорить о русском народе на всей его исторической протяженности, то, я думаю, он доказал, что он — христианский народ, но, конечно, доказал не на 100%, потому что КПД в 100% в этом мире не существует. И у нас есть много ошибок, провалов, белых пятен, дырок, как в хорошем сыре, которые нужно замазать.

А что касается миссии на Кавказе, да, конечно, пришла бы сюда армия проповедников, и сделали бы ингушей, чеченцев, аварцев, даргинцев православными, и это были бы самые лучшие православные нашего народа. Конечно, это было бы уникальное явление.

Но так не получилось. Вообще на Кавказ мы пришли очень поздно, опять-таки, в том же самом XIXвеке, и пришли туда вынужденно. Это уже была большая политика, связанная с Англией. Надо было создать некое такое подбрюшье от английского влияния с юга, потому что Афганистан, Пакистан, Индия — это все были территории английского влияния.

Если бы еще Кавказ стал английским, то, конечно, России было бы очень тяжело. По сути, это было столкновение с Англией посредством войны на Кавказе, безусловно, тяжелая история. Но там, куда приходили русские, появлялись храмы, непременно появлялись монастыри, там начиналась христианская жизнь. Насколько она была успешна — это как бы отдельный вопрос.

То есть эта страница истории еще только открыта, она не закончена, и, конечно, нужно об этом тоже думать. Потому что, если проповедники, праведники, монахи святой жизни будут разносить веру в разные части нашего Отечества и за его пределы, это будет твердо и навсегда.

Так был колонизирован Север. Характерной чертой русской цивилизации являлось то, что, скажем, в XI, XII, XIII, XIVвеках она расширяла свои территории без войны, то есть территорию российского присутствия расширяли монахи. Они уходили на север, в какие-то другие места, копали кельи, ставили крест, основывали монастыри.

К ним подтягивались люди, возникали городки, и ни одного выстрела, ни одного удара саблей. Там появлялась русская речь и христианская молитва. То есть это уникальное явление. На север мы сумели так распространиться, но на юг мы так не распространились.

На север распространяться было легче, там было меньше людей, и там было меньше очагов культурного сопротивления. А на юге мы встречаемся с плотно заселенной территорией, с разными языками, обычаями и агрессивно настроенными народами, принадлежащими к довольно высокой культуре. Это гораздо более масштабная задача.

Но вот что нужно сейчас, как и раньше, это чтобы такие академии, как Казанская, продолжали работу над изучением ислама и всех восточных религий, чтобы выпускались специалисты по Востоку, чтобы были миссионерские семинарии, чтобы выпускалась духовная литература на этих языках, чтобы русские, живущие там, через межкультурный обмен и добрососедство были фактором миссии.

То есть это очень длинный, большой процесс. Для этого нужно только одно — чтобы русский народ был православным. А пока что, конечно, Вы правы, у нас там всего лишь процентов 3, 4, пусть 5. Но, если речь идет о том, что православных меньше 10%, то это очень слабая статистика.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Анастасия. Я регент храма священномученика Серафима в Лобне. Я бы очень хотела прореагировать на вопрос Олега, но в обратную сторону — о том, что русская святость так просияла в России, что уже перестала быть русской. За счет границ бывшей Российской империи русские святые уже фактически в XIX, XXвеке и даже раньше уже не были русскими святыми.

Допустим, в ХХ веке в Кыргызстане был преподобный исповедник Ираклий Иссык-Кульский, который, естественно, был русским по национальности, но всю свою жизнь прожил на чужой земле. Мученики Серафим и Феогност Алма-Атинские, схиархиепископ Антоний (Абашидзе), который уже был не грузинский и не ташкентский святой, и хоть он и был русским святым, но не принадлежал России. А святитель Иоанн Шанхайский — он русский или американский святой? То есть это русская святость, вышедшая за границы России.

Прот. Андрей Ткачев: Да, это, кстати, очень ценное замечание. Благодаря своей географической широте, наш народ должен был жить во всех частях света, после гонений особенно. Святость — она же не приватизируется, она, наоборот, светит всем.

В греческом храме можно увидеть икону Серафима Саровского. Ты же не будешь им говорить: «А чего это вы повесили тут русского святого? Это наш святой». А греки скажут: «Никакой он не ваш, он наш. И вообще он общий», — и правильно скажут.

Когда Иоанна Русского перевозили из Малой Азии, с Прокопиона, в Грецию во время войны, так называемой Малоазийской катастрофы, то с ним прощались все жители этого городка. Когда святого увозили, плакали турки, армяне, конечно, плакали греки. Они говорили: «Не уходи от нас, святой человек, оставайся с нами».

Святость, в конце концов, познается всеми, и она потом, конечно, идентифицируется. Его так и называли — Иоанн Русский, но любили его все, независимо от национальности, и он помогает всем. Иоанн Шанхайский, действительно, кто? Его первая кафедра в Китае, то есть китайцы вполне могут называть его своим святым. Потом он жил на Американском континенте, и американцы вполне могут называть его своим святым, и они так его и называют, те, кто имеет веру.

Так что это, собственно, и есть свойство святости. Она возникает в конкретное время в конкретном месте, но потом принадлежит всем. И у русских была такая возможность, потому что их слишком широко разбросала рука истории.

Например, когда православные хотели взять себе мощи Николая Японского, император это запретил. Он повелел похоронить его на центральном кладбище Киото, где похоронены все известные деятели Японского государства и культуры.

Император сказал: «Ваш святой — это не ваш святой, это наш святой. Николай принадлежит всей Японии, поэтому с какой стати вы будете забирать его себе? Пусть он будет на нашем кладбище, среди наших великих людей». Это сказал язычник, которого считали богом Солнца, сыном богини Аматэрасу.

Я не знаю, кем себя считал японский император, но японцы искренне считали, что он — сын их богини. А он проявил такую широкочеловеческую мудрость, отнесся с таким почтением к проповеднику чужой веры. Это как раз говорит о том, что миссия выполнена, или, по крайней мере, миссия выполнима.

Но парадоксальность жизни заключается в том, что одновременно можно сказать: «Ты все правильно сделал», — и сказать: «Ты сделал не все, что мог», — или: «Ты сделал не все правильно», — или: «Ты мог сделать больше», — смотря, как все это оценивать. Это уже как бы вопрос оценки.

Поэтому мы должны уметь различать, когда нам критиковать свою Родину, свою Церковь, свой народ или самих себя, а когда нам нужно становиться грудью на защиту и говорить: «Стоп-стоп-стоп», — и начинать перечислять те хорошие моменты, которые были у нас в истории, потому что их тоже очень много.

Нашим врагам очень нравится, когда мы укоряем себя перед ними. «А ну-ка, давайте, становитесь на колени и извиняйтесь за все плохое, что существует в мире». Они очень хотели бы, чтобы мы взахлеб говорили о себе только плохое. И будет ошибкой, если мы свое христианское смирение извратим вот в эту сторону и начнем раскланиваться перед всем миром.

Но каяться я буду только перед Богом и перед собой, но не перед чужими. А они как раз говорят: «Да мы вообще ничего плохого не делаем. Нет, Хиросиму и Нагасаки не мы бомбили. Негры не у нас были рабами, нет, что вы? Индейцев не мы согнали в резервации. Наверное, это все вы».

Для себя мы должны быть критичными. Конечно, у нас много несделанного, конечно, многое не делается столетиями. Конечно, многого мы не умеем и не понимаем, но для этого, собственно, мы и работаем.

Вопрос: Александра. Живу в Москве, родилась в Казани. Вы несколько раз говорили о Матроне, о Серафиме Саровском. Сюда же можно добавить Ксению Петербургскую, архиепископа Крымского Луку. Например, чтобы поклониться поясу Богородицы, люди стояли 9, 12 часов. Зачем же они стояли?

Прот. Андрей Ткачев: Да, когда привозят какую-нибудь святыню, мы видим огромное стечение людей, организованно выстраивающихся в длинные очереди, ожидающих по 2-3 часа возможности вступить в храм, поклониться.

Это могут быть мощи Николая, или Пантелеимона, или Георгия, на наших глазах все это было, или одежды Божией Матери. Зачем же людям это надо? Я думаю, что это такой ход привлечения к Церкви тех людей, которые обычно в церковь не ходят.

Мне думается, что мы должны максимально использовать это время для распространения бесплатного раздаточного материала — листовок, книжечек, для какой-то беседы с людьми, для попытки прикоснуться к ним, потому что иначе они бы не пришли.

Это хорошо, то есть люди идут к чуду, к святыне, идут интуитивно. У них нет знаний, но есть чувства, и это тот момент, когда можно их поймать на этом вздохе, удержать в храме или поспособствовать тому, чтобы они снова пришли уже без всяких особых святынь в храм на молитву.

Я вообще радуюсь этому наплыву. Это говорит о голоде, о голоде внутри людей. А голод, в свою очередь, говорит о здоровье. То есть, если человек голодный, если он хочет есть, значит, он здоров.

Помните, когда Иисус Христос исцеляет дочку начальника синагоги Иаира, Он говорит: «Дайте ей есть». Здесь имеется в виду, что она не просто живая, она еще и здоровая. А в болезни человек есть не хочет. Если его ломит жар, или внутри что-то болит, да просто душа болит — жевать уже ничего не хочется, кусок в рот не лезет. Если же человек ест, он здоров. Выходит, что голод — это признак здоровья.

И эти длинные очереди — над ними нельзя смеяться, как смеется либеральная тусовка над всем этим. Тут ничего смешного нет. В людях есть голод, значит, они здоровы. Было бы гораздо хуже, если бы они просто сидели возле телевизора, и все.

Кстати говоря, Бессмертный полк — это же такое квазирелигиозное действие, ведь наличие портретов — это как бы живое присутствие людей, ушедших из этой жизни. Эти массы людей можно смело множить на два — ровно на столько, сколько портретов у каждого в руках.

Это нечто похожее и на крестный ход, и одновременно на пасхальное богослужение. Это нечто, побеждающее смерть, это нечто от торжественной пасхальной панихиды. Это некое квазирелигиозное действо. Оно нерелигиозное действо, потому что в нем участвуют самые разные люди, и христиане, и нехристиане.

Люди выходят туда с такой радостью, потому что они в этот момент преодолевают границы времени, границы смерти, которая отделяет живых от мертвых, потому что мертвые вместе с живыми в это время, и это радостно.

Когда-то это придумали какие-то политтехнологи. Я думаю, что они даже не догадывались, как это ляжет людям на душу. А оно именно легло, потому что есть голод, есть желание всем народом выплеснуться на улицы, прикоснуться к другому миру и ввести в этот мир через открытые двери на несколько часов тех, кто из этого мира уже вышел. Это очень сложное действие, и оно говорит о том, что в народе есть жажда, жажда и голод, что в свою очередь говорит о здоровье народа, о том, что он живой.

Я думаю, что мир гораздо более глубок и сложен, по-хорошему сложен, притом, что современные тенденции существуют, чтобы мир был плоским и однообразным, чтобы человека удовлетворяла как можно более примитивная культура.

Я думаю, что такая задача есть. То есть культурный уровень должен быть усреднен и понижен, и людям должно быть просто весело, скажем, от гамбургера и футбола, и больше ничего им не надо. Вот есть гамбургер? Есть. Пиво есть? Есть. Футбол есть? Есть. А еще что-то нужно? Больше ничего не нужно.

Я думаю, что дело идет именно к этому, но до этого еще, мне кажется, далеко, потому что люди сохраняют в себе и глубину, и непредсказуемость, и русские люди в том числе, и может быть, даже больше всех.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Владимир. Я прихожанин храма Живоначальной Троицы в Борисово. У меня такой вопрос: можем ли мы стать святыми, или мы недостойны этого? И что нужно, для того чтобы стать святым?

Прот. Андрей Ткачев: Если коротко, то, конечно, можем. Если оптимистично, то даже, может быть, и будем. Но мы не можем сами себя оценить, мы не можем сами себе поставить оценку. Господь потом все это расставит по местам, так сказать, раздаст всем сестрам по серьгам, это потом будет от Господа.

Но вообще человек должен быть святым, потому что Господь говорит: «Будьте святы, ибо Я свят, Господь Бог ваш». Это сказано еще в одной из книг Пятикнижия. Поэтому такая задача есть. Для этого есть много средств и способов. Для этого надо жить совсем по-другому.

Святой — это ведь что значит? Святой — это иной. Еврейское слово кадош означает иной, то есть не такой, как все. Если все побежали, ты не побежал, или все остались, ты один побежал. Ты все делаешь не так, как все, у тебя есть другая, некая внутренняя мотивация, то, о чем мы говорим: «А чего это он так делает?» А у него есть внутренняя мотивация, и он нам не сказал, почему он так делает.

Например, человек встал ночью и ушел из дома навсегда. А что это он такое сделал? У него есть внутренний мотив, и мы даже не знаем, какой и почему.

Скажем, Алексий, человек Божий, очень любимый на Руси святой. Его житие довольно странное для современного человека. Будучи молодым богатым человеком, он вдруг встал ночью и ушел. Судьба носила его все долгие годы. И он, совершенно изможденный, изменившийся, исхудавший, поменявшийся в лице, пришел к своему же дому, спустя многие-многие годы, когда его уже оплакали, как погибшего, и поселился при своем же доме, при своих родителях, издалека за ними наблюдая.

Они его кормили от своих щедрот, как несчастного безымянного бродяжку. Он так и дожил до их смерти, не обрадовав их тем, что он их сын. Такое очень странное житие с точки зрения современного человека. Русские его очень любят. День его памяти всегда приходится на Великий пост.

Вроде бы для чего он это сделал, зачем? То есть, очевидно, для этого должна быть какая-то мотивация. Святой — это человек с другой мотивацией. Мотивация простого человека очень проста. Ему нужно заработать денег, ему нужно быть здоровым. Что еще? Ну, если у него есть какие-то амбиции, он хочет быть известным.

Мир приучил нас к погоне за удовольствиями. Нам постоянно проповедуется, что нужно искать удовольствий, и для этого существует целая индустрия развлечений, курортов, отдыхов, спа, того, сего. Можно еще потреблять удовольствия, и для этого, опять-таки, нужны деньги.

То есть нужно заработать денег, быть здоровым и красивым и получать максимальное количество удовольствий. Ну, если ты еще с фантазией, то еще и прославиться каким-то образом.

А у святого другая мотивация. У него есть какой-то совершенно иной внутренний мотив. Его нельзя купить на известность, на деньги, на удовольствия, на что-то еще. Это святой, и он непонятен.

Как можно понять, например, человека, который убегает из-под венца, оставляет в слезах опозоренную невесту? Человек уже шел на свадьбу, полквартала не дошел, взял и сбежал. Его ловили, но не поймали, и он потом вынырнул в монахах где-то за тридевять земель.

Это просто безобразие, если брать по-человечески: «Что ты себе позволяешь? Ты зачем так обижаешь девушку, и ее родителей, и своих родителей? Что ты делаешь вообще?» Потом уже, если все будет хорошо, мы найдем его имя в святцах.

Так было, например, с Варлаамом Киево-Печерским. Его уже почти женили, но он, княжеский сын, сбежал в монастырь. Князь подъехал с дружиной к монастырю и сказал, что он весь этот монастырь уничтожит в пыль, и гору эту сравняет с землей, и будет эта гора как футбольное поле, если ему не отдадут его сына.

Они ему сказали: «Иди быстрее к своему папе, потому что из-за тебя нас ждет великая беда», — и отдали ему его. Его опять переодели в княжеские одежды, посадили рядом с невестой, накрыли стол, ну, женить человека хотят.

Он сидел за столом с таким лицом, что отец сказал: «Все, хватит. Музыка, стоп. Забирайте его отсюда. Иди, куда хочешь». Ну, он увидел, что нет толку от него в этом мире. И он расцвел, обрадовался и побежал в монастырь. У человека была какая-то внутренняя мотивация, нам с вами совершенно непонятная.

Ему из Писания говорят: «Послушай, но ведь Авраам был женат, и апостол Петр был женат. Что же ты так гнушаешься женой? Ну, нормальные же люди, многие были святыми и имели жен. Ну, женись, да и будь святым себе. Ну, что, тебе трудно? Подавай милостыню, ходи в церковь. Кто мешает? Это же все можно». — «Ну, можно, — соглашается он, — ну, конечно, можно». Но все равно сидит кислый, и не хочет он ничего этого.

Какая внутренняя мотивация у человека! Вот человек ни с того ни с сего захотел служить Богу. Как эти перевороты происходят в душе, откуда они берутся? Да откуда-то берутся.

У нас все еще сохраняется возможность рождать святых. Вот, например, умирает человек за веру. Представьте себе, на льду Енисея или Иртыша, какой-то большой сибирской реки, выстроили 20 или 25 попов из окрестных сел. Зарядили маузер, подходили к каждому и спрашивали: «Бог есть?» — «Есть», — и стреляли.

И так прошли всех 25 человек, и никто не сказал: «Бога нет». Страшнее всего было, конечно, 25-му. Очень простой вопрос: «Бог есть?» — «Есть». Вот и все. Я не думаю, что это были великие аскеты, эти священники. Это были простые крестьянские попы. И вот наступил экзамен: «Бог есть или нет?» — «Есть». Все, иди, дверь открыта.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Софья. Я студент-ветеринар. У меня такой вопрос. Как княгиня Ольга после своей жуткой мести могла стать святой? Как она к этому пришла? Вообще насколько велика сила покаяния?

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Молодец. Да, когда читаешь про Ольгу, стынет кровь в жилах. Там все очень сурово. Но заметьте, что она, видимо, очень любила мужа. Это же была месть за мужа. Потом она никогда замуж не вышла, хотя, когда совершались эти события, она была совсем молодой. Она даже отвергла предложение греческого царя.

Я думаю, что наличие множества святых объясняется самой эпохой и средой обитания. То есть нельзя предъявлять какие-то гуманные требования какой-то толерантности, мягкости и теплоты, которые сложились у нас к XXIвеку, к человеку, жившему в XII, Х веке.

Мы смотрим на историю своими глазами, а ведь труд постижения истории — это попытка как-то залезть туда и посмотреть на ту жизнь их глазами, потому что там все было другое. Например, отношение к телесным наказаниям было совершенно другим. На площади могли ломать руки-ноги преступнику, и все это видели.

Ответственность, грозившая смертной казнью, по византийским законам наступала с 7 лет, то есть уже 7-летнему ребенку в культурной Византии могли отсечь голову за какое-то преступление. Но нужно было умудриться к 7 годам совершить такое преступление. Но законы позволяли это делать.

Поэтому Ольга жила среди диких людей, которые понимали язык хитрости и силы. Она вела себя с ними как жена викинга. Помните, она сожгла целый корабль с ними. Это именно какие-то варяжские вещи. То есть это были суровые жестокие люди.

Она уже имела веру внутри, но жила среди людей, у которых веры не было, и она должна была вести себя с ними совершено адекватно их пониманию. Она не могла вести себя как голубка. Она вела себя с ними как жестокий правитель, неважно, женщина это или мужчина.

Это была нормандская ветвь русской истории, мы действительно связаны с теми самыми норманнами. Наш Ярослав Мудрый у норвежцев считается своим князем. Про него в норвежских летописях пишут князь Конунг Ярицлейв. И жена его, Ингигерда, была норвежкой.

Он женился на норвежке, и все считали его норвежцем. Ингерманландия — это огромная территория на севере, и земли принадлежали его жене. Если действительно правда, что мы имели связь с этими викингами, то нужно понимать, что это был настоящий кошмар, потому что в Европе в те времена, в XI, XII, XIIIвеках во всех Католических Церквах были специальные молитвы: «Спаси нас, Господи, от жестокости норманнов».

Норманны совершали дерзкие походы на своих быстроходных кораблях и резали все, что шевелилось. Они резали, жгли, насиловали без всякой пощады. Как саранча, они прилетали и оставляли после себя пожарища, даже криков не было слышно, потому что были либо мертвые, либо пленные, а они улетали дальше, грабить следующий остров.

Англичане, французы с северного побережья современной Франции были в ужасе от норманнов, и Ольга — она была с ними. Они убили ее мужа, и она плотно и по-жесткому в 3 этапа с ними разобралась. Сначала она сожгла одних избранных, потом других избранных, а потом сожгла всех вместе, весь город.

Вот так они поступали, видимо, таковы были нравы их жизни, и иначе поступать она не могла. Она не была бы тогда княгиней, никто бы ее не слушался, и из нее вили бы веревки. Так что историю желательно понимать не сверху наших представлений о ней, а изнутри представлений о ней.

Это самое трудное для любого человека, потому что у нас другие нравы. У нас кто-то порежет палец, капнет капля крови, и человек падает в обморок. А люди смотрели, как кишки наматывали на палку, и даже не морщились. Очень серьезно жили люди.

Так что святости, как ни странно, это не мешает. Все князья, которых мы почитаем, так и жили, на самом деле. Они усердно молились Богу, выкупали пленных, строили храмы, давали милостыню. Потом садились на коня, шли в бой и в этих мясорубках складывали свои буйные головы, как правило. А ведь по Евангелию: взял меч — мечом погибнешь.

Они и сами убивали, и убиваемы были, из них мало кто умер своей смертью — либо свои отравили, либо враги зарубили. То есть взял меч — мечом погибнешь. Так что мы не сомневаемся в их святости, просто такая была у них жизнь.

Маленького ребенка, князя, в 3 года садили на коня, препоясывали маленьким мечом, и он знал, что он уже конный человек, и что он должен командовать. Он уже сабельку вытягивает, уже покрикивает, учится, уже охота, бой, политика. Вот все, чем они занимались. Дрались, охотились, пировали, думали, обманывали, хитрили — вот жизнь князя. Убивали, казнили и потом сами складывали головы на плаху, или в Орде, или в бою.

Вот такая короткая красивая жизнь. 25, 30, 40 лет — это был предельный срок жизни, больше никто не доживал. Так что тут удивляться нечему. Здесь нужно только удивляться, как вообще люди прожили эту эпоху и дожили до наших теплых толерантных времен, потому что времена у нас все теплее и толерантнее. Правда, святости все меньше, а толерантности больше. То есть святости больше не стало. Мягкости больше, а святости нет, вот что еще интересно.

В общем, мы сегодня пытались говорить о русских святых, просто о святых. О нашей стране, как вы видите, мы говорили с болью и чувством личной ответственности. Мы должны быть лучше, чем мы есть. И христиан должно быть больше, и все христиане должны гореть тем огнем, о котором говорил Господь: «Огонь Я пришел принести на землю».

Как бы я хотел, чтобы этот огонь уже разгорелся. Здесь нельзя быть сырым и негорящим. Нужно гореть этим благодатным огнем, который Христос принес на землю, чтобы наша страна была христианской Родиной.

Спасибо вам, спасибо и вам. До свидания.