Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Дорогие друзья, мы рады встрече с вами. Сегодня тема будет нашей беседы «Слово».

Нет ничего сложнее, чем говорить о вещах простых, с которыми мы встречаемся ежедневно. Одна из таких вещей — это как раз отношение к речи, к этому великому дару, отличающему человека от всех остальных живых существ.

И вот о слове — этом многогранном этом понятии, о том, как оно режет и бьет, как оно исцеляет и калечит, как оно рвет душу к Богу или, наоборот, низвергает в преисподнюю, обо всем этом мы попробуем, насколько Бог даст, поговорить с нашими гостями. А на «Встрече» у нас, как всегда, современная молодежь XXI века. Здравствуйте, ребята!

Ну, нет ничего как бы проще вроде бы, ну, что тут, слово — оно и есть слово. Нет, на самом деле, крик командира, короткое слово «В атаку! Вперед!» поднимает человека из окопа, может быть, на верную смерть.

Слово невесты в ответ на предложение жениха «я согласна» дает начало новой семье и будущим новым жизням. Слово работодателя «Вы приняты на работу» дает хлеб насущный человеку, который кормит свою семью, равно как и слово «Вы уволены» лишает человека привычного заработка и ставит его на грань нового поиска.

То есть слово — оно начинает и заканчивает жизнь. Есть первое слово, и родители трепетно ждут, «мама» будет первое слово или «дай». Есть последнее слово человеческое, и их надо слушать.

Говорят монахи, что: «Если будет умирать кто-то, иди к его одру, молись о нем и слушай последние его слова, потому что перед смертью люди не лгут, и, если он что-то процедит сквозь зубы, умирая, человек, то эти слова будут очень много значить».

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Тимур. И у меня такой вопрос: каждое слово, каждая мысль имеет свою собственную силу и свое собственное направление, но также оно имеет еще разные источники. Просто есть слова, данные Богом, и есть также множество различных слов, которые нашептывает сосед снизу.

Вот когда мы говорим слово, слово, там, фразу, оно не просто имеет само по себе силу, но мы также и перенимаем силу слова себе. Я думаю, что, чем чаще мы повторяем слова Божие, ну, слова… возьмем слова… слова любви, слова доброжелания, то, мне кажется, мы перестаем понимать, что мы… что мы говорим. Вот.

Прот. Андрей Ткачев: А, ну, это хорошее ты вообще зацепил…

Вопрос: Говорим, говорим частую фразу просто: «Я тебя люблю, тебя люблю», — там, кому… жене, там, мужу, маме.

Прот. Андрей Ткачев: Я понял, я понял. Ну, спасибо. У меня один товарищ проходил школу сценической речи. Он не актер ни разу и не… и не телевизионный диктор, но ему нужно было. Есть ораторское искусство, преподаваемое бизнесменам, политикам, ну, чтобы управлять массами, и есть некоторые люди, которым нужно научиться правилам сценической речи.

И вот, когда его там учили, ему говорят: «Скажи “вспаханная земля”». Он говорит: «Вспаханная земля». — «Так, а теперь представь себе вспаханную землю. Вот ты знаешь запах вспаханной земли? Ты жил в деревне?

Допустим, представь себе, вот плуг ее взрезал, вот эти, так сказать, пласты разошлись, вот солнце, там, вот она парует, вот там какой-то червячок пополз, там, вот представь себе все это, вот как будто ты ее в руки взял и в руках размял. Теперь скажи “вспаханная земля”, скажи». И он говорит «Вспаханная земля». — «Ты чувствуешь сам, что ты сказал по-другому?»

Понимаешь, вот если так относиться к слову, то, конечно, станет понятно, что у кого-то просто, там: «Я люблю тебя, я люблю тебя, люблю тебя», — а у кого-то, там: «Я люблю тебя». Это будет, пожалуй, реже, но, пожалуй, точнее.

Вот ответственное отношение к словам — это очень красивая вещь, и очень хочется, чтобы за словами стояла реальность, за каждым словом, за фасадом слова стояла некая реальность, которая как бы сочится сквозь слово, как солнышко сквозь какую-то решетку бьет лучами. А бывают такие слова, которые… за которыми ничего не стоит.

У кого из вас был опыт частого пребывания на различных конференциях, там, где доклады читают, там, всякие такие, да? Засыпали вы на этих докладах? Вы во время этого думали, когда этот бред закончится, это все: «А сейчас слово предоставляется, значит, там, высокодостойному человеку с огромным количеством титулов и имен, с таким количеством медалей, что, если бы он их одел, то он бы упал, значит, и не поднялся».

И вот он, там, заходит на трибуну и несет какую-то… по бумажке какую-то жуткую чушь на 20 листах, от которой все спят, он сам, там, похрапывает, значит, такой. Моя душа переворачивается от этого всего, потому что главным образом там ничего не говорится. То есть там произносится огромное количество ненужных пустых слов, но смысловых вещей не произносится никак.

Слышал? Слышал. А что там было? Честно говоря, ничего. Прямо напрягаешься, думаешь, ну, хоть какую-то мысль поймать — нету. Это мука, это издевательство, над Господом Богом даже, мне кажется, потому что дар слова дан не для этого. Скажи два слова — и хватит.

Был же такой случай. В 20-е годы по окончании Гражданской войны борьба с религией имела такие интересные формы: были публичные религиозные диспуты. Выступал один человек, который говорил: «Бог есть». Выступал другой человек, который говорил: «Бога нет».

Они привлекали к своим, так сказать, тезисам и докладам разную аргументацию — историческую, научную, политическую, социальную, психологическую — всякую, а судьями были простые рабочие, простые крестьяне, мещане, интеллигенция, там, какая-то. Они все слушали. Это было очень часто, в советской молодой республике таких вещей было довольно много.

И вот доказывают, там, космические аргументы приводят, грехи духовенства перечисляют, вспоминают, там, что было, там, еще от царя гороха, значит, сколько грехов совершили попы и епископы. И это говорят, и вот психология, и палеонтология, и кости мамонтов, и динозавры, значит. «В конце концов приходим к выводу, что, в общем-то, вам всю жизнь врали, никакого Бога нет, значит. Вопросы есть?»

Ну, если какой-то, там, дедушка говорит: «У меня два слова по лекции по вашей», — говорят: «Ну, пожалуйста». Говорит: «А можно с трибуны?» — «Пожалуйста». Зашел, говорит: «Христос воскресе!» Весь зал: «Воистину воскресе!» Лекции будто не бывало.

Два слова со смыслом, и в мусорник можно выбрасывать все эти доклады, все эти лекции, эти, понимаете? Вот что такое пустые слова!

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Софья. Я выпускница Московского государственного университета и преподаватель иностранных языков.

Прот. Андрей Ткачев: Каких?

Вопрос: Английский, испанский.

Прот. Андрей Ткачев: Beautiful!

Вопрос: Мы все знаем, что «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). Каждому ли человеку доступно это Слово — Слово как Господь и Слово как Евангелие, или все-таки действительно мало призванных?

И вообще может ли быть такое, что не для каждого найдется место в Царстве Небесном, просто потому, что ты не был призван при жизни, просто потому, что не каждое сознание может вместить невместимое? Может ли такое быть, или все-таки каждому это дано?

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо, Софья. Ну, тут Сам Господь говорит, что у Него нету воли Отца Небесного, чтоб погиб один из малых сих, то есть воли к погибели человеческой нету. А Иван Андреевич Крылов говорил так:

Чтоб Бога знать, быть нужно богом;

Но чтоб любить и чтить Его,

Довольно сердца одного.

Знание о том, что Бог есть, открыто всем людям вообще. Возможность Богу поклониться с благодарностью или с покаянием есть у всех людей без изъятия, ну, может быть, кроме тех, у кого поражена центральная нервная система, кто лишен памяти, там, ну, кто-то имеет какие-то врожденные или приобретенные тяжелые какие-то вот поражения природы человеческой.

А если мы говорим о здоровом человеке, независимо от его расы, пола, возраста, то знание о том, что Бог есть, и желание и возможность поклониться Ему, благоговеть перед Ним есть без изъятия у всех людей.

Но это не значит, что все откликаются на Божий призыв, поэтому там, где мы видим закрытость перед Богом, там нельзя думать, что им просто… их просто не позвали.

С утра до вечера Бог зовет человека: «Совесть есть?» — «Есть». — «Книга Творения раскрыта перед тобою?» — «Раскрыта». — «Колокольный звон до тебя доносится?» — «Доносится». — «Верующие люди вокруг тебя есть?» — «Ну, есть».

В принципе, стук совершается в сердце, почему не открывают двери — это уже не нашего ума дело. Мы не знаем. Это тайна — тайна личных взаимоотношений между человеком и Господом. Но призваны все. Нет таких, которые сотворены для того, чтоб быть дровами для ада. Он для этого нас не создавал.

Слишком сложен человек. Вы посмотрите, как он сложен! Это бездна премудрости в одном человеке. Он, что, Господь, создал это существо, для того чтобы оно так — пфу, был, не был, не знаю. Это мы так относимся к людям. Бог так к людям не относится. Поэтому никто в дрова не создан для адской печки, все созданы для вечной жизни.

А вот почему уже люди не хотят, упираются, значит, заражаются сатанинской гордыней, этого мы, к сожалению, не знаем, или к счастью не знаем. Но это Вы уж так высоко хватили, прямо в Пролог Евангелия от Иоанна, прямо «В начале было Слово», Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ Λόγος. Давайте пониже чуть.

Вопрос: Здравствуйте, меня зовут Максим. Отец Андрей, вопрос: что важнее, слово или дело, и может ли дело заменить слово? Нужно ли слово в таком случае вообще, если есть дело?

Прот. Андрей Ткачев: Хороший вопрос. Вы его поняли вообще?

Вопрос: Да.

Прот. Андрей Ткачев: Потому что вопрос серьезный. Я скажу так, что слово и дело, в общем-то, не различаются. Кто это говорил? Джойс, кажется, что, например, книга — это поступок. Слова — это дела.

Когда-то, еще до Рождества нашего Благословенного Спасителя, мудрецы Израиля собирались в одной религиозной школе и решали теоретический вопрос: что лучше — делать дела закона или учить исполнять дела закона?

На первый взгляд, это очень простой вопрос — ну, конечно, делать лучше, чем учить, но потом они еще сильнее подумали и сказали: «Учить важнее, потому что, если никто не будет учить, то никто не будет делать». И они абсолютно правы, потому что делают только те, кого научили, если речь идет о религиозных вещах.

Покаяться, прочесть, помолиться, храм построить — здесь нужно учиться. Если никто не будет учить, то никто ничего не будет делать. Там, где замолкло учительство, там дела исчезли. Там, где слова об истине не говорятся, там дела истины не делаются.

Допустим, мы смотрим, например, на какой-то построенный дом. Конечно же, это дело — это выкопанный фундамент, положенное основание, там есть арматура, бетон, стекло, дерево, там, то, се, там, шифер, кровля. Потом, в конце концов, подсоединенные коммуникации. Заходи, делай уборку и живи там.

Но до тех пор, как заработает ковш экскаватора, лягут бетонные плиты, поднимутся стены — начнутся дела, до этого начи… сначала бывают слова: чертежи, расчеты, буквочки, циферки. Причем, если в циферках и буквочках обмануться, ошибиться…

Например, мы строим мост, и какой-то очкарик в каком-то конструкторском бюро взял, вместо, значит, там, квадратный корень из Х написал квадратный корень из Х, например, там, деленный на 2, например. Ну, ошибся, и все расчеты пошли чуть-чуть не так.

И вот мы рассчитали мост не так, и прошляпили это, и начали строить. Пошел бетон, пошли сваи, пошли, там, то, пошли се. Ошибка в расчетах не спасается бетоном. Мост упадет. Если вы ошиблись в буковках, то потом бетоном буквы не спасете. Он обрушится, этот мост, потому что он изначально строится с конструктивными грехами.

Это цена маленькой буквочки. Буквочка не там — и вот уже… Запятая не там, не после трех нулей запятая, а после двух нулей — все расчеты пошли вот так вот. И космическая техника улетает не туда, и ракета на взлете рвется, потому что ошибка была в словах и в буквочках.

Без слов нет дел у людей. Это птица может вить гнездо инстинктивно. Так Бог ей вложил, и она вьет. Она научить не может вить никого, она никого не учит и ни у кого не учится, а у людей не так. Люди должны учить друг друга, и без слов дел не бывает. Все, что мы делаем хорошего, мы делаем потому, что нам кто-то сказал, что так надо. А если мы боимся что-нибудь делать плохое, опять-таки, потому, что нам сказали, что так нельзя.

Вот, например, многие женщины в советское время делали аборты без всякого угрызения совести, потому что в церковь они не ходили, и некому было сказать, что это грех, а общество разрешало. Оно не клеймило это грехом, оно говорило: «Можно. Почему нельзя? И просто на ранних стадия вообще нету греха».

А потом, когда они узнали, им сказали: «Ты что? Ты что, дура, что ли? Это же люди, это же дети. Ты их увидишь. Избавишься от зачатого — не избавишься от убитого». — «Что, правда, что ли?» — «Правда». И пока ей не скажешь, она сама не поймет. А потом уже будут крокодиловы слезы, вырванные с лысиной волосы и запоздалое покаяние. Хай хоть какое-то, но покаяние. Но пока не скажешь, не поймут.

Вот скажешь с малолетства ребенку, как это делается, например, сейчас в садиках некоторых западных стран: «Нету двух полов, есть много полов. Например, ты мальчик, но чувствуешь себя девочкой», — там, короче, насчитывают, там, 8 или 10 полов. Это им прямо говорят. И когда они вырастут, это будет какой-то кошмар.

Осталось совсем недолго ждать, на самом деле, вот. Он не всеми будет, как кошмар, восприниматься, конечно, потому что некоторые привыкли уже, принюхались к этой беде, но это будет подлинный кошмар.

Кстати, там и кровью запахнет, потому что там, где нарушаются фундаментальные заповеди человеческого бытия, там непременно бывают кровопролития, в разных формах и по разным причинам. Им так говорят, и они не смогут иначе.

Сказанное слово — это всегда начало будущего дела. Вот почему можно ляпнуть что-нибудь между разговором, как в «Братьях Карамазовых» Смердяков говорит: «А помните, вы сказали, там, однажды, что одному святому голову отсекли, а он ее на руки взял, и шел с этой головой, и любезно ю лобызаше».

Был такой случай у Дионисия Афинского, который нес свою голову отрубленную. Монмартр, собственно, в Париже Монмартр — это гора мертвых. Там есть такая… кусочек такой дорожки, где Дионисий шел со своей головой. А один из героев романа ляпнул как бы от глупой головы, что якобы он целовал свою отрубленную голову. Ну, как он ее целовал, если у него голова отрублена, да?

«Ну, так, — говорит Смердякову, значит, — мы ж тогда обедали, — говорит, — мало ли чего за обедом не скажешь?» А Смердяков ему отвечает: «Вы тогда обедали, а я тогда веру потерял». Понимаете, как оно хитро может все потом…

Ведь Смердяков убийца, он убийца отца, но он говорит: «Убийца не я, Вы убивец. Вы сказали, что можно, Вы меня научили, Вы и есть убивец. А я что? Я только рука-с».

Почему организаторы преступлений во всех кодексах уголовных судятся с большей строгостью, чем исполнители, заказчик всегда более виноват? Он сказал и заплатил, а что, там, убивал, там, наркоман за 100 долларов побежал убивать человека, или, там, какая-нибудь террористическая организация — это уже другое, но тот, кто сказал «иди», он более виноват.

Это понимают даже уголовные кодексы всех стран мира — слово важнее дела, потому что, если слово сказано, значит, дело будет сделано.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте. Меня зовут Светлана. Я работаю в рекламном агентстве. У меня вопрос относительно иностранных слов в нашей речи.

Любой язык при своем формировании заимствовал много иностранных слов, но сейчас исконно русские слова устаревают, их заменяют иностранные слова. Как к этому относиться? Нужно ли с этим бороться?

Прот. Андрей Ткачев: Язык — это очень живой организм, то есть он очень живой. На каждом этапе бытия народа язык обогащается массой лексических вторжений таких со стороны ближайших соседей.

У нас ведь, допустим, от татар… от тюркских языков в лексике огромное количество слов — сундук, диван, халва, дурак, кулак, башмак, алтын, и так далее, и тому подобное. Это все тюркские слова.

Потом, у нас от немецких, там, через Петра, там, вся морская лексика немецкая — полундра, гауптвахта, гальюн, форштвейн, я не знаю, что, там, кильнос, там — все это… все немецкое. От французов у нас все эти шофер, монтер, там, и так далее, и тому подобное. Латинская лексика, английской сколько лексики современной. У нас много персидских слов, кстати, через турецкий, опять-таки, пришедших, например, шаровары, джунгли, майдан, опять-таки, персидское слово.

Живой язык всегда это спокойно воспринимает, перерабатывает, сдабривает, пережевывает, по-своему выговаривает и оставляет, ненужное отторгает. Это нормальное свойство живого языка, это как пища, поэтому я на это дело смотрю весьма спокойно, с той только разницей, что человеку обязательно нужно знать корни своего языка.

И поэтому всякий русский человек… ну, хотелось бы, чтобы они знали вводно-фонетический курс славянской азбуки, церковнославянского языка, что все эти Азъ, Буки, Веде, Глаголь, Добро, Есте — чтоб они были в человеке, чтоб мы понимали, что голова болит, болит голова, но уже районный глава, а не голова, золотоволосая девушка, например, но златоглавый храм. Живу в городе, там, стольный град.

А то эти славянизмы — они имеют место в нашей жизни тоже как бы, и хорошо бы нам вообще знать эти все Азъ, Буки — начала науки. Мы должны тоже читать и «Слово о полку Игореве», и «Слово о законе и благодати», и Киево-Печерский патерик на том старом языке, чтобы мы знали вкус древнего русского языка.

Потом надо читать Ломоносова, Тредиаковского, Хераскова — допушкинских поэтов, потому что Пушкин — это уже наш язык. Он вообще нам язык подарил. Вы посмотрите на всех тех, кто жил при нем, как они писали, это же ужас какой-то, мы бы так не говорили сейчас. А он взял, вдруг — бац, и подарил нам язык. Поэтому нам нужно все это знать.

Читал не так давно Махатму Ганди. Он описывает систему преподавания языков в школах провинции Кхаджурахо, там, у себя в Индии. И он говорит: «Конечно же, каждый индус должен знать хинди — это государственный язык нашей страны, но, кроме этого, нужно знать английский, потому что второй государственный язык нашей страны.

Кроме этого, каждый индус должен знать наречие своей провинции, они у всех разные. И нам в нашей провинции нужно знать язык Кхаджурахо, но еще нам нужно, конечно, знать санскрит, потому что язык священных текстов нашей страны. Это типа наш церковнославянский.

А еще, поскольку у нас, кроме индусов, здесь живет много мусульман, нам было бы недурно знать арабский язык, потому что мы же с ними дружить должны. Но еще нужно знать язык персидский, потому что персы тут тоже рядышком живут, их тоже очень много. И хорошо бы знать еще один иностранный, например, французский».

Он говорит: «Если этим всем спокойно заниматься с 1-го, 2-го класса в виде игры, там, песенок, там, то примерно к 14-15 годам человек будет спокойно изъясняться на всех этих языках, не муча свою голову и не опухая, так сказать, до размеров тыквы, значит, без страданий.

Совершенно спокойно будешь естественным полиглотом, и тогда ты будешь любить свой язык, потому что, кто знает только свой язык, он плохо его знает. Свой язык ценишь, когда знаешь еще какой-то. Мы не знаем своего, пока мы его не сравнили ни с чем, а вот сравнишь и узнаешь».

Поэтому я считаю, что бояться здесь нечего, а нужно просто-напросто чуть глубже смотреть на языковую проблематику и обогащать вот это лексическое богатство каждого отдельно взятого человека, потому что русский язык чрезвычайно богатый. Пользоваться 5%, конечно, очень стыдно. А бояться нечего — язык переживет все. Язык сильнее и долговечнее отдельно взятого человека.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте.

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте.

Вопрос: Меня зовут Максим. Я студент Российского государственного университета нефти и газа. У меня такой вопрос: вот слово — это дар Божий, да, и есть такой грех пустословия. Отец Андрей, подскажите, как правильно найти эту золотую середину, чтобы каждое слово было наполнено смыслом. Спасибо.

Прот. Андрей Ткачев: Я попробую. У нашего речевого аппарата есть такая особенность: язык скрыт двумя преградами — зубами и губами. Вообще у человека даже само телесное устройство — оно о многом говорит. Например, наличие двух ушей и одного языка, по общему мнению всех мудрецов мира, считается явным признаком того, что говорить нужно меньше, чем слушать, и не всякое слово должно произноситься.

Вот, например, вы с другом пошли на кофе, и вот вы хотите что-то ему сказать, потом сдержали себя, потом спросили себя, а что было бы, если бы ты сказал, ну, что-нибудь, допустим: «Какая погода хорошая, да?» Потом думаешь, вот не сказал я этого. Что-то изменилось? Нет. Я что-то такое не сказал очень важное, без чего жить нельзя? Да нет, это просто…

Вот это тот самый словесный мусор. Если последить за собой, то этого мусора у нас огромный процент, слов, которые можно не говорить 100%. Очень опасно не быть хозяином своего языка, то есть брякать все, что на язык прилезло.

Хорошо бы человеку воспитать себя так, чтобы пришедшее на язык слово было удержано мною же до произнесения, чтоб я подумал, говорить его или не говорить. А если я буду брякать все, что мне на язык прилезло, я буду наносить людям, во-первых, раны, во-вторых, я буду нагружать эту бедную вселенную ненужными звуками. Ну, плохо миру оттого, что мы лишнее делаем или лишнее говорим.

И один святой сказал, что: «Я очень жалел о многих сказанных словах и никогда не жалел о молчании». Это очень правильно. Например, можно ведь выболтать чужую тайну случайно. Случайно, не потому, что ты сознательно взял и раскрыл чужой секрет, нет, просто ты не умеешь держать язык за зубами.

И ты взял, брякнул, например, что-нибудь такое: «Боже, зачем я это сказал? Ой, что же я сделал? Я же им жизнь поломал». Можно ж так поломать жизнь человеку, так взять, брякнуть, например. Кто тебя за язык тащил, дурака, кто? Зачем ты ему сказал, что ты ее с ним видел? Зачем? Кто тебя за язык тащит? Ты же поломал жизнь трем людям сразу. А ты не был злодеем, ты просто привык трепать все, что у тебя на язык прилезло.

Вы последите за собой, это же ужас, сколько ненужного и откровенно вредного мы говорим друг другу, а полезное мы говорить не умеем. Когда мы начинаем говорить полезные вещи, то они как-то застревают у нас в горле, и собеседники начинают себя неудобно чувствовать: «Что такое? У тебя что… Ты заболел? Что такое? В чем дело? Что с тобой? У тебя все в порядке?»

Ты говоришь: «Я вот что-то, там, это самое…» — «Ты где был вчера?» — «Да я вчера, там… Пятница ж была, мы… это самое… В клубе веселье до 4-х утра, потом как-то пришел домой, не помню, как. Может, кто привез меня, не знаю. А ты где был?»

«А я, ты знаешь, я был в Даниловском кладбище на некрополе. Как-то так вот забрел, там, походил между могилами. Знаешь, кто там похоронен? Шмелев, там, этот самый… Деникин, Солженицын, Василий Осипович Ключевский, там». — «Слушай, что-что? Где ты был?» — «Ну, на кладбище, ходил между могилками. Там так много интересных фамилий, известных». — «Слушай, с тобой случилось что-то?»

Понимаете, люди сразу напрягутся: «Что, на кладбище ходил? А! Может, еще в Бога веришь?» — и поедет интересный разговор.

Много здесь беды. Можно этими словами ненужными, этой… пустобрешеством этим всем… Ну, пустая бочка громко гремит. Помните, у Крылова, да, полная бочка — она же медленно катится, значит, только под горку, там, едет и не гремит, когда ее поднимают на возу, а пустая, там, значит, она все норовит с телеги упасть и с большим грохотом катиться вниз. Гремит пустая бочка, гремит.

Здесь, кстати говоря, мужики и женщины совершенно не различаются друг от друга. Есть несколько мифов. Есть миф о том, что женщины более болтливы, чем мужчины — миф, ерунда. По крайней мере, сегодняшние мужчины такие же трепачи, как и женщины. Хороших слов от них не услышишь, а ерунды нагородят тебе, что уши повянут.

Есть миф о том, что, например, итальянцы говорят много, а шведы мало — миф, примерно одинаково. Южные болтуны — они просто руками машут, создается впечатление, что они больше говорят, на самом деле, ничего подобного, жестикуляции у них больше.

Все одинаковое по части ерунды, вот по части хороших вещей все разное. Вот хотите записывать за нами наши слова, как раньше за царями ходили и записывали. Царь идет, за ним идет человек с письменным прибором, и он так, допустим, там: «Солнце сияет так сильно и так красиво, как моя мудрость в моем государстве», — он сразу записывает.

Вот если бы ходил какой-нибудь невидимый человек с прибором писца и записывал бы все, что мы мелем, а потом бы это все в виде отложенного, отслоившегося текста показал бы нам, то, вы не поверите, примерно за год человек набалтывает около 35 книг текста по 200 страниц в каждой книге, как-то так.

Я могу ошибиться, там, в точности вот этого объема, но объем ужасный, и, конечно, книги эти читать невозможно, потому что это просто… ну, это бред. То есть все, что мы говорим, это просто бред, это же надо нести в психбольницу какую-то, значит, и пусть там пишут дипломную работу. Там, написать только имя, фамилию и адрес дома, и за тобой приедут как бы.

Это… это ты сказал, это не я… это я не выдумываю, это ты сказал, ты сказал, это мы говорили все, да. Вот можно забирать человека и спокойно прописывать ему лекарства.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Зовут меня Анжела. Я фитнес-инструктор, хореограф. И вопрос у меня такой. Разные формы слова: слово сказанное, слово написанное и даже слово, выражающееся движением, например, тот же самый танец.

Прот. Андрей Ткачев: Танец, да, это, да, это язык, язык танца, да.

Вопрос: Хотела связать с эмоциональной насыщенностью. То есть, например, вот, по моему мнению, слово написанное менее доходчиво, чем слово сказанное или слово в движении, да? Ну, вот как-то так сформулирую.

Прот. Андрей Ткачев: Интересный вопрос.

Вопрос: Да. И вот хотелось бы его развернуть, как Вы это видите, насколько можно действительно выразить эмоцию через движение и донести информацию.

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Написанное слово обладает совершенно особой сакральностью. Это как вот воплотившееся слово, потому что слово произнесенное — оно как бы рассеива… оно не исчезает, но рассеивается, а слово написанное — это как Господь наш. Он вот был невидим до воплощения, а воплотился — как будто написался.

Такой образ поэтический есть в наших песнопениях, что вот перстом Отчим… Божия Матерь — как бы она как скрижаль, на которой перстом Отчим было написано слово. То есть Он воплотился — Его стало видно, что написанное слово — это воплощенное, видимое слово, оно доступно зрению, потому что обычные слова зрению недоступны, только слуху, поэтому у написанного слова есть особая сакрализация, такая особенная.

И заметьте, что все алфавиты… Вот, допустим, евреи пишут справа налево, равно как арабы, там, и прочие. Мы пишем, там, равно как романцы, германцы, там, прочие, слева направо. Японцы пишут столбиком, сверху вниз, но все пишут сверху вниз.

Нет ни одной письменности, где бы писали снизу вверх, нет таких письменностей. Все письменности сверху вниз. Почему? Потому что это дар свыше, from above, о свышнем мире, то есть о мире, который приходит свыше, просим у Господа. Вот эта письменность — это дар Божий.

Все народы, все древние цивилизации — они в особый ряд выделают тех, кто дал им огонь, придумал плуг, лук и алфавит. Это те, кто дал возможность накапливать и передавать знания, поэтому написанное слово имеет особый вес.

Но есть действительно много языков, помимо слова, произнесенного или написанного. Например, одежда — это же язык. Вот то, как девушка оделась, например, да, это… С парнями чуть легче, к счастью. По парню вообще непонятно, что он хотел сказать своей одеждой, по парню понятно, что он просто оделся как бы. Он как бы… Я ничего хо… я ничего не хотел сказать.

А вот женщина говорит что-то всегда. Вот подкрасилась или не подкрасилась — это уже знак того… это значит, я иду куда-то, или я сижу дома, там, или я свободна, или я в поиске, например. Да, это видно по одежде, по прическе, по макияжу. Это язык.

И к одной девушке подойдут с наглым предложением, потому что по одежде прочитают, что как бы можно подойти, а к другой не подойдут, потому что на одежде написано… То есть одежда как символические знаки, система знаков, говорит: «Стоп! Оставь надежду, всяк сюда входящий».

То есть это язык, и, конечно, танец — это язык. Но, к сожалению, вот это вот то, что, значит, называется танцем последние лет 25-30, это тоже какой-то язык, но это какой-то нечленораздельный язык, это какой-то крик о помощи, что ли: «То есть мне совсем плохо, то есть я очень больной. Там, простите меня, но я, по-моему, забыл, как меня звать, как бы что-то потерял, пока шел сюда, и не знаю…»

Что-то… они тоже что-то говорят же, да? Я вот смотрю, хочу прочесть, там, что же они говорят, когда они танцуют в ночных клубах. Это как Некрасов писал, «этот стон у нас песней зовется». То есть, ну, в любом случае это язык.

Почему народный танец — он… это коллективный язык, это язык целого народа. Допустим, танец дагестанский, танец, там, допустим, греков на Халхидики, то есть это коллективный танец, народ выражает какую-то идею. Так что, мне кажется, это… это такая интересная тема для расширения кругозора.

Хочешь узнать народ — тебе предлагают попробовать его кухню, и все едут и как бы лопают везде все, значит: «Мы были, там, вот там-то и лопали это. А мы были вот там и лопали это», — и думают, что они узнали народ, потому что они слопали ведро, там, значит, там, местных деликатесов.

«А что еще?» — «Ну, вот мы, там, еще были вот там и сфотографировались как бы». — «Он, молодцы. Ну, летите домой. Уже все ясно, все узнали. Можно отметиться, значит, у пирамид был, все».

А вот нигде, например, нет такого: «Посмотрите, как они танцуют. Этот танец говорит, там, об этой истории народа, может быть, гораздо больше, чем музей этнографии. Любой народный танец говорит об этом народе что-то такое, чего другой не на… иной… иным языком не скажешь.

Так же и музыка. «Калинка-малинка» о русском народе говорит больше, например, чем… это самое… чем учебник русской истории. Она ж такая, знаете, такая, это, меланхолично-ленивая такая, Ванька на печи такой: «Под сосною…» — а потом… Она ж потом набирает темп такой: «Та-дай, да-да-дай, да-да-дай, да-да-дай, да-да-дай, да-да-да…» Остановите потом этого чучела.

Одна эта песенка — она больше говорит про нас всех, вместе взятых, про дедов наших и про детей наших, ваших будущих и наших настоящих, внуков, чем какой-нибудь, там, доклад в ЦРУ, например, там, о русском характере. Что они понимают о русском характере? Пусть «Калинку-малинку» послушают и поймут, что с ними лучше не связываться, что все лениво поднимаются, а потом их не остановишь.

Это язык, это система сохранения и донесения информации сквозь столетия. Так что это все, конечно, язык, это надо все людям говорить, объяснять, для того чтобы им было интересно жить, понимаете?

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Павел Новиков. Я являюсь руководителем Благотворительного фонда возрождения русских деревень. Хочется говорить о главном, и есть же слово Божие, да, есть Закон Божий, исходя из которого, из знания которого, мы можем либо спастись, либо как бы погибнуть, да?

Прот. Андрей Ткачев: Да.

Вопрос: И настолько важно знать настоящий Закон Бога, а не разные комментарии, не разные версии, да, Закона Божия. Потому что, если, ну, использовать версию, то придешь не к спасению, а к погибели.

Почему вот современная РПЦ использует Закон Божий искаженный, то есть масоретскую редакцию, в частности, да, раввина Акибы? Это же исправленная еретическая редакция, которая никогда не принималась православными христианами, а использовалась Септуагинта в переводе святых Кирилла и Мефодия.

Господь сказал, что даже люди, которые творили чудеса Его именем, да, то сказано, что «отыдите от Меня все, делающие беззаконие». А если человек не знает настоящего Закона, то он будет творить беззаконие и погибнет? Благодарю.

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Септуагинта продолжает использоваться в нашем церковной обиходе. Все Евангелия, лежащие на престоле, это, в общем-то, Септуагинта, прошедшая через ряд переводов. Без переводов невозможно.

Наш нынешний перевод — это Елизаветинская Библия, та, которая читается в наших храмах на богослужении, церковнославянский, значит. Это как раз Септуагинта, Елизаветинский перевод, последний перевод. До этого были другие переводы.

То, что Библейское общество в XIX веке при митрополите Филарете переводило в течение… не помню, сколько, там, лет 15 или 20 не переводили, силами 4-х академий, и там они с еврейских книг переводили Ветхий Завет.

Это очень длинный процесс. Вы понимаете, любой текст предполагает толкование. Просто прочтение текста — это только первый шаг на пути к истине. В оригинальном тексте, например, в оригинальном тексте нету заглавных и строчных букв, нету промежутков между словами, нет запятых, знаков восклицания, знаков вопрошения.

То есть они идут сплошным текстом, и там, где в наших Библиях, масоретских или Септуагинте, стоят знаки разделения, нумерация стихов, разбивка на главы, это уже новшество. Потому что, если брать оригинальный текст, как он был дан Моисею на Синае и так далее, то этот текст невозможный для чтения, для нас с вами, по крайней мере, 100%.

Так что вопрос сложнее, чем вам кажется. В течение исторического бытия Церкви он постепенно входил — вот эта разбивка на книги, разбивка на главы, формирование кодекса новых книг, Нового Завета. Ветхий Завет отдельно, там, формировался долгое время.

Потом, это 300 лет заняло вообще. 300 лет на Востоке и 400 лет на Западе только вопрос формирования кодекса книг Нового Завета. Можете представить, какой это масштабный процесс церковный. Это вечная задача Церкви. У нее должны быть специалисты, которые работают с оригиналами.

С оригиналом не может работать вся масса людей, это просто невозможно — всем выучить еврейский язык и читать Ветхий Завет на еврейском языке. Это невозможно, это нереальная задача. Нужно перевести, а перевести — значит, истолковать, понимаете?

Поэтому не так легко это сделать, как вам… как произнести в такой категоричной форме такую задачу, дескать, надо знать правильный Закон Божий. Надо, но не все здесь зависит от точной информированности — раз, а во-вторых, вопрос точной информированности связан со столетней работой широчайшего круга людей.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Мария. Я работаю риэлтором, и, исходя из моей профессии, я думаю, со мной многие молодые, здесь сидящие люди, согласятся, что слово для нас очень важно. Мы все знаем, что словом можно спасти, словом можно убить, и словом можно полки за собой повести.

И также нам всем известна вековая фраза о том, что слово — это серебро, а молчание — золото. И мы невольно становимся заложниками ситуации, которая с нами сталкивается, от стоящего, там, руководства либо от коллег. И стоит ли принимать иногда на себя те очаги влияния и смиренно подходить к этому, где-то промолчав либо сказав одного слова, чтобы что-то сгладить?

Прот. Андрей Ткачев: Если я правильно Вас понял, то есть ситуации, в которых молчать нельзя. То есть, когда при вас хулится истина, Христос хулится, молчать не надо, потому что вы таким образом разделяете их мнение.

Если говорят о вещах второстепенных, которые вы не разделяете, вы можете не встревать в разговор, но и не поддакивать. Вы можете молча не участвовать в этом разговоре, потому что таких ситуаций довольно много.

Об этом даже апостол Павел говорил, что: «Если бы нам не общаться с грешниками и блудниками мира сего, значит, нужно было бы выйти из мира, что я говорил вам не сообщаться с теми из братьев, которые, будучи блудниками, делают вид, что они ваши братья. А если просто про блудников говорить, то вы не сможете с ними не общаться, ибо надлежит им тогда из мира выйти».

То есть мы погружены в целый ряд двусмысленных ситуаций, в которых нам нужно каждый раз заново решать, говорить или молчать. Заранее прописанных правил для этой ситуации нету. Надо постоянно как бы включать, так сказать, режим напряженного размышления — вступать или промолчать.

И это тяжелая задача, например, когда клюют и третируют ни за что какого-нибудь сотрудника на работе. И можно заступиться, а можно промолчать. Что здесь будет малодушием, а что здесь будет братской любовью, это надо решать прямо здесь, на месте, потому что одно дело, когда ругают за дело — пусть ругают, а другое дело, когда просто клюют ни за что, может быть, стоит заступиться. Это надо думать, смотреть, что там, исходя из ситуации.

Когда Христа хулят — не молчать, когда хулится вера — молчать нельзя. Здесь молчанием поругается Бог, в данном случае поругание происходит. Но это, конечно, задача для каждого человека не такая простая.

Это даже в семьях наших может быть, потому что не у всех же есть такое благо как верующие родители. И бывает, что за стол сядут, например, люди на праздник, и ты скажешь одно слово, а папа скажет совершенно другое, противоположное, и ты ему, там, против шерсти, а мама скажет третье, и начнется, понимаешь, такое…

Вместо мирного семейного застолья начнется опять то, что бывает очень часто. Бывает такое? Бывает. Как лучше поступать? Молчать? Знаешь, куда идешь, значит, запасись терпением. В общем, надо решать эту задачу каждый раз по-новому.

Серафима Саровского спросили однажды, когда молчать, когда говорить. Он говорит: «Когда надо — не премолчи, а когда надо — не возопий». Так когда ж надо-то? А ты вот думай, человек. Тебе зачем голова дана? Думать.

Человек очень хочет, чтоб ему дали полный свод правил, исполняя которые, он спасется. Друзья мои, из этого родилось очень много религиозных учений, в том числе, например, и в нашем благословенном старообрядчестве, когда пытались расписать весь быт до йоты, что для того, чтобы совесть была спокойна, это ем, это не ем, в это одеваюсь, в это не одеваюсь, так хожу, так не хожу.

Но жизнь постоянно движется, и старые правила оказываются тесными, и нужно новые правила писать. И не получится составить исчерпывающий свод правил, для того чтобы совесть навсегда успокоилась. Всегда ты будешь решать целую кучу нравственных проблем, всегда, в том числе и по части нашего «говорить или молчать». Всегда будет такое.

Одно дело — ты просто обычный человек, то есть человечек Божий такой, и, как Хайям писал, там:

Ты половину хлебца добыл в пищу,

Тебя согрело бедное жилище,

Ты — раб ничей и господин ничей, —

Поистине везет тебе, дружище.

А вот если ты начальник, и ты уже не можешь молчать, хотел бы, да не можешь, ты должен ругать, хвалить, наказывать, а если ты мама, хотелось бы молчать, но ты должна вникать в дела своих детей, и ходить на собрания родительские, и участвовать в обсуждении разных вопросов, ты уже не можешь молчать, хотя очень бы хотелось.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Дмитрий Баторев, студент 3-го курса Оренбургского государственного педагогического университета. Для меня как для будущего учителя, вот еще чуть-чуть и практика, очень важно, как детям преподносить слово, потому что дети проводят большинство своего времени как раз в школе, в какой-то организации вне дома.

И учителя, воспитатели, там, в детских садах, где-то еще — они являются теми людьми, которые закладывают в них вот эти самые слова, которые в будущем приводят их, этих детей, к каким-то действиям. Как не запланировать… Потому что не получается в нашей деятельности планировать то, что до мельчайших подробностей как ты им что-то скажешь, когда это произойдет, как вот экспромтом, вот здесь и сейчас, научиться говорить им те слова, которые нужно им сказать?

Прот. Андрей Ткачев: С детьми нельзя общаться только словами. Вот взрослые люди — они могут сесть и говорить. В зависимости от качества беседы, качества темы и глубины обоих собеседников эта беседа может продлиться даже несколько суток, такое бывало в истории.

С детьми так нельзя. Детям нужно говорить, обязательно сопровождая разговор какими-то действиями, поэтому учеба для детей всегда растворена игрой. На свежем воздухе подвижные игры, они должны что-то лепить, складывать какие-то кубики, что-то рисовать, что-то делать — это свойство детской психологии.

Они не могут, просто сложивши ручки, открывши глазки, значит, только внимать словам. Слова для них должны именно воплощаться. Ты говоришь и рисуешь то, что говоришь. Ты говоришь: «Бог создал красивый мир», — и рисуешь им какой-нибудь, там, красивый цветочек, если умеешь, там.

Вы видели детские книжки? Корней Чуковский говорил, что повествование детских стихов должно быть таково, чтобы на каждые две строчки стихотворения можно было рисовать новую картинку. «Вдруг, откуда ни возьмись, маленький комарик», — летит комарик. На следующей странице уже тут же: «И в руке его горит маленький фонарик», — тут же комарик с фонариком такой.

То есть одно слово — картинка, одно слово — картинка, одно слово — картинка. Так мыслят дети. В песочнице возятся, вот построили, там, домик и разговариваем. Прыгаем, там, через скакалочку и разговариваем. С ними нужно разговаривать в действии.

Вот если взрослый не умеет сесть и слушать, это значит, что он остался ребенком, он инфантил. Если человек не может как бы ничего не крутить в руках, когда он разговаривает, то это симптоматично, потому что нормальные взрослые люди — они вот так вот садятся, друг перед другом, и разговаривают.

А когда люди влюблены, они вообще не должны крутить ничего в руках, они просто садятся и смотрят друг на друга, они даже не разговаривают. И было бы странно крутить кубик Рубика, например, сидя перед любимой девушкой. Правда, было бы очень странно? Это значит, что ты как бы не очень здоровый человек.

Пальцы должны быть в покое у взрослого человека. У него есть периоды физического покоя, это нормально. Если он беспокоен вечно, вот такой, то он нездоров, а дети — как раз они здоровы, но они вот такие вот.

Вот момент взросления, вот грустью отмечается взросление, когда ему уже не хочется ни бегать… «Пошли на речку». — «Не хочу». — «Пойдем ко мне, там». — «Я хочу сам побыть», — и бродит, там, чего-то, и бродит. Это уже повзрослел человек.

Начинается созревание души, его уже не влечет там, где шумно, ему хочется чуть-чуть тишины. Он потом опять побежит играть в футбол, там, или на речку, но вот ему нужен часик-два-три, чтоб… Говорит: «Отстаньте от меня, не трогайте меня». Что-то такое в нем просыпается, он прислушивается к себе. Это он растет, понимаете?

Так что не ищите специальных никаких слов. Надо уметь с детьми играть, потому что в маленьких детях столько жизненной энергии, абсолютно бесполезной, кстати. Они ее не знают, куда потратить. Он туда залез, там полез, туда, оттуда.

То есть, если ты будешь повторять за ним все это, вот вам способ похудения, кстати, попробуйте. У кого будут маленькие дети, значит, попробуйте повторять все эти нелепые движения этих святых карапузов — вы рухнете через полчаса, потому что вообще бездумное передвижение, он же не может сидеть на месте.

А взрослому хочется сесть спокойно как бы, значит, такой: «Отстаньте от меня. Вот за окном уже и листва полетела, мне вот уже… там, журавли, там, журавлиный клин, там, печально пролетает, такое, значит, курлы-курлы поет, такой. Все, скоро снег пойдет как бы. Мне не надо ничего больше, мне…» Вот это значит, «здравствуй, старость» как бы.

Но что касается… Вот еще мы затронули Библию Святую, да? Один описывает подвижник ситуацию такую. Один монах не умел читать, второй умел. Главным образом псалмы они читали. Самое главное — это псалмы, псалмы и Евангелие.

И вот он говорит: «Ну, научи меня псалмы читать. И лучше всего наизусть, чтоб я знал, по памяти их читал». Он говорит: «Ну, давай, читаем первый псалом: “Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, — помните? — и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе». Он говорит: «Стой, хватит». Попытался, запомнил это и ушел куда-то.

Тот говорит: «Ну, давай дальше учить». Говорит: «Нет, подожди. Я должен это хорошо запомнить», — и где-то он ходил, ходил, долго ходил. Они вообще не виделись, там, может быть, месяц, может, два, может, полгода. Опять повстречались. Он говорит: «А что ж ты не приходишь дальше псалмы читать?» Он говорит: «Подожди, я еще не научился исполнять то, что прочел».

То есть вот вам, так сказать, один из подходов к Библии. Вот прочел человек, например, там, «милости хочу, а не жертвы», например, где-нибудь, там, да, запомнил, вот пытается, значит, разбогатеть делами милосердия.

Там, или прочел, там, «блажен муж, иже не и… не ходит на совет нечестивых». «Ну, если я никуда не хожу и так, то это значит, что я это исполняю?» — «А умом ты куда ходишь?» — «А вдруг я умом хожу на совет нечестивых? Значит, надо научиться не ходить туда умом». Вот он ходил два месяца, учился не ходить туда умом, потом пришел и говорит: «Давай читать дальше».

Если так Библию прочитывать, то за всю жизнь ты прочитаешь только разве что половину Евангелия от Матфея, но ты ее так прочтешь, что оно будет жить в тебе.

Как сидит голый человек, тряпкой прикрылся и Евангелие читает. Говорит: «Кто тебя раздел?» — «Эта книжка». Это реальная история жития святых. Один монах зашел в город купить, там, себе фиников, там, или еще какое-то… сушеных хлебов. Увидал одного голого, значит, снял с себя верхнюю одежду, рясу одел на нищего.

Идет другой, он снял… нижнюю с себя одежду снял, на этого одел. Какой-то босый идет, он сандалии с себя снял, тряпкой только перемотался, и Евангелие у него осталось только. Он сел, значит, на базаре, значит, это самое, и читает книжку.

Шел тот, кто ему говорит: «Кто тебя раздел?» Говорит: «Эта книжка. Тут читаю постоянно — раздай, отдай, делись, там, отдавай. Вот поотдавал, вот сижу, читаю дальше». Вот вам пример чтения книги, потому что читать-то можно по-разному.

Я вот, например, читал, что если кто посмотрит на женщину с вожделением, значит, то надо… вырви глаз от себя и брось вон от себя подальше, значит. Лучше с одним глазом войти в жизнь, чем с двумя в геенну огненную.

Если эти слова не растолковать людям, то христианское общество будет, значит, большим сообществом людей с вырванными глазами, и при этом никто от блуда не исцелится, потому что блуд — он же не в глазах, он же вообще всю душу пропитал, к сожалению. И надо протолковать.

Ориген — какой был мудрец, например, но прочитал Евангелие, что есть скопцы, ну, кастрированные люди, которые такими родились — скопцы от чрева, и есть скопцы, которых исказили люди, то есть почему-то, там, то ли евнуха из него сделали, то ли насилие какое-то совершили, оскопили человека, а есть скопцы, которые исказили себя Царствия ради Божия.

Он подумал, что нужно действительно себя оскопить, и оскопил себя. А потом ему сказали: «Нет, так нельзя. Надо понимать духовно, потому что тот, кто себя скопит ради целомудрия, тот делает Бога виновником своего блуда».

Он как бы говорит: «Покуда у меня все при мне, я не могу не блудить, а вот отрежу и блудить не буду». Он так как бы Бога виновником делает. Говорит: «Нет, пусть у тебя все остается, но ты сердце очисть и заповеди исполни, и блудить не будешь. Страхом Божиим наполнись».

Сложная она — эта красивая книга. И там на каждой страничке, значит, тебя встречают большие вопросы. Мы подошли к многоточию. Точку мы не ставим — жизнь продолжается.

Дорогие друзья, мы сегодня пробовали говорить о слове. Как всегда, мы только ходим по краю океана и мочим свои босые ножки в этих пенящихся волнах, потому что не выпить, не переплыть эти океаны.

Пожалуйста, подумайте и вы о том, что говорить, а о чем молчать, когда «не возопий», а когда «не премолчи», и как вообще говорить такое, о чем стыдно не будет, если вдруг это тебе… за тобой зафиксируют, запишут, а потом тебе прочтут.

Ну, и обо всем, о чем мы говорили, тоже там, по ту сторону голубого экрана, думайте. Христос да хранит вас! И вам спасибо. До свидания.