Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Есть темы, которые, ну, не топовые, такие, которые замалчиваются и обходятся в обычном таком гражданском дискурсе. Одна из таких тем — это тема смерти.

Но в религиозной практике она не может быть обойдена. То есть любая религия, так или иначе, сносится с этой главной реальностью нашего бытия и должна дать ответ на то, что с этим делать. Собственно, в этом и есть цель религии.

Но для того чтобы нам реанимировать, так сказать, эту серьезную проблематику в нашем сознании, потому что никто не будет с нами об этом, кроме Церкви, говорить, ну, может быть, психологи, может быть, кто-то еще, писатели, но так обычно это не практикуется широко, вот мы поговорим сегодня об этой теме.

Как всегда, она будет шире, чем наши возможности, ну, и, как всегда, мы можем услышать что-то из живой дискуссии, то, что не слышали раньше. Сегодня будем говорить об этом. Здравствуйте, друзья!    

С одной стороны, это главная реальность, ну, как бы вроде бы очевидная главная реальность, пожинающая жатву ежедневно. С другой стороны, это вечная задача человека такая, это вечный вопрос к нему: а что ему с этим делать?

И человек, таким, каким мы его знаем на протяжении всего своего исторического бытия, он изначально, с самого начала всегда стремился смерть преодолеть. Преодоление смерти — это главная задача человеческого рода, на самом деле. То есть человеку нужно научиться покорять эту природу, чтоб можно было в ней комфортно жить.

Человек не может жить просто в природе. Ему нужно построить свою цивилизацию, тогда он сможет жить. А просто в природе, как волк или бегемот, он жить не сможет. Природа сильнее нас, она нас раздавит. Нам нужен огонь, жилище, орудия труда, и нужно своими слабыми руками покорить окружающую такую большую природу. Это первая задача — задача выживания.

А вторая задача, метафизическая, это преодоление смерти. То есть что с ней делать? Если об нее разбивается все, какой смысл в богатстве? Какой смысл, скажем, в успехе, славе, военных победах, в каких-то дерзаниях, мечтаниях? Какой смысл вообще в деятельности человеческой, если так неумолимо, так, в общем-то, не спрашивая нас, она царствует в мире?

Как прекрасно сказано в одной церковной книге, «царствует, но не вечнует». То есть ей уже положен предел Иисусом Христом, Его Воскресением, но не все это чувствуют, и не все этим живут.

На самом деле, она мотивирующая, тот есть, она заставляет переосмыслить все. Ценность всех вещей на ее фоне меняется. Хотя бы даже для переоценки ценностей нужно иногда говорить о ней. Может быть, по субботам, когда Церковь молится за покойных.

Вот я бы хотел, чтоб мы с вами сегодня поговорили об этом с самых разных точек зрения. С точки зрения того, что ее нет, потому что святые живы. Николай Чудотворец умер вон когда и вон где, а его по всему миру знают. И он появляется, и приходит, и помогает. Значит, он не умер.

Значит, «весь я не умру», как Пушкин писал, да? «Нет, весь я не умру», — то есть не весь умирает человек. В поморских рассказах говорят: «Смерть придет — не все возьмет, только свое возьмет. А всего забрать не может». То есть, есть в человеке еще такое, что смерть забрать не может. Это важная такая, собственно, самая важная антропологическая тема.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Екатерина. Мне 32 года. Смерть меня пугает только в связи с моими близкими, больше никак. Потому что смерть, по сути, это вот, ну, щелчок, да? То есть наше тело    отойдет в землю, наш дух уйдет к Господу, то есть момент смерти — это такой небольшой отрезок времени.

И вот вопрос такой: а правильно ли, что мы ее в принципе боимся? То есть, возможно, мы больше боимся того, что мы увидим, что она как-то больно наступает, или мы боимся больше того, что нас ждет после? То есть сам ли момент смерти пугает людей? Хотя смерть, конечно, дана Богом нам за грехи, но, может быть, все не так страшно?

Прот. Андрей Ткачев: Может быть. Очень утешительные слова, между прочим. Действительно, нас пугает что-то… не что-то одно, а что-то много всего. Во-первых, боль. Догробовая боль и загробная боль нас пугает, некий страх перед встречей с неизвестной реальностью.

Безусловно, нас за сердце держат многие привязанности, и отрыв от них — это и люди, и не только люди, отрыв, потеря. Как Пугачева пела: «Расставанье — маленькая смерть». То есть любое расставание людей — оно поражает наши сердца примерно тем же, только в меньшей дозе, чем поражаются во время смертного разлучения.

Ты теряешь, что-то теряешь. Или ты уезжаешь из любимого города навсегда, или теряешь отношения какие-нибудь живые с кем-то. То есть любое удаление, расставание — оно мучит нас примерно так, как, в общем-то, мучит смерть. Поэтому мы боимся боли, боимся загробной реальности, и это все вместе как бы дает нам такую картину тревоги, страха перед этим грозным явлением.

Один был такой греческий философ, который отшутился. Он сказал, что смерти бояться не надо, потому что, когда мы есть, то смерти нет, а когда смерть есть, то нас нет. Но это хороший такой софизм. А на самом деле, софизмами от смерти, кстати, не отмашешься, то есть от нее этими лютиками не защитишься.

Это общечеловеческая проблематика, и мы все находимся под этим большим вопросом. Благо, что мы имеем в лице Иисуса Христа искупителя и избавителя. Мы не знаем, как это детально все будет, точно и когда, но мы видим победителя смерти. Вот с этим утешением уже как-то полегче.

Я не знаю, как люди жили без этого утешения. Мне трудно представить мировоззрение человека, который жил до Христа, и еще хуже — не знал Христа и не ждал Его даже.

Допустим, вот этот греческий пессимизм, например, когда они считали, что лучше быть погонщиком свиней на бедной земле, чем царем в царстве мертвых, царем в царстве теней. Они очень боялись этого всего и знали об этой реальности. Их герои спускались туда и обратно, они сталкивались с этим духовным миром, но у них не было того, что успокаивает.

Иисус — это единственное лекарство, это единственное имя против этой беды. А беда вполне реальная, такая большая, и там есть страх расставания, страх неизвестности. Иной мир тебя, душа, ожидает. Как, там, говорится: отлетает, как сон, прожитая жизнь.

Есть сны, которые помнятся, а есть сны, которые растворяются в памяти тут же после пробуждения. Как отлетевший сон земная реальность представляется, возможно, человеку уходящему, зашагнувшему туда, за эту грань, но там есть своя реальность, своя. Там не Диснейленд, там что-то серьезнее.

Во-первых, там все про тебя известно. В этой жизни мы же имеем свой, так сказать, секретный портфельчик. То есть у нас есть какая-то информация, закрытая для всех подряд. А там ты попадаешь, очевидно, туда, где все известно. Потом переоценивать придется, наверное, очень многие вещи.

То есть там реальность какая-то очень специфичная, в которую человека не пускают посмотреть глазиком. «А можно глянуть, как там, что там?» Есть такие, которых пускают, но они потом ничего об этом не рассказывают.

Тот же Лазарь Четверодневный ничего про смерть не рассказывал, хотя он бы мог вообще стать рупором этой темы. Сказал бы: «Я был мертвый, я уже разлагался, меня Иисус Христос воскресил. Я больше всех людей знаю об этом, потому что никто такого опыта четверодневного пребывания во гробе не имеет».

Он мог бы быть рупором этой темы, а он вообще молчал. Нет, ну, наверняка его спрашивали: «А как там, а что там?» — а он ни слова. То есть, а что, а почему? Интересно. То есть, очевидно, эта реальность такая, которая плохо заходит в слова, то есть она плохо формулируется, может быть. Или есть какой-то священный запрет на разглашение того, что ты видел.

У нас же много было таких. В Киево-Печерской Лавре были монахи, которые умирали, натурально умирали, их натурально несли хоронить, и они натурально воскресали по дороге на кладбище. И потом их спрашивали: «Ну, как, ну что?» — и они все, как один, только плакали, больше ничего не делали всю жизнь до смерти и никому не рассказывали ничего.

То есть такой опыт как бы есть. То есть, есть некая реальность, нам неведомая. Я боюсь, что даже психика не каждого человека сохраняет свое здоровье, если человеку разрешить туда зашагнуть, знаете, так, за шторку.

Но наше незнание — это же благо. То, что мы многого не знаем, это просто какое-то счастье, потому что мы совершенно не могли бы жить, если бы знали. Скажем, на спичечную головку больше знаний духовных если бы было у нас, это бы просто отравило нам желание жить на этой земле. То есть знания — они пугают.    

Братья и сестры, мы возвращаемся в студию. У нас сегодня разговор такой, ну, о непринятом, то есть мы говорим о смерти. Мы пытаемся говорить о ней, как христиане, с точки зрения всей серьезности этой темы. Мне бы хотелось поговорить о ней в масштабе целого народа, в масштабе всего мира, в масштабе отдельно взятого человека. Это такая достойная тема.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Никита. Вопрос от моей матушки Ирины. Она спрашивает, есть ли какое-то описание    физических ощущений приближения к смерти, то есть с целью подготовки именно к этим физическим ощущениям.

Духовные — все понятно: простить обиды, причаститься, исповедоваться. А вот физические —  как-то все так размыто. Ну, мы рассуждали, но озвучить вопрос хочется.

Прот. Андрей Ткачев: У нас в культуре был человек, который на самом себе строил эксперименты с целью огласки результатов. Это Павлов. Помните, Павлов умирал в присутствии учеников и описывал свое состояние.

То есть молодые коллеги-врачи стояли возле него, он отдавал Богу душу и фиксировано говорил, что «холодеют пальцы ног, например, чувствую это». То есть последним у него замолк язык, и закрылись глаза. Он описал, продиктовал описание своего же состояния. Нужно быть довольно мужественным человеком для таких вещей, но такое существует.

Знаете, у суфиев, у мусульманских мистиков, и у них есть практика такого разумного умирания. Даже описаны некие состояния — тревога сердца, например, или холодение конечностей постепенно. Она как бы отсекает от человека лишнее, а потом, последним уже, выпускает душу.

В видениях это описывается как отсечение рук, отсечение ног, но у человека ничего не отсекается. Это именно как бы вот она делает свою работу. Потом остается только душа одна в нем, и потом она уходит. Многие это описывают.

Я думаю, что и в христианской литературе это описано, но, конечно же, не в современной. Современный ум настроен на успех и земное благополучие. Эти темы ему не очень интересны. Он настроен на то, чтоб заработать первый миллион, допустим, или завоевать первый приз, купить хорошую машину, продать плохую, купить хорошую. То есть вот это современное сознание как бы не то.

Раньше, я думаю, этим интересовались все. Наверняка люди раньше знали какие-то такие вещи, которые просто были у них на слуху. Они знали, они видели, как умирал, там, мой дедушка, как умирала моя бабушка.

В Карпатах в годах 60-70-х уже эти колхозы, лесозаготовки всякие, там очень бедные люди были. Так вот, у них были старики в каждом селе, которые знали день своего ухода из этого мира, которые сами, без посторонней помощи, мылись. Покойника же мыть надо, а не каждому хочется, чтоб его раздевали, обнажали уже мертвого.

Они грели себе воду, мылись, надевали белое белье, молились Богу, чаще всего со сретенской свечкой, для таких случаев ее хранили, звали к себе всех друзей и знакомых, чтоб попрощаться. Если дети, внуки, они могли их благословить, каждому сказать что-то и потом как будто уснуть, в намеченное время приготовившись.

Это зрелище подобного рода, как вот мы говорим, христианской кончины живота, безболезненной, непостыдной, мирной. Это зрелище было доступно очень многим людям. Они часто бывали по-настоящему прозорливы — эти простые неграмотные крестьяне.  

Вот, например, когда умирал отец Тараса Григорьевича Шевченко, Григорий, то он всех детей позвал к себе и расписал им все, что у них было дома. Кому яблоневый сад, ну, условно говоря, кому кота в сапогах, знаете, так, раздать имущество.

«А Тарасу, — говорит, — ничего не дам. Тарас либо сам полмира заработает, либо, хоть ему полмира дай, он все распустит». Он простой крестьянин, он насквозь видел своего сына. Он перед смертью…

Он, может быть, при жизни ему этого не говорил, а перед смертью он ему сказал: «А тебе, сынок, не дам ничего, потому что, сколько тебе ни дай, ты все просадишь. Либо сам заработаешь, либо все потратишь без толку». Это был финал прожитой жизни.

Я читал об этом у Солженицына, кстати. Он где-то пишет… Он же работал в Семипалатинске, лечился от онкологии облучениями, потом работал школьным учителем какое-то время немалое. И он там заметил такую вещь, что старые люди, старой формации, причем все — и русские, и калмыки, и киргизы, те, которых он там видел, к смерти приготавливались как к какому-то путешествию.

Вот как люди собирают чемоданы, проверяют документы, деньги, смотрят, во сколько прибытие поезда, так неторопливо, неспешно собираются в дорогу, так старики к смерти к своей готовятся, как к путешествию. Спокойно, обстоятельно, как-то так, по-деловитому: «Так, это уже не надо, это уже не надо, и это не надо».

А что надо? Надо только помириться, попросить прощения, причаститься — это то, что надо сделать. А у них у всех были узелочки свои с одеждой, которую нужно было на них одеть, иконочка, крестик у православных, молитва в руку.

Каждая бабулька раньше имела у себя этот н/з такой. «Не дай Бог, помру, как вы меня будете хоронить?» Говорит: «Вот здесь у меня в шкафу все лежит. Значит, вот подушечка под голову». Она нашпигована вербочками, травками, которые она весь год… каждый год собирала. «Вот в это меня оденете, вот оно там лежит, чтоб вы знали, чтоб потом не искали». То есть так вот по-деловому.

Мне кажется, что совершенно какая-то невозможная психологическая такая какая-то установка, такое богатство психики нам как бы недоступны сегодня. Я думаю, что даже те из нас, которые очень духовные или пытаются очень духовными быть, они далеко не достигают до меры какой-нибудь калмыцкой бабушки в этих главных вещах.

Конечно, нужно жить, и молодому нужно всем интересоваться, и работать, и добиваться, и реализовывать свои потенциалы, но постоянно у тебя, как солнце на небе над тобой днем, как луна над тобой ночью, ты постоянно думаешь все равно и об этом тоже. То есть ты никуда этого не упускаешь из сознания.

Наоборот, ты хочешь успеть, например, что-то такое важное сделать. Не кануть в Лету без толку, а что-то сделать успеть, ну, самое простое: построить, посадить, воспитать. Это тоже такой совсем минимум. Ну, как, родил ребенка, построил дом, посадил дерево — ну, что ж, уже хорошо.

Вопрос:  Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Анастасия. Мне 28 лет. И мне интересно, как именно можно говорить с современными людьми, может быть, нецерковными или неверующими, о смерти, так, чтобы, например, их не напугать? Особенно, наверное, с людьми, которые больны тяжелыми заболеваниями и знают, например, что им осталось совсем недолго жить.

Прот. Андрей Ткачев: Это два вопроса, милая. Второй вопрос тяжелее первого. Люди в большом множестве панически цепляются за эту жизнь, которую они знают, и панически боятся перелететь в ту жизнь, которой они не знают в большинстве своем. И поэтому с ними даже…

Есть вопросы такой медицинской этики, то есть, есть такие врачи, которые сразу говорят: «Вам осталось 5 дней», — допустим. А есть такие, которые… И, кстати, никто не знает, как правильно.

Говорят: «Не говорите с ним об этом, он очень плохо это воспринимает. Расскажите ему какую-нибудь очередную сказку про то, как вы будете играть с ним в волейбол, или еще поедете на Памир на лыжах кататься». Он будет знать, что это сказка, но ему будет приятно это слушать.    

Очень малое число людей смотрит на этот вопрос так вот, открывши глаза, с какой-то долей мужества, с верой в то, что дает вера. Вера же дает, собственно, мужество. Поэтому это такая болезненная тема медицинской практики.

А вот на первый вопрос, мне кажется, есть оригинальный совет. Вот был такой человек Леонид Ильич Брежнев. Конечно, как водится, коммунист — он никогда не был в церкви, кроме раннего детства. Ну, нельзя, ну, это как бы не комильфо. Как это — Генеральный секретарь…

Соответственно, религиозная жизнь какими-то параллельными курсами ходила, и он никогда ей не интересовался. Думаю, что он ничего на эту тему не читал, никогда ни с кем об этом не говорил и вообще был, так сказать, индифферентен к этому вопросу, пока у него не умерла мама.

И вот когда у него умерла мама, ее предавали земле… Отпевали ее в Елоховском соборе. Ну, это первое лицо государства, и он обратился, как православный, так сказать, как крещеный в православии, и мама крещеная в православии, чтобы ей все, что нужно, сделали по обряду.

И Церковь к этому отнеслась как бы правильно, политически правильно. То есть красиво пел хор, все, что нужно было, вычитывали, не выборматывали, не выпулеметчивали из себя эти все отдельные слова молитв, а все произносили, то, что нужно, как положено.

Православный обряд погребения — он чрезвычайно красивый, как бы ни странно об этом было говорить. Он очень красив, особенно монашеское погребение. Люди, которые стояли у гроба монаха 3, 4 часа, пока эти похороны идут, очень длинно, то они говорили: «Хочется быть монахом». И они часто улыбаются, лежат в гробу, монахи.

Православное богослужение очень красивое, и там, конечно, кадили самым лучшим ладаном, пели самые лучшие хористы, дьякон самый громогласный, наверное, там был.

И вот Леонид Ильич, который сам уже ушел в другую страну, он был так растроган, так расчувствован, что он там прямо не знал, что сделать для Церкви. А это уже приближались те годы, когда лед тронулся. То есть его просто сразило, купило его богослужение.

И если современный человек оказывается в храме, а в этом храме совершается отпевание мирянина, я думаю, ему там может открыться эта духовная красота. И смерть как бы теряет какой-то свой ужас, когда люди стоят со свечами, когда все молятся, когда умилительно поются красивейшие слова на прекрасные мелодии, поют над человеком, поют.

Он вроде покойник, а он собирает к себе всех. Со свечами, поют, в белом одеваются, в белом. Почему не в черном? Вот католическое отпевание — оно в черном, а у нас в белом, принципиально в белом, потому что царство света есть там. Эта свечечка, это белое — это переходит брат наш в царство света, то есть остается земное на земле, а то, вечное, уходит.

Вот я думаю, что многие бы могли познать веру, пережить этот внутренний слом своих стереотипов и сказать: «Боже, как красиво они молятся, когда они умирают».

У Василия Васильевича Розанова даже есть такая оговорка. Он говорил: «Почему-то в православии как-то не очень красиво крестят, но зато отпевают очень красиво. Акцентированы, — говорит, — на вот это. Могли бы так торжественно крестить, а они крестят как-то скромненько. А здесь какая-то пышность и торжественность. Что такое? У нас религия жизни или религия смерти?»

Вот, я думаю, такая интересная вещь — отпевание. Как, там, Мандельштам писал:

          И трогательный чин, ему же все должны —

          У Исаака отпеванье.

Это очень такая достойная тема. Вот через нее и можно заходить современному человеку, такому пугливому, такому перенасыщенному предубеждениями, такому недоверчивому и такому не доверяющему Церкви, в первую очередь, потому что современный человек не очень доверяет Церкви. И надо, чтобы его сразило что-то, сразила красота, и сразило это какое-то такое ощущение другой реальности. «А, вот оно, в чем дело! Так вот зачем сюда ходят!»

Когда я захожу в пустую церковь и свечки ставлю, то у меня будет один какой-то опыт, одно мироощущение, но когда вдруг попаду на службу и там вдруг что-то почувствую такое: «Ах, вот зачем сюда ходят люди! А я-то ходил, свечки только ставил. Этого, оказывается, мало».

А на похоронах святого человека люди чувствуют такое излияние благодати, что они не знают вообще, что мы делаем: мы прощаемся с ним или мы праздник празднуем.

Угодность души человека Богу проверяется по тому чувству радости, которое, ни с того ни с сего, дает Бог отпевающим богомольцам. Они не то, что не плачут, они, может, даже плачут, но другими слезами. Они не знают, где они — на небе или на земле. Что такое?

Иоанна Шанхайского, когда отпевали в Сан-Франциско, или Иоанна Кронштадтского в Петербурге, или когда Достоевского хоронили, ладно, это святые, священники, тут понятно. Достоевский, казалось бы, ну, что? Ну, чахоточный туберкулезник, писатель, переболевший революционными идеями, картежник, в конце концов, заядлый, трижды женатый. Ну, что такое Достоевский с точки зрения святости?

Вы были в Александро-Невской Лавре когда-нибудь, кто-нибудь из вас? Там есть такой Духов храм, храм Святого Духа, на территории Лавры за некрополем. И там он лежал, а в головах у него стояла Псалтирь. И люди подходили и читали, например, кафизму, полкафизмы, псалом.

Потом вдруг произошло что-то такое от Бога. Очередь желавших почитать Псалтирь над Достоевским стала такой громадной, что они давали сначала по одному псалму читать людям, а потом по одному слову. Они просто подходили, крестились и читали: «Аще», — следующий подходил: «Убо».

Вот так читали Псалтирь, потому что невозможно было, все хотели. Все вдруг почувствовали, что этот покойник сделал для них что-то такое большое, такое важное, что они как бы обязаны ему очень сильно.

И потом, когда его уже поднимали на плечи и выносили, площадь вокруг церкви была запружена так, что никаких движений, ни шага невозможно было сделать. Его просто на плечах… То есть люди стояли и просто передавали его гроб вокруг храма.

При этом все с зажженными свечками были, все дома напротив — были открыты окна настежь, люди со свечками стояли. Весь город пел: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас». Это праздник какой-то был. Причем это был праздник в Петербурге накануне революции, ну, там, 80-е годы XIX века.

И приходили туда за него помолиться, за Федора Михайловича, люди, которые уже лет 20 лба не перекрестили. Туда приходили студенты, разночинцы, пьянчуги уличные, туда приходили какие-то интеллигентные фифы — дамочки, которые в Бога по-своему верят. Они туда все приходили, и они все со свечками пели: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный», — как на Пасху.

В это время любой участник этого события — у него не могло появиться сомнений в бессмертии души, и в это время как раз тот же самый Дух Святой — Он наверняка сообщал человеку нечто чрезвычайно важное. И тут уже не до сомнений, тут просто ты участвуешь в неожиданном празднике — празднике духа. Вроде бы смерть, пожалуйста.

Братья и сестры, возвращаемся в студию. Мы сегодня затронули тему смерти, но она какая-то пасхальная у нас получается. То есть все, что мы сейчас пока тут наговорили, оно какое-то такое пасхальное. Ну, видимо, собственно, в этом и есть смысл подобного рода тематики.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Сергей. Я врач-реаниматолог по специальности, и наша специальность как раз таки наиболее тесно связана с вопросами смерти и жизни.

Прот. Андрей Ткачев: Вот так.

Вопрос: Меня вот какой вопрос больше всего интересует. Сейчас активно обсуждается вопрос об эвтаназии, внедрении в России самой сути данной методики.

И хотелось бы узнать вообще мнение, как относиться к этому внедрению. Потому что очень активно идут дискуссии различные по этому вопросу — стоит ли ее внедрять либо не стоит. И как нам, православным, относиться вообще к этим новшествам, которые нам навязывают, условно говоря?

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, медицинская тематика — в ней есть несколько таких кустов проблематичных, прямо узлов таких, причем в начале жизни и в конце. В начале жизни человека подстерегает аборт — это тоже квазимедицинская проблема, в конце жизни человека подстерегает эвтаназия и кремация.

А в середине жизни человека подстерегают еще какие-то пару медицинских глупостей, типа изменение пола, например, смена гендера, как это говорится. То есть какое-то такое насилие над природой медицинскими средствами. Или, скажем, какая еще есть проблема у нас — суррогатное материнство, например.

То есть внутри медицины есть масса таких вопросов, которые требуют этического разрешения. Они не разрешаются только через деньги, через медицинские технологии, через препараты, лекарства и прочее, прочее. Здесь нужен еще какой-то этический подход, ну, а этика — она вся религиозна, в общем-то, в корнях своих. И поэтому, освещая эти вопросы, нужно называть их своими именами, и нужно высказываться, мне кажется, по поводу всего этого.

Человек, который соединяет в себе веру и образование медицинское, допустим, как Вы, у него появляется дополнительный козырь, для того чтобы говорить об этом более аргументированно. Ну, и другие также люди.

Я, конечно, плохо отношусь к абортам, меня жуть берет, когда я слышу, знаю про перемену гендера, какой-то запредельный мистический ужас. И, то же самое, у меня большое удивление вызывает суррогатное материнство, и, конечно, я против кремации. Ну, и уже больше ничего не остается, как быть против эвтаназии.

То есть все эти явления — это явление, складывающееся из двух вещей: из безверия людей, желающих этого, и из медицинских технологий, которые дают возможность сегодня более-менее удобно все это совершать.

Получается, что медицина развивается, а человек деградирует. У него происходит процесс деградации внутри, он теряет смыслы, он не знает, зачем живет, а при этом он живет в мире возрастающей мощности техники. Эта техника может помогать теперь искусственно оплодотворять, что-то еще вытворять, и, конечно, это не может не печалить.

То есть разрыв между этикой и техникой — это проблема XXI века. Технически мы становимся развиты, этически мы деградируем. И вот эта противоположность между этикой и техникой — с ней все видно на медицине, как оказывается. Потому что медицина имеет дело со смертной страдающей плотью человека, который не хочет страдать, хочет наслаждаться.

И наслаждение заложено в принцип жизни сегодняшний. Поэтому эвтаназия — она откуда? «Что я буду больше жить, если больше мне не придется наслаждаться?» То есть наслаждения кончились, следовательно, кончается и жизнь, получается так. Здесь такая ключевая вещь — наслаждение.

Почему ты дерзаешь убивать ребенка? «Мне с ним некомфортно, он будет мне мешать жить. Или это будет мой позор, потому что я его нагуляла, — скажет женщина, — или это будет дырка в бюджете, потому что денег нет ни на что». Или она может сказать еще что-нибудь, или: «У меня уже есть дети, этот мне будет лишний».

Наслаждение, отнимается наслаждение как бы, и человек решается на убийство нерожденного. Или живущий говорит: «Ну, что я уже? Видно, мои сласти уже съедены, и впереди у меня только боль, и я не хочу».

А у боли тоже есть религиозные измерения. Что такое боль? Это вообще важнейшая сторона жизни. И найдите мне человека, которому никогда не было больно в душе, в теле. То есть человеку нужен этот опыт болевого какого-то преодоления тоже, и ясно, что боль бывает запредельной, поэтому мы можем воздержаться от осуждения, скажем, онкологических больных, которые не могут больше терпеть.

Мы не можем их осуждать. Они идут на какие-то крайние шаги, но нам их жалко, потому что боль сломила человека. Но это именно трагедия, когда человек сломлен. А жизнь имеет смысл и не только через наслаждения.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Мария. И у меня  два вопроса. Первый: я слышала такое мнение, что, когда человек умирает молодым, то это может быть либо потому, что Господь видит, что он уже будет дальше только хуже, этот человек, и он не спасется, либо потому, что у него уже спасаемое состояние, что он уже достиг каких-то определенных… такого состояния, что он может спастись.

Прот. Андрей Ткачев: Да, есть такое. «Сканчався вмале, исполни лета долга». То есть, прожив короткие годы, он может иметь внутри именно то, что можно иметь.

Вопрос: Да, вот хотела комментарий к этому вопросу. И второй вопрос: что делать со страхом авиаперелетов? Хотя я знаю, что волос с головы не упадет без воли Божией, но спокойно лететь, и беседовать со своим попутчиком, и кушать то, что принесла стюардесса, я не могу. Я могу только молиться, и, если турбулентность, то у меня слезы начинают течь. Ну, то есть я хочу от этого избавиться.

Прот. Андрей Ткачев: Видимо, Господу угодно, чтобы среди пассажиров самолетов были такие, как Вы, люди, которые все время молятся в самолете. Я думаю, Ваши эти страхи, слезы — они спасительно действуют на всех, кто летит вместе с Вами, потому что в самолете нужно, чтобы хотя бы кто-то молился.

Я думаю, что мы можем представить себе лайнер, наполненный пассажирами, но среди которых никто не молится, я себе могу такое представить. Зато, когда какая-то вот эта турбулентность, будь она неладна, то сразу молитесь, молитесь.

Владыка у меня знакомый хороший, он всегда летает в рясе, в монашеском. И когда что-нибудь такое начинается, весь самолет прямо каким-то образом его тут же находит, и он говорит: «Давайте, молитесь. Что вы тут не молитесь? Видите, нас трясет как».

То есть нужно, чтобы кто-то молился в самолете обязательно. Ну, может быть, этот страх — он спасительный для всех, для всех, да. Поэтому, садясь в самолет, например, если будете в Хабаровск лететь, конечно, будет трудно 8 часов молиться. Но, если будете лететь, скажем, в Ростов-на-Дону или в Краснодар, то 2 часа, 2,5 часа помолиться можно.

Ну, я опять немножко шучу, но Вы берите с собой любимые молитвословия, какой-то акафист, Псалтирь или что-то, что Вы обычно читаете.

Вопрос: То есть, в принципе, это правильно?

Прот. Андрей Ткачев: Это, в принципе, очень правильно. Но страх, конечно, есть, мы же люди, мы не можем совсем не бояться. Одним словом, держитесь за молитву, пусть молитва Вам будет ариадниной нитью и крепким посохом, опирайтесь на молитву.

А вот первый вопрос — он просто красив по формулировке. То, что Вы первое сказали, либо Господу Богу угодно пресечь развитие этого человека в ненужную сторону. Господь действительно знает каждого, и в отдельности, и в деталях, в подробностях. Может быть такое.

С кем, там, у нас была история из декабристов? Рылеев? Он заболел в детстве, когда был маленький, и мама вымаливала его, у кроватки вымаливала, выбарывала прямо в молитве так. Она говорила Господу: «Я его воспитаю угодным сыном Отечества, и для Тебя, во имя Твое. Сохрани дитя».

И потом она заснула, и ей было, как ускоренная документальная лента перед глазами: тайные собрания какие-то, потом Сенатская площадь, какой-то шум, возня, потом каземат Петропавловской крепости, ну, это без названия. А потом петля и повешение.

И она поняла, что ей раскрутился сценарный вариант жизни ее любимого ребенка. Но она сказала: «Нет, нет, я вымолю, я воспитаю, я добьюсь, я сделаю все, чтобы он был Божий человек, чтобы мне не было стыдно за него, чтобы он был… короче, святым чтоб был».

И она вымолила его этой молитвой, и, очевидно, Господь вошел с ней в этот… «Ты хочешь, Я показал, ты не принимаешь. Значит, теперь вступает в силу тот вариант, который есть». Да, это Рылеев, это известная история.

И он как-то в тюрьме, правда, обращался к Господу, очень благодарил царя, за то что царь взял как-то на попечение его семью. В общем, как-то так он сильно изменился, но уже в каземате, уже перед петлей, и петли не избежал. Я это как иллюстрацию к тому, что, конечно, Господу известно все наше.

Еще, знаете, очень трудно быть в юности святым. Есть такие люди, у которых внутри очень много такой нетронутой нежности, такие чистые-чистые, и они могут сохраниться такими и до старости, а могут и умереть пораньше, чтоб не испачкаться.

Но святость — она чаще всего связана с тяжелыми испытаниями, с падениями, поднятиями, знаете, такое. То есть обычно святость добывается в борьбе с ошибками. Вообще святость — это кровоточащее понятие, она прямо с кровью такая. И, я думаю, что не так уж много вот этих людей, которые в детстве святы. Они, наверное, есть.

Кстати, знаете, наряду с батюшкой Иоанном Кронштадтским есть такой священник святой Алексей Бортсурманский. Это был святой человек, который был просто крестьянский поп. Жил он, как жили в XVIII веке крестьянские попы. Ничего особенного — семья, дети, служба в бедном храме.

Однажды его позвали причастить человека, а он завозился по хозяйству и как-то замешкался. И даже вроде спать лег, а потом что-то совесть его замучила, и он встал среди ночи и пошел туда, в хату, где надо было причастить. И он видел этого человека умершим, больного, а возле него стоял Ангел с Чашей.

И вот у него жизнь переломилась, и он стал молиться, так молиться, как не молятся и монахи. Он стал класть поклоны бессчетные, стал читать Псалтирь ежедневно, петь акафисты, служить каждый день стал. В общем, он стал таким Иоанном Кронштадтским, только на столетие раньше.

И у него в приходе какой-то был очень хороший мальчик. Простой крестьянский мальчонка, которого все любили, как Ангела. Стоило ему прийти куда-нибудь, где ссорились люди, они тут же начинали мириться. Какой-то такой светлый ребенок был. И было этому мальчику, я сейчас не буду врать, может быть, лет 10, 9, 12, что-то такое, то есть не юноша еще. И он заболел и умер. Так Бог судил, вот эта нитка порвалась.

Он уже лежал в гробу, а отец Алексей совершал отпевание. Церковь вся рыдала, потому что никто не мог представить, что этого ребенка сейчас опустят в могилу. И этот отец Алексей тоже заливался слезами, захлебывался, и он просто не мог похороны совершить.

Потом он ушел в алтарь и начал там разговаривать с Иисусом Христом. Люди слышали только голос отца Алексея, а очевидно было по разговору, что Христос с ним тоже разговаривает.

То есть был диалог примерно такой: «Господи, я его не могу отпеть. Я не могу. Но Ты же воскрешал. Ты же воскрешал вот этого и этого. Ну, Ты же можешь воскресить, ну, воскреси этого».

Потом он говорил: «Да, я знаю, да, я знаю, что это дерзкая просьба», — как бы он отвечает так, что понятно, что Господь ему тоже что-то сказал. Говорит: «Да я знаю, да не ради меня. Ну, не можем мы дать ему последнее целование и все-все-все».

И, вы знаете, ребенок сел в гробу, как прямо в Евангелии описывается: «Юноша, тебе говорю, встань». Он сел, все ахнули, половина попадали, наверное. Он вернулся к жизни, этот ребенок. Отец Алексей весь в слезах вышел из алтаря, и сидя — не мог стоять от потрясения, сидя отслужил благодарственный молебен.

И мальчик вышел и пошел домой. Но через пару лет он опять умер, и уже отец Алексей не дерзал его вымаливать. Видимо, как-то в Божиих планах было ему жить не очень долгую жизнь. Вот такой потрясающий случай. Вот это была такая чистая святая душа, и ему нужно было покидать сей мир, потому что так было Богу угодно.

А вот с Кондратием Рылеевым противоположная история. В общем-то, это все есть в нашей истории, безусловно, оно может быть нам известно, но не до конца.

Я не думаю, что Господу Богу приятно открывать нам Свои тайны, потому что нам просто будет очень трудно жить на свете. Вы только представьте себе, если вы будете знать дату своей смерти — все, ваша жизнь закончилась. Как вы будете жить?

Тут есть несколько вариантов: либо вы не встаете с колен, только молитесь, чтобы вас Бог простил, либо вы оттягиваете покаяние до самых последних 5 минут. Говорит: «Даже уже сегодня». — «Так, подожди, у меня еще до вечера есть время, подожди». То есть, может быть так. Не знаю, как бы он себя вел, человек, но это было бы ужасное знание. Это знание просто висело бы на человеке и мешало бы ему жить.

Для того чтобы делать что-то, нужно не знать. Незнание — это великое дело. Ты не знаешь и идешь, и проходишь. Но это, опять-таки, это от Бога все. То есть Бог просто не открывает тебе, а кому-то открывает.

Василий Блаженный сапоги делал, он же был сапожник по ремеслу. Какой-то купец богатый ему говорит: «Сделай мне такие-то, такие из сафьяна сапоги», — а он рассмеялся. «А чего ты смеялся?» Он говорит: «Так он умрет завтра, а он сапоги себе еще шьет. Не о том думает. Завтра он умрет». И он завтра умер, да. Значит, Василию как-то это открывалось.

Вот он со смертью… Ему подарили шубу, а какие-то забулдыги хотели посмеяться над блаженным и говорят: «Сейчас мы эту шубу у него заберем». А шуба дорогая — когда кто-то от любви к святому дал ему шубу.

И они положили своего товарища, шутника, на землю и говорят: «Василий, дай шубу покойника накрыть. У нас товарищ умер, лежит на голой земле. Дай, мы его в шубу завернем. У тебя такая шуба красивая». А он говорит: «А он точно умер?» Говорят: «Точно, точно». — «Ну, как ты сказал, так пусть и будет. Умер, на тебе шубу». Они его накрыли, он ушел. Они шубу снимают —  он мертвый.

Нельзя шутить со смертью, она не любит этих шуток. Если ты еще со святыми будешь шутить да со смертью, то в этом сочетании они тебя точно приведут к наказанию. Потому что смерть слушается святых очень часто.

В Киево-Печерской Лавре есть целый ряд таких вот монахов, таких святых. Там был такой Марк Гробокопатель. Он выкапывал гробы для монахов-покойников. Вот умрет кто-нибудь —  он выкапывает гроб, и туда кладут покойника.

А был такой случай, что он положил какого-то усопшего… Кто-то себе приготовил место на будущее, это вообще такое стандартное монашеское занятие — выкопать себе гроб наперед, а он похоронил на этот выкопанный гроб какого-то прежде умершего брата, инока.

Тот, который еще живой, пришел к нему ругаться, говорит: «Чего это ты на мое место положил усопшего? Это я себе приготовил». Он говорит: «Ой, да прости, ты прости меня». Он говорит: «Что — прости? А что теперь дальше делать?» Он говорит: «Ну, сейчас что-то сделаем».

И говорит этому: «Слышишь, брат, — покойнику говорит, — тут на тебя так злятся, и на меня вместе с тобой, что мы тебя, оказывается, положили не туда. Ты можешь на другое место перейти?» Он поднялся, перешел и лег спокойно на другое место. Такой Марк Гробокопатель. Там надевают шапочку в пещерах на голову всем — его головной убор.

И много таких, у него 2 или 3 случая таких было, в житии Игоря, что не он боялся смерти, а смерть его боялась. Смерть от него куда-то смывалась, потому что он возьмет, именем Христовым что-нибудь скажет, и разрушаются ее дела.

Вот такие бывают чудеса. Этим всем тоже насыщена наша церковная история. Хотелось бы, чтобы ее знали. Вообще первый патерик на Руси — это Киево-Печерский патерик, его нужно прочесть.

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Меня зовут Наталья, мама троих детей. Однажды я вытащила тоненькую маленькую брошюрку из большой стопки книг, которые были дома. Она называлась «Мытарства нам предстоят». Мне было около 20 лет где-то, и не было ни одной книги, над которой я бы так плакала, так рыдала, настолько она меня поразила. То есть я открывала ее, читала.

Для тех, кто не знает, там умирает женщина, и она описывает все этапы своей смерти. То есть она говорит: «Мою постель окружили эфиопы под 2 метра ростом, которые страшными голосами говорили мне: «Мы сейчас заберем тебя. Христос тебя не спасет».

Тут появились два ангела, которые говорили: «Нет, мы не отдадим эту душу». Потом появилась смерть. Вот это было самое поразительное, что, оказывается, фраза «встреча со смертью» —  это не просто какой-то…

Прот. Андрей Ткачев: Некая персонификация существует, да, такое описывается.

Вопрос: Не метафора, что это правда, нам всем предстоит встреча со смертью. Что она пришла, ну, это кости были с орудиями пыток, и что ангелы смерти сказали: «Эта душа угодила Богу, не мучай ее сильно». И смерть тогда просто отрезала руки, отрезала ноги — то, о чем Вы говорили, когда холодеют руки, ноги. И потом, в конце, дала выпить чего-то очень-очень горького.

Прот. Андрей Ткачев: Очень горького.

Вопрос: И вот от этой горькости душа вылетела.

Прот. Андрей Ткачев: От этой горькоты она выскочила из тела, да-да-да, я помню.  

Вопрос: Да, вылетела. И потом она описывает этапы мытарств. Получается, все мы должны, что меня больше всего… самое страшное для меня, что все мы должны будем встретиться с этой смертью. Но, получается, насколько  страшной будет эта встреча, зависит от нас. И даже есть случай, когда со смертью можно не встречаться, а напрямую переходить к Богородице.

Прот. Андрей Ткачев: Да, да. У католиков, знаете, один самый любимый святой 2-го тысячелетия — это Франциск Ассизский. Он ко всем обращался «сестра» и «брат», «сестра моя луна», «брат мой волк».

И болезнь, и смерть он тоже называл «сестрами». «Здравствуй, сестра моя болезнь, здравствуй, сестра моя смерть», — он говорил, да.

 То есть он такой отдельно стоящий от многих, то есть, ему, наверное, подражать-то трудно.

Да нам и нельзя, потому что с католической мистикой для нас не все всегда понятно. Но интересный такой, любопытный человек был, вот он называл ее «сестрой». То есть ожидал с ней встречи и говорил: «Когда же придет сестра моя смерть?»

Есть еще одна любопытная вещь, это уже такая, ну, что ли басня, притча про одного дедушку, который нес к себе в хибару вязанку хвороста, и устал, и сел на этот хворост.

И он сказал: «Что за жизнь у меня? С самого раннего детства я работаю каждый день, работаю тяжело. Редко, когда я ел досыта. Постоянно мне чего-то не хватает, я один бьюсь, как рыба, с этой жизнью. Эта жизнь — непонятно, зачем она вообще. Уже, может быть, смерть бы пришла, что ли».

Как вдруг: «Я пришла». И он ей сказал: «Помоги мне донести вязанку дров до дома». То есть вот эти малодушные призывы: «О, скорее бы смерть», — это, конечно, скорее всего, иллюзия такая, которая развеется, как только слова наполнятся реальным смыслом.

Но некоторые остаются актерами даже на смертном одре. Нерон, говорят, восклицал с ножом у горла: «Какой артист умирает!» То есть он не мог расстаться с мыслью, что он — гениальный артист, самый лучший на земле артист, даже перед лицом неизбежной смерти.

А вообще-то блаженные, святые и монахи, эти добрые души, которые по-другому, чем мы, живут. Весь мир облетела, например, фотография одного монаха афонского, который, ну, так блаженно улыбается в гробу, лежит, улыбается. Думаю, вот это да!

Они говорят, что, если ты знаешь, что где-нибудь человек отдает Богу душу, то есть отходит в путь всей земли, то нужно подойти к нему и побыть возле него. Во-первых, ты будешь молиться Богу за него и как-то ему поможешь. А во-вторых, люди в этом состоянии не лгут, они являются теми, кем они есть на самом деле.

И если они тебе скажут 2-3 слова в этом состоянии своем, то это будут такие огненные слова, что ты их не забудешь. Ты можешь забыть все на свете, но этого не забудешь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Юлия Калашникова, музыкант, музыкальный журналист. У меня вопрос про несвободу человека после смерти в правовом государстве. Меня как верующего человека не пугает сама смерть. Меня пугает то, что будет после, потому что…

Прот. Андрей Ткачев: Вы имеете в виду отношение к покойному телу, вот это вскрытие обязательное, да?

Вопрос: Да, да. И даже попадает человек, не дай Бог, в аварию.

Прот. Андрей Ткачев: Я понимаю. Там очень много всего может произойти, да.

Вопрос: У него умирает мозг и, в общем, у нас трансплантация, изъятие органов, презумпция, то есть…

Прот. Андрей Ткачев: Есть такое, да.

Вопрос: И адвокаты говорят: «Надо писать бумажку, чтобы у тебя…»

Прот. Андрей Ткачев: Что ты не согласен. То есть, у нас презумпция сформирована на согласии, да.

Вопрос: Да. И приходишь, а нотариус говорит: «Да Вы какая-то сумасшедшая», — или, там, сумасшедший. Какие-то юристы говорят: «Надо…

Прот. Андрей Ткачев: Да. Надо носить с собой бумажку, что я против того, чтобы у меня изъяли органы после моей смерти. Помрешь — кто-нибудь позарится на… это самое…

Вопрос: Ну, а может быть, и специально. Сколько случаев, что вот…

Прот. Андрей Ткачев: А, убивают ради этого, да? Ну, это уже совсем кошмар. Нет, ну, конечно, здесь может быть очень большое поле для манипуляций. Мне даже одного хватает.

Когда я несколько раз видел, как в моргах рабочие моргов носят усопших, я, по-моему, побывал в одном из коридоров подземелья какого-то, ну, преисподней какой-то. То есть без всякой любви и уважения голые тела на железных этих топчанах, вот это все.

И мне бы хотелось вообще, на самом деле, чтобы человек носил еще одну бумажку, что «я не хочу, чтобы меня вскрывали, чтоб копались и потрошили там». Оставьте в покое человека, имейте какое-то маленькое уважение к его телу, которое было живое и потом еще воскреснет.

Для того чтобы уважать право человека хотеть чего-то или не хотеть, нужно, чтобы у людей было хотя бы минимальное религиозное сознание. Безбожнику совсем неинтересно, что ты хочешь, что ты не хочешь. Понимаете, это такая отрыжка безбожия.

Уважать человека может родная мама и, может быть, батюшка, если он крепко верует, ну, пару друзей и знакомых. А остальные просто съедают эту птичку, без всякой жалости выбрасывают перья в мусорник.

Да, это есть, это оскорбительно, это унизительно, но корни этого я вижу в безбожии, потому что все религиозные практики благоговейно относятся к человеческому телу, они знают, что с ним делать. Кто-то кремирует, кто-то отправляет на лодке в какое-то последнее путешествие, кто-то земле предает, кто-то что-то. Но они все знают, что нужно делать.

И вот то, что Вы говорите, нет никакого страха, нет ни к кому никакого уважения, есть какое-то жуткое очерствение души, которое называется только по одному — это атеизм, это безблагодатность, это безбожие. Это заложила та прежняя эпоха, а инерция жизни народа — она очень длинная.

Мы не можем паровозу сказать: «Стой! Раз, два». Он еще будет катиться, катиться, катиться. Вот мы и катимся в некоторых областях нашей жизни именно по вот этому страшному пути.

И только тогда будем уважать другого — и живого, и мертвого, и больного, и здорового, и женщину, и мужчину, и мальчика, и девочку, когда у нас будет ясное понимание, что это образ Божий, это драгоценный Богу человек. А без этого ничего не получится.

Ну, и вот на этой, в общем-то, не очень веселой ноте — а какие веселые ноты в разговоре про смерть — мы заканчиваем сегодняшнюю нашу передачу, которую мы посвятили этой теме, на которую люди вообще не любят говорить. А тут есть, что сказать, и есть, что услышать.

Засим прощаемся. До свидания!