Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Мы, в общем-то, вступили, в праздничную череду. Первый праздник церковного года — это Рождество Божией Матери, и мы сегодня, вспоминая об этом, не можем не вспомнить, что родилась Она от престарелых родителей — Иоакима и Анны, как и долгожданный Исаак. Мы срифмуем тему сегодняшнего дня, церковного праздника, с темой старости.

Это такая нетрендовая тема, ведь все хотят быть белозубыми, мускулистыми, веселыми, и хотят быть в тираже. В общем, мы поговорим о том, что такое старость — красивая, нормальная, здоровая, умная, размышляющая старость, ну, и свяжем это с тем, что Дева Мария родилась от престарелых родителей. Как вы помните, Ее папа и мама были старичками. Здравствуйте, друзья!

Сегодня мы поговорим о том, о чем люди говорить не хотят. Все помешались на сексуальности, на привлекательности, на вечной молодости, на вечной красоте, на вечном здоровье, на вечном богатстве, на вечном успехе, как будто люди договорились, как бы составили заговор никогда не умирать, не стареть, не болеть, как будто это не Божии планы, и в этом нет смысла.

В общем, как-то так все происходит, но жизнь идет своим чередом, и нам, если мы не умрем раньше, постареть придется. Между прочим, лучше постареть, чем умереть раньше этого, потому что молодой человек к смерти не готов, это я вам точно говорю. Он не готов уходить в другую жизнь, все его мысли здесь. Для старика же это немного легче, потому что какая-то часть его мыслей уже там.

В общем, если нам придется постареть, а не умереть молодыми, то мы узнаем, что значит тяжело вставать с кровати, как страшно залезать в ванну, чтобы не поскользнуться в ней, как непросто сходить за хлебом в булочную. Нам придется узнать очень много интересных вещей о себе и о мире. Давайте узнавать о них пораньше, чтобы это внезапно не свалилось нам на голову.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Алексей, мне 27 лет. Я приехал из Калужской области. По профессии я психолог. Вопрос у меня вот о чем. Все мы в молодости совершаем грехи, и это неизбежно, потому что мы молодые, опыта взять неоткуда.

В зрелости мы работаем, живем степенно, ну, некоторые из нас, по крайней мере. В старости мы часто начинаем вспоминать о грехах, которые совершили, и сожалеть о грехах, типа: «20 лет назад я так нехорошо посмотрел на свою соседку Машку, и теперь я даже есть не могу, так мне этого жалко». И вот мне интересно, какой же есть разумный срок сожаления об этих грехах?

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Я понял. На мой взгляд, для всех людей общего разумного порога для забвения своих грехов нет. Я считаю, что он индивидуален, и если человека продолжает за что-то мучить совесть, то, наверное, у него было что-то более серьезное, чем кривой взгляд на соседку Машку.

Куда более серьезные вещи травмируют душу, а их у людей хватает, и, если душа болит, то нужно адекватно реагировать на эту боль. Это стимул лишний раз вздохнуть к Богу: «Господи, прости меня». Хорошо помнить свои грехи, по крайней мере, ты не будешь осуждать других людей.

Николай Сербский пишет: «Вспомни о своих грехах, когда захочешь говорить о чужих». То есть это важная вещь. Человек, который не помнит своих грехов, с удовольствием поговорит о чужих. И вдруг он начинает говорить — стоп! У меня же своих хватает.

Память о грехах может быть очень творческой. Если человек угнетает себя ею, намеренно угнетает, то, я согласен, здесь может быть негатив, но, в принципе, это очень творческая вещь.

Память о грехах коррелирует наши отношения с ближними, заставляет нас не гордиться, не осуждать других людей, и пусть совесть болит. Если совесть есть, она должна болеть. Это такой орган, который живет через боль. Рука работает, нога ходит, глаз смотрит, а совесть болит. Поэтому пусть болит.

Критерием прощения грехов является следующее. Если при вас называют грех, который вы сами когда-то совершали, но вы уже плакали, молились, каялись в этом грехе, и если, услышав этот грех по имени, вы не дергаетесь душой, как будто говорят не про вас, значит, вы прощены.

А если вдруг при вас заговорили о том, в чем вы сами виноваты, и вы встрепенулись, как будто говорят именно о вас, значит, ваш грех не прощен, и вам еще стоит и плакать, и каяться.

Если, например, при мне говорят о таких грехах, и я вдруг дергаюсь, как будто это про меня сказали, а потом испытываю облегчение: фу, это не про меня, это про другого, но я дернулся, я чувствую, что у меня тоже это есть, значит, я не прощен.

Если же я молился, каялся на исповеди, просил, плакал, подавал милостыню, стоял на коленях перед Богом и потом услышал о каких-то чужих грехах и не дернулся, потому что это уже не мой грех, значит, я прощен. Если же совесть продолжает болеть, значит, я еще не покаялся, потому что совесть имеет функцию не только болеть, но и утешать. Она говорит: «Все хорошо, молодец».

Вопрос: Добрый день, отец Андрей! Меня зовут Артем. Я хирург-ортопед, 33 года, женат. У меня такой вопрос: многие люди, подходя к старости, понимают, что они не всегда вели праведный образ жизни, как, наверное, в истинном понимании, так и в некотором внешнем, ритуальном. Они не просто не ходили в церковь, не посещали службы, не исповедовались, не причащались, но и, может быть, в какой-то степени…

Прот. Андрей Ткачев: Ну, грешили, да, находили удовольствие в грехе.

Вопрос: Ненароком, да, могли грешить, но не задумывались об этом. Мой вопрос заключается в следующем: можно ли в старости им покаяться и хотя бы частично получить прощение за все то, что они делали, и за все то, что могло, волей-неволей, произойти с их участием? И еще: являются ли приходящие в старости болезни расплатой за грехи?

Прот. Андрей Ткачев: По первому вопросу я скажу так: я боюсь, что тот, кто не молился в молодости, в старости молиться не будет. Некоторые люди думают: вот буду старым, тогда буду молиться, в церковь ходить. Нет, Бог — Он сегодня, Он не завтра.

Я боюсь, что те люди, которые откладывают покаяние к старости, покаяться в старости не смогут. В старости каяться тяжело. Память изменяет, глаза не смотрят, зубы не жуют, кости скрипят, на колени не станешь, голова кружится, в церковь пойти тяжело.

Какой в старости из человека богомолец? Кто молился в молодости, тот может сохранить этот огонь к старости, а кто к старости только начинает молиться, пожалуй, он молится не по-настоящему. Редко бывает, чтобы старик вдруг раздухарился, разогрелся и начал разговаривать с Богом. Как правило, в старости люди плесневеют в своих ошибках молодости, поэтому молодость очень важна. Если в молодости Бога не было, я опасаюсь, что в старости Он не появится.

По части второго вопроса, да, я думаю, что, если человеку дано постареть, то это для него подарок.

Мне сладко при свете неярком,

Чуть падающем на кровать,

Себя и свой жребий подарком

Бесценным Твоим сознавать.

Кончаясь в больничной постели,

Я чувствую рук Твоих жар.

Ты держишь меня, как изделье,

И прячешь, как перстень, в футляр».

У Пастернака есть такое стихотворение, называется «В больнице». Там речь идет о том, что мужик попадает в больницу, и когда его везут по больничным коридорам, он думает, что из переделки он живым не вернется. Ему сладко осознавать, что он в Божиих руках, и что все это от Бога. И жизнь прожитая, и болезнь, и смерть — это все Божие.

Дорогие друзья, мы возвращаемся в студию, где происходит такой довольно азартный разговор о старости. Присоединяйтесь.

Так вот, я думаю, что все болезни и старческие немощи ведут к очищению грехов. Есть такой закон: страдающий плотью перестает грешить. В Новом Завете говорится: «Страдающий плотью престал от греха» — это по-славянски, а по-русски это звучит «перестал грешить».

И действительно, чего человеку не взбредет в голову, пока он здоров, но вот у него заболел зуб, просто заболел зуб, и что? И дальше гульки, девки? Нет, потому что ему болит зуб. Все, грехи закончились. А всего лишь болит зуб, не печень, не легкие, не сердце. У него не рак, не перелом — всего лишь зуб. Все, грехи закончились. А когда его подлечили, подлатали, опять ему в голову приходят грехи. Но страдающий плотью перестает грешить.

Старик — это вечно больное существо. Кстати, не спрашивайте у стариков о здоровье, потому что, если они начнут рассказывать, это будет продолжаться очень долго.

Я думаю, что болезни очищают человека. Кому повезло постареть, то ему, в общем-то, повезло получить некую епитимью. И вообще надо иметь мужество, чтобы постареть. Как говорил Беня Крик: «Если бы на небе были кольца, я бы за них схватился и притянул бы небо к земле, потому что я молодой, сильный, и у меня все получится».

А в старости ты познаешь великую истину о том, что ты никто, и звать тебя никак. Тебе даже все простое дается с большим трудом. Выйти из дома даже летом трудно, не говоря уже про зиму. Зимой это вообще катастрофа, это целое путешествие.

Для старика выйти зимой из дому и вернуться — это целое путешествие. Магеллану легче было переплыть Атлантический океан, чем старику в гололед выйти в аптеку и вернуться обратно на своих ногах. Он узнает свою немощь, ему дана великая милость узнать о своей немощи.

Митрополит Вениамин Федченков говорит: «Пора понять, что мы представляем собой сущностное ничтожество и по-настоящему никому, кроме Бога, к старости не нужны». Человек, который объездил весь мир, видел и знал многое, говорит: «Я ничто».

Поэтому, я думаю, что старость — это подарок, если только принимать ее смиренно как время немощи, время расплаты. «Ножки-ножки, что вы делали?» — «Мы ходили по гулькам, пока были молодыми». — «Вот теперь у вас всякие варикозы, артриты. Теперь все, сидите и грейтесь на солнышке, вспоминайте про былые дни.

Ручки-ручки, что вы делали?» — «Ой, чего только не делали мои ручки!» — «Глазки-глазки, куда смотрели? Ротик-ротик, что болтал? Теперь все, рот беззубый, глаза слепые, руки покручены, ноги опухшие. Все!» Дайте себе отчет о своей молодости, о том, что вы делали в жизни.

То есть это великая милость — с благодарностью принять свою старость. Люди способны к этому все меньше и меньше, а раньше это было как-то естественно. Никто не хотел старости, но она приходила, и человек вдруг осознавал: ну, вот я и постарел. Здравствуй, старость.

И сегодня старости не хотят, но сегодня зубы фарфоровые, всякие липосакции, фитнес-клубы, массажи, путешествия — все хотят изображать из себя 20-летних, и нет смирения сказать себе: все, приехали, я старуха. Ну, что ж? Где мои внуки? Теперь буду печь пирожки и заниматься с внуками.

Для старения нужно смирение, а какое сегодня смирение у человека? У него один только пафос, один гонор, у него только одно желание — чтобы ему служил весь мир, а он не служил никому, и поэтому здесь есть проблемы.

Поэтому, я думаю, что кто не молился в юности, тому очень сложно будет молиться в старости. Лучше начинать сейчас. Бог — Он сегодня, а не завтра. «Потом покаюсь» — нет, так не получится, кайся сегодня. Мы не знаем, что будет завтра, кайся сегодня.

Ну, и, конечно, если человек дожил до старости, слава Тебе, Господи! Какие-то грехи точно тебе простятся, ради твоих радикулитов, бессонных ночей, несварения желудка, только относись к этому смиренно, прими это как естественное смирение.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! У меня очень интересный вопрос.

Прот. Андрей Ткачев: Я надеюсь. Ну, ты самый далекий от темы, которую мы подняли.

Вопрос: В старости человек может потерять остроту ума — так называемую скорость принятия решений, и в этом состоянии он может совершать грехи, совершенно этого не осознавая. А в молодости он может даже делать это специально. Ну, как бы так бывает. Но мы же все-таки понимаем, что мы делаем, да?

Прот. Андрей Ткачев: Я думаю, да.

Вопрос: А в старости это понятие может пропасть или стать менее активным, слабым. И как Бог будет относиться к грехам, которые человек совершил в старости, не понимая того, что он совершает?

Прот. Андрей Ткачев: Вот каких орлов мы выращиваем. Есть такая пословица: «шо старэ, то малэ». Старый и малый — они как бы очень похожи. Кстати, вы замечали, что у дедушек и бабушек есть какая-то общая тайна с внуками, как интересно старикам с малышами?

Крайности как бы смыкаются, старикам интересно не с молодыми, а с маленькими, и маленьким интересно не с молодыми, а со стариками. У них есть какая-то общая тайна. Они оба немощные, только у одних все еще впереди, а у других все позади.

Я думаю, что какая-то слабость ума к старости может быть, и, конечно, Господь относится к такому человеку, уже как к маленькому ребенку. То есть отношение к старику иногда должно быть адекватным, как к маленькому ребенку.

Да, действительно, старики могут что-то забывать, ворчать, проявлять какую-то вредность, но это, видимо, та слабость и немощь, которые свойственны и ребенку. У нас должно быть к этому некое снисхождение. Если кто-то из вас живет со стариками, тот знает, о чем мы говорим.

Они могут думать, что что-то положили там-то, и кто-то у них это украл. Они могут перерыть весь дом в поисках какой-нибудь чепухи, которой у них никогда не было. То есть они как малые дети, и в этом слабом состоянии ума они иногда бывают докучливыми.

Нужно иметь много любви и терпения, чтобы жить со стариками. Я уж и не знаю, что нужно думать при этом. Наверное, нужно думать о том, что ты тоже постареешь, или о том, что Христос сказал нам, чтобы мы любили друг друга, или, может быть, нужно вспоминать каких-то святых стариков, например, Иоакима и Анну, Захария и Елизавету, Авраама и Сарру.

То есть нужно думать о чем-то хорошем, чтобы иметь терпение к старикам, ибо это непростая задача — жить рядом со старым человеком. Я думаю, что к их грехам нужно относиться именно как к грехам маленьких детей, которые не понимают, что они делают.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Оксана. Я из Москвы, многодетная мама.

Прот. Андрей Ткачев: Сколько у Вас детей?

Вопрос: Четверо, ждем пятого.

Прот. Андрей Ткачев: Уже в дороге, да?

Вопрос: Ну, да. У меня вопрос такой. Вы упомянули, что Богородица родилась от достаточно престарелых родителей, которые ее вымолили, так же, как и Иоанн Предтеча родился от своих пожилых родителей.

Прот. Андрей Ткачев: Да, они родились у старичков.

Вопрос: Какое было отношение в те времена к тому, что у достаточно пожилых родителей естественным путем рождался ребенок? Сейчас же у нас другая ситуация.

Прот. Андрей Ткачев: В смысле, всякое ЭКО, да?

Вопрос: Да, ЭКО, суррогатное материнство, медийные персоны, рожающие детей в достаточно взрослом возрасте, скорее всего, неестественным путем. Как было тогда, и какое к этому было отношение? Ведь Богородица была достаточно рано отдана в храм.

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, еврейский народ вообще родился от омертвелого старика. Весь этот народ родился от 100-летнего Авраама, когда у него родился Исаак. В Послании к Евреям так и пишется, что от одного омертвелого человека родился целый народ.

То есть все евреи — они как бы дети того самого Авраама, который в 100-летнем возрасте зачал ребенка. Сарра была 90-летней, то есть она тоже была ветхой старухой, и она, кстати, кормила ребенка грудью, и об этом сегодня как бы смешно слышать. Она говорила: «Бог смех сотворил со мной, потому что все будут смеяться, когда услышат, что Сарра кормит грудью».

По этим ее словам мы понимаем, что люди могли смеяться над ними, но, с другой стороны, потом всякое рождение в старости по примеру Авраама могло восприниматься людьми как какой-то знак, как какое-то особое благословение.

То есть люди понимали, что их праотец родил их, когда был 100-летним. Я думаю, что верующие люди смотрели на это, как на какое-то особое благословение, и наверняка ждали от таких детей чего-то особенного. Мы же вкладываем в детей все, что у нас есть.

Афанасий Великий говорил: «Блажен, кто, в юности составив свободную чету, употребляет естество к чадорождению». Это сказал 13-й апостол, монах с детства. То есть юность требует этого, это хорошо, это блаженно, и это заповедь.

Но мы передаем детям все свои страсти, поэтому первенцы — самые сложные дети. Они самые долгожданные, самые тревожные и самые сложные. А с годами мизинчики, последыши становятся тише, спокойнее, талантливее. Они такие домашние, они сидят дома и рисуют. Старший проснулся — и только его и видели. Он через забор перескочил и придет завтра утром, а младший сидит и читает математику.

Я думаю, что с годами люди все больше и больше отдают детям свою накопленную мудрость, приобретенное спокойствие, какой-то опыт, и все меньше и меньше отдают им пену страстей. И поэтому самые святые люди рождались в старости, ведь нужно было, чтобы они получили максимум благочестия, веры, прямо с кровью, с семенем получили веру, и чтобы они получили как можно меньше страстей.

У Иоакима ничего такого уже не было. Иоаким и Анна были нормальными мужчиной и женщиной, и в старом возрасте Бог дал им это обоюдное желание друг к другу, дал им силы, чтобы произошло таинство соединения мужчины и женщины, и чтобы плод этого соединения Анна понесла во чреве. Это чудо, на самом деле, это великое чудо.

И какие у них уже страсти? Там страстей уже минимум, и есть желание быть отцом. Все смотрели на них, скорее всего, улыбаясь, не могли не улыбаться, но, с другой стороны, как дети Авраама, они должны были смотреть на Анну с затаенным вниманием: «Интересно, что будет с этим ребеночком? Каким будет этот ребенок?» Тогда все понимали, что в старости рожают только святых.

А сейчас никто не рожает. Сейчас все грешники, никто рожать не хочет. Рожать — это же тяжело, это нужно поставить крест на себе самом и отдавать все свои силы, здоровье, кровь детям. Поэтому эгоисты не рожают.

Они слишком поздно взрослеют, и у них просыпается желание стать отцом или матерью тогда, когда организм уже износился, и тогда уже нужно обращаться к всесильной науке за всякими фокусами.

Эгоисты, грешники и глупцы хотят жить для себя, и они думают, что смысл жизни заключается в собирании удовольствий. Как можно больше удовольствий и как можно меньше нагрузок — это и есть жизнь.

С детьми же так не получится. Дети растаскивают родителей на части и постоянно чего-то требуют, требуют. Эгоисты сознательно не хотят рожать, поэтому действительно есть демографическая яма, и не только у нас, но и вообще в Европе, в этом постхристианском мире.

Поэтому некоторые убежденно не рожают всю жизнь, а некоторые просыпаются для этого святого занятия слишком поздно. Здесь есть какая-то диспропорция. Люди учатся, учатся, и в 22 года учатся, и в 28 лет учатся. Чему они учатся? Они уже забыли, что учили в прошлом году, и в этом году учат что-то новое.

А замуж они не торопятся. Потом они проснутся, в 32 года, в 35 лет, и скажут: «Ой, я замуж хочу! Ой, я родить хочу! Хоть от кого-нибудь, но хочу родить, потому что поезд уходит». И потом они бегают, как угорелые, по всему миру, ищут, от кого бы родить уже в свое бабье лето.

Я считаю, что это какой-то заговор против женщин, составленный руками женщин. Женщинам внушили какие-то феминистические идеи и отняли у них счастье. Так дайте же ей мужа, пусть он сделает ей ребенка, и она будет счастлива. Потом еще одного ребенка, еще одного ребенка, еще одного ребенка. Пусть он работает, а она рожает. По-моему, ничего лучшего не придумаешь, трудно придумать что-нибудь лучшее.

Так нет же, они учатся, всю жизнь учатся, несчастные, и все им плохо. Сытые, одетые, несчастные и никому не нужные, такие пустые утробы, сосцы не кормившие, и утробы не рожавшие. Зачем эти женщины родились на свет, если они никого не кормили, никого не носили? Это мне непонятно. Но мы говорим про старость.

Мы возвращаемся в студию. Мы очень весело, задорно говорим о старости.

Вопрос: Добрый день! Меня зовут Екатерина, мне 28 лет. Я стилист. Я хотела бы задать два вопроса. Первый: на Ваш взгляд, чем отличается мужская старость от женской? И второй вопрос: женщина очень трепетно переживает свою старость и потерю своей красоты. Как найти гармонию между уходом за собой и принятием изменений, которые с ней происходят?

Прот. Андрей Ткачев: Конечно, мужчина и женщина отличаются друг от друга, они как люди с разных планет. Как говорил Честертон, для любой женщины мужчина — это чудовище, а для любого мужчины женщина — это дура. Извините меня, пожалуйста, но это сказал Гилберт Кит Честертон. Он был таким остроязыким дядькой, но, пожалуй, он прав в том, что мы — как бы люди с разных планет.

Как странно, что Господь сначала создал Адама, а потом из него Еву, что мы одной плоти, одной кости, но мы очень различаемся, и в старости это очень заметно. Мне кажется, мужчине должно быть стыдно бояться старости.

Женщине бояться старости не стыдно, она действительно хочет быть красивой, привлекательной. Она панически воспринимает какие-то лишние морщинки или седину, и я ее понимаю в этом отношении. Женщине не грешно молодиться, прихорашиваться, примолаживаться. Может быть, вопрос с операциями остается открытым, я против хирургических красот, но бояться старости ей не грешно, и прихорашиваться, примолаживаться ей тоже не грешно.

Мужику грешно бояться старости и грешно использовать для себя какие-то подтяжки или липосакции, для мужика это просто стыдно. Мне кажется, что самый некрасивый в юности мужчина в старости почему-то приобретает черты какой-то красоты. Есть какая-то особая старческая красота, и у мужиков она выражена более ярко.

В старика легко можно влюбиться, то есть молодая женщина может спокойно влюбиться в старика, потому что старики бывают очень красивыми, повторяю, даже если они были некрасивыми в молодости.

И женская старость бывает красивой, но это бывает редко. Я встречал очень красивых в старости женщин, таких очень аккуратных милых старушек, на которых хочется смотреть, которых приятно наблюдать, с которыми приятно находиться рядом.

Я не знаю, в чем здесь секрет, секрет я у них не выведал, но есть женщины в пожилом возрасте, которые красивы этой старческой красотой. Красивая старость тоже существует. Здесь есть, видимо, какая-то загадка, связанная с душой человека, потому что дряхлая оболочка к старости начинает просвечиваться, и обнажается то, что у человека внутри, и поэтому актуальным становится содержание человека.

Что к старости должен иметь человек? Должен ли он иметь какой-то опыт? Да, должен, а иначе зачем же он тогда жил? Он должен иметь какую-то мудрость, доброту, рожденную опытом.

Я знаю, что люди, не имеющие опыта, жестокие, а люди, имеющие опыт, сострадательные. Например, дети жестокие, они еще ничего не теряли, никого не жалели, им никого не жалко, они еще ничего не заработали, поэтому они могут все ломать и всех обижать. А тот, кто уже пожил и много думал, приобретает некое сострадание.

Так что старик должен быть богат неким внутренним опытом, и это пробивается через его глаза, через его речь, через дряхлеющую его оболочку. Это и составляет красоту человека.

Вы знаете, Господь Бог называется в одном из мест Писания — в Книге пророка Даниила, Ветхим днями, то есть обветшавшим. И там, во Второзаконии, написано, что если ты видишь седого, то нужно встать, то есть седина человеческая должна напоминать человеку о Боге.

Седину нужно почитать как некое напоминание о Господе, потому что седина, старость, преклонность лет — это ветхость человеческая, это указание на Бога, который не стареет, но который очень древний. То есть седина — это указание на Господа, и, конечно, в ней есть какая-то своя красота. Она, видимо, венчает человека, прожившего жизнь более-менее правильно.

Болезненным зрелищем являются молодящиеся старики. Если, например, женщина в 25 лет хочет выглядеть как в 20, в этом нет ничего страшного, или, например, в 40 лет она хочет выглядеть как в 35 или в 30 лет, в этом тоже нет ничего страшного. Но когда человек в 70 лет хочет выглядеть, как в 40, это просто уродливо.

Если человек не хочет принять свой возраст, не хочет быть в той красоте, которая уже наступила, это очень печально, потому что в старости есть своя красота. Я думаю, что вы можете вспомнить какую-то галерею красивых лиц, красивых стариков и пожилых женщин.

Мне не хочется произносить слово «старушки», потому что это действительно разное, то есть мужчины и женщины здесь совершенно разные. Мужик должен смело идти в старость, как с моста в воду, без страха, а женщина, конечно, будет всю жизнь упираться.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Станислава, я мама двоих детей. Вы говорите, что хорошо бы нам дожить до старости. Здесь вспоминается Божия заповедь, одна из тех, за соблюдение которых Господь нам кое-что обещал. Это, конечно, заповедь «Почитай отца и мать», и в конце обещание от Господа — «да будешь долголетен».

В связи с этим у меня вопрос: как нам, родителям, воспитывать наших детей, что нам в них вложить? Что бы Вы могли посоветовать, чтобы они упокоили нашу старость, стали бы в старости нашей опорой?

Прот. Андрей Ткачев: Вы задали очень хороший вопрос. Об этом думать нужно, потому что мы, перекармливая ребенка услугами, товарами и удовольствиями, превращаем его, по сути, в бога. То есть я так понимаю, что обезбоженное человечество выбрало себе ближайшего бога, которому нужно служить.

Нужно же кому-то служить, так давайте будем служить, например, нашему Вовочке. Поставили Вовочку на табуреточку, и Вовочка читает нам стишки, а мы вокруг него пляшем, с бабушками, с дедушками, водим хороводы.

Мы купили Вовочке это, одели его в это, повели туда, повели сюда, мы дышим над Вовочкой. А что получим на выходе? Боюсь, что Вовочка плевать хотел на всех нас. Он будет относиться ко всему этому как к должному, сначала к детскому велосипеду, потом к взрослому велосипеду, потом к первой своей машине, потом к новой машине.

Все это мы будем покупать ему регулярно, мы будем менять пупсиков на компьютеры, и Вова будет это получать, как должное, в свои безмозолистые ручки.

Я думаю, что, когда мы постареем, Вовочка скажет нам: «Я не нанимался выносить из-под вас горшки. В моей зоне комфорта вы представляете большую проблему. Всю свою жизнь вы делали так, чтобы мне было комфортно, а теперь вы постарели и говорите, чтобы я вам помогал. А я не собираюсь никому помогать. Вы мешаете моему комфорту. Есть дома престарелых, есть что-то еще, вот и шагом марш туда, и не маячьте здесь».

Я думаю, что Вовочка не то, что скажет такое, он уже говорит это, причем говорит это в полный голос на всех континентах. Поэтому, чтобы вам не доживать свой век в доме престарелых, нужно позаботиться от этом уже сегодня, пока ребенок еще ходит в садик или в школу.

Как-то получается, что те дети, кого дергали за ухо и иногда заглядывали им под хвост, почему-то любят своих родителей, и дети абсолютно не любят родителей, которые всю жизнь им служили, стелились перед ними, превращаясь в половую тряпку. Дети просто привыкли вытирать об них ноги, и все.

Я боюсь, что наши дети так и будут с нами поступать, потому что мы сознательно превращаем их жизнь в сплошную зону комфорта. Как ребенок будет выходить из зоны комфорта, когда ему станет некомфортно? Он, что, будет вешаться, принимать наркотики, чтобы заглушить свою душевную боль? Вот поэтому нельзя, чтобы жизнь была зоной комфорта.

Ругать можно детей? Можно. А лишать их игрушек, а дозировать удовольствие? Можно. А нагружать их домашней работой нужно? Нужно. А готовить его к какой-нибудь нормальной профессии нужно, чтобы он лучше стал маляром-штукатуром, чем каким-нибудь юристом? Зачем столько юристов?

То есть детей необходимо вывести из зоны комфорта очень рано, для того чтобы они не были поломаны жизнью, и чтобы мы не хоронили их потом, а ведь люди сплошь и рядом хоронят своих детей. Передоз, шальная компания, машины, бабы, ночная жизнь — может быть, что хочешь. Молодые умирают массово, как на войне.

Вот чтобы их не хоронить, и чтобы они вас не отдали в дом престарелых, нужно вывести их из зоны комфорта как можно раньше, чтобы уже в 12 лет они были взрослыми людьми.

Или мы будем еще свою пенсию отдавать своим детям? Ведь часто бывает, что старые, никому не нужные родители отдают пенсию своим детям, которые нигде не работают.

Вот такой великовозрастный ребенок говорит: «Я не буду работать за 15 тысяч». Они же все непризнанные гении и не хотят работать за 15 тысяч рублей, и они не работают вообще и живут на мамину пенсию. Полным-полно таких фокусников, которых мамы кормят до старости.

Старые, еле ходящие мамы кормят своих лодырей, которым по 40 лет, которые не женились, никого не родили. На работу они не ходят, потому что, видите ли, им нужна зарплата в 150 тысяч, а предлагают им всего лишь 20 тысяч. Они не будут работать на это грабительское государство. Лучше они будут жить на мамину пенсию.

А что будет дальше? Да ничего не будет. Будет конец, страшный, позорный, сокрушительный.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Денис. Я холост, и старость уже на пороге. Меня интересует такой вопрос: старость — это дряхлость или состояние души? Потому что я видел много жизнерадостных стариков, которые любят жизнь, и молодых людей, которые уже устали от жизни, и состояние их души такое старое, что они, будучи молодыми, уже состарились.

Прот. Андрей Ткачев: Вы задали прекрасный вопрос, прямо на пятерку. Конечно, старость — это не дряхлость. Мы все ругаем сегодняшний мир за его разные новшества в этическо-моральной области, но за что можно его похвалить, так это за то, что человеку дана возможность сохранять некую бодрость, жизненную активность и интересно жить даже в том возрасте, в котором раньше на нем ставили крест.

Человеку давался только огород, цып-цып, внуки и все. Ну, дед мог еще ходить на рыбалку, а бабка в огород, и это в лучшем случае. А сегодня изменившаяся жизнь дает человеку почтенного возраста возможность жить активно, конечно, если он этого хочет. Это одна из таких хороших вещей, за которую можно похвалить сегодняшнюю цивилизацию.

Человек даже может получить образование. Есть такие фокусники почтенного возраста, которым почему-то хочется получить еще какое-то образование. Их принимают, и они заочно получают образование.

Кто-то в 80 лет хочет научиться играть на фортепиано, и они учатся. Кто-то хочет на день своего рождения, в 75 лет, например, прыгнуть с парашютом. Какая-то неуемная бабка говорит: «Хочу прыгнуть с парашютом», — и родственники покупают ей курс. Она ходит, прыгает с инструктором, он ее приземляет, и она довольна.

Я не знаю, плакать здесь или смеяться. Иногда случаются какие-то комические вещи, но, если в человеке не растрачена бодрость души, это очень хорошо, мне кажется. Потому что очень часто мы видим потухших людей в очень молодом возрасте. Ему вроде бы еще жить и жить, а он уже потухший.

Я читал книжку одного австрийского психолога, который прошел через концлагерь. В ней он говорит, что как только человек переставал бороться, у него пропадал вкус к жизни, он тут же умирал. Все они жили на грани истощения, под страхом расстрела, тяжело работая, но если кто-то говорил: «У меня дома жена, у меня маленький ребенок, я должен дожить, я должен выйти отсюда, этот кошмар должен закончиться», — он выживал.

Или если кто-то, допустим, говорил: «Я математик, у меня незакончена диссертация. Я еще должен открыть какие-то законы. Мне есть, для чего жить», — он тоже выживал.

А те, кто говорили: «Все, моя жизнь закончилась. Видимо, это уже все», — они тут же сдувались, и ломались, и умирали, кто от истощения, кто бросался на колючую проволоку, чтобы его расстрелял охранник, потому что они просто не могли больше выносить этого нечеловеческого бытия. Но сначала они должны были перестать хотеть жить.

А кто хотел жить, тот выживал, прорываясь сквозь чащу этого сумасшедшего бытия. Кстати, этот психолог говорит, что человеку обязательно нужно о чем-то думать. То есть живет тот, кому есть, о чем думать.

Опять-таки, скажу о телефоне. Вот заберите у человека телефон, и он не будет знать, чем себя занять. А вы знаете, например, наизусть 15 стихотворений, так, чтобы сесть на лавочке без всяких телефонов, вообще без ничего — без телевизоров, без компьютеров, и на память прочесть одно, второе, третье, четвертое, пятое, шестое, седьмое стихотворение?

Вам есть, о чем думать наедине с самим собой, или вам кто-то нужен, чтобы не было скучно? Вот, например, шахматисты могут играть в голове целые партии. Они закрывают глаза, Е2 – Е4, и пошло-поехало. У них в голове как доски.

У них вообще вместо головы доски, мне кажется, они только об этом и думают. Шахматист может сидеть хоть в тюрьме, хоть в концлагере, хоть, где хочешь, и он будет решать партию Ласкера с Филидором.

А сколько вы помните наизусть в деталях сюжетов из Библии, так, чтобы вы могли воскресить в своем сознании какой-то яркий библейский эпизод? Кстати, один человек сидел в одиночной камере в тюрьме, и он пытался чем-то себя занять. Его спасли жития святых.

Он говорил, что он хорошо знал Библию, но Библия ему не помогала. Зато он проговаривал себе жития святых, вспоминал про Георгия, про Николая, про Серафима, про Матрону, и это было для него как бы пищей, как будто он книжки про них писал. Ему было, о чем думать.

Человек умирает, когда ему не о чем думать. Если старику думать не о чем, то он как бы прежде смерти умирает, потому что у него нет интереса к жизни. А если у старика сохраняется жизненный интерес, он живет.

Вы знаете, как долго живут творческие люди? Вот, например, какой-то музыкант играет в 90 лет, до конца в строю ученый, который занимается ядерной физикой или молекулярной биологией. Он сидит, засыпанный бумагами, что-то пишет, читает. «Сколько Вам лет, дедушка?» — «83». У них мало времени, они спешат, чтобы что-то закончить, чтобы решить какую-то проблему.

Если спросить у 20-летнего молодого человека: «Что тебе, деточка, неймется? Что ты голову повесил, соколик?» — а ему жизнь неинтересна. Ну, неинтересно людям жить. И кто из них старик — это, конечно, большой вопрос.

Конечно, должен быть интерес в жизни у человека, и старики с интересом к жизни — интересные люди. Есть очень неинтересные старики, клянусь, я проверял, и есть очень интересные старики, такие, что ты от них не можешь оторваться.

У меня в юности было несколько стариков, к которым я ходил, как на свидание, чтобы послушать их, поговорить с ними. А со сверстниками мне было неинтересно. Чего от сверстника услышишь интересного? У них набор очень ограниченный.

У меня было несколько стариков, причем женщин, в гостях у которых я мог быть часами, настолько мне было у них интересно. Они доставали какие-то старые фотографии, что-то рассказывали. Не знаю, почему, но с ними мне было интереснее, чем со сверстниками. Поэтому, конечно, старость — это не дряхлость.

И если еще современная жизнь помогает человеку держать себя в тонусе, если он следит за своим питанием, или бегает, или плавает, или как-то активно себя ведет, держит себя в строю, ну, что ж, прекрасно! Тогда это намного более интересный человек, чем наши сверстники.

Пойди, найди хорошего собеседника, они же на вес золота. Проблема современного человека — людей кругом полным-полно, везде люди, люди, люди, а поговорить не с кем, просто не с кем. Захочешь кому-то открыть душу — а никому это не нужно, люди только взаймы могут у тебя взять.

Дорогие друзья, мы возвращаемся в студию. У нас сегодня такой веселый разговор о старости.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Данил. Я актер театра и кино. Я боюсь старости, не внешней, конечно, а я боюсь того, что я не успею осуществить какие-то свои мечты или совершить какие-то поступки.

У меня такой к Вам вопрос: я стою на Литургии и вижу очень много пожилых бабушек и дедушек. И мне интересно, действительно ли у них такая сила веры, что они идут в храм, хромые, с палочками, и выстаивают всю Литургию. И вообще, для чего они идут, эти пожилые люди, в церковь? Мне кажется, что совсем скоро их не станет, и, может быть, наши храмы опустеют.

Прот. Андрей Ткачев: Ну, их не может не стать, потому что их место займут те, которые сейчас пока еще не попадают в категорию старичков. Поэтому я думаю, что в наших церквях старичков всегда будет хватать, и всегда будет хватать нищих на паперти, и все остальное тоже будет. То есть все, в принципе, сохранится. Вы знаете, это целый подвиг — на старых ногах человеку пойти в храм, отстоять службу и вернуться домой. Это целое приключение.

Когда я еще жил во Львове, среди моих прихожан была одна армянская семья. Они православные люди, эти две женщины, две родные сестры. Одна из них точно никогда не была замужем, не имела детей, а вторая вроде бы была замужем, но жили они вместе, две очень старенькими родные сестрички.

Они жили в такой большой комнате, их квартира состояла из нескольких очень больших комнат в старом австрийском доме. И вот одна старушка, которую я регулярно причащал, говорит мне: «Я сегодня ходила в церковь». Что такое «ходила в церковь» на ее языке? Это означало следующее.

В большой комнате она вставала со своей кровати и шла по диагонали в другой конец комнаты к окну. Там у нее был небольшой столик, на котором лежало Евангелие, сухие просфорки, святая вода и молитвослов. И она шла туда полдня. У нее были какие-то очень серьезные болезни, связанные с вестибулярным аппаратом.

Она с большим трудом, как черепаха Тортила, карабкалась туда, в угол этой своей комнаты. Там она зажигала свечку, читала главу Евангелия, какие-то молитвы, съедала кусочек просфорки, выпивала стаканчик святой воды и долго шла обратно. Все это занимало у нее полдня. И вот она говорила: «Я сегодня была в церкви». Для нее это было целым приключением.

Нам, конечно, понять это трудно. Мы вскочили, побежали, прибежали. Но какую колоссальную энергию и внутреннее напряжение тратят эти люди, и чего им это стоит — встать, одеться, выйти, добраться до церкви, отстоять службу и прийти домой. Я думаю, люди жертвуют Богу свои поясницы, свои ноги, покрученные ревматизмом, свои согбенные спины. Все это жертва Богу.

В ХХ веке в Сербии был такой святой преподобный Иустин (Попович), он очень близок к нам. Однажды он ехал по горам на телеге, которую нанял, в какой-то монастырь на праздник. И он увидел, что по дороге шла бабулька на больных ногах, ковыляла по горам с палочкой.

Он сказал ей: «Здравствуй, мать. Ты куда идешь?» Она говорит: «Я иду в монастырь на службу. Видимо, туда, куда и ты, сынок». Он говорит: «Садись ко мне на телегу, я подвезу тебя, потому что мы едем в одно и то же место». Она ответила ему: «Нет, сынок, я старая, мне нечем заплатить, мне нечем Богу заплатить». Он ей сказал: «Я заплатил за телегу, и тебе платить ничего не нужно».

В том монастыре были мощи какого-то святого, допустим, святого великомученика князя Лазаря, если это происходило в Косово. И старушка сказала: «Ты меня не понял. Я плачу святому Лазарю своими больными ногами. Мне больше нечего принести в монастырь, кроме боли своих старых ног, и я должна идти пешком. Мои больные ноги — это жертва Богу, и больше жертвы у меня нет».

Святой Иустин хлопнул себя по лбу и сказал: «Эх, Иустин! Ты доктор богословия, но эта бедная старуха обгоняет тебя в Царство Небесное, она идет быстрее тебя». И он слез с лошади, развернул телегу обратно и, восприняв это как великое счастье, сказал ей: «Пойдем вместе». И они медленно пошли вдвоем в этот монастырь.  И он сказал: «Вот подарок мне от Господа. Эта женщина, конечно, раньше меня войдет в рай, и раньше, и лучше, и легче.

То есть эти люди несут Богу всю свою жизнь. Старик приходит в церковь, и у него в памяти и внуки, и правнуки, и те, кого уже похоронили. Ему не нужно писать записки, у него все это есть в памяти, все это живет у него в душе. Прожитая жизнь и близкая смерть — все это делает молитву человека настоящей, поэтому это драгоценные души, и их никогда не будет мало.

Когда я постарею, я, если Бог даст, буду карабкаться в церковь. Кто из нас доживет до старости — они будут платить Богу своими больными ногами, согнутой спиной, подслеповатыми глазами. Они будут приходить в храм Божий, и это будут драгоценные люди, которые никогда не исчезнут.

Церковь живет ими. Она живет монахами, девственниками, проповедниками, священниками, святыми, стариками, жертводателями, теми, кто втайне от всех, не для славы, а для Бога содержит Церковь своими трудами.

Церковь святая, она живет человеческой святостью. Она освящает нас, и она живет святостью тех, кто уже святости достиг. В числе этих людей, конечно, находятся и эти святые старички, которым сегодня нужно благодарить Бога за то, что они дожили до этих дней: «Как хорошо, что у меня все скрипит, и песок сыпется. Как хорошо! Это мне зачтется, ради этого Господь простит мне какие-то грехи».

Что нужно от старого человека? Всех любить и Богу молиться, и больше ничего. Все остальные проблемы пусть решают молодые. Это мы с вами будем в проблемах с утра до вечера, а старику что? Ему скоро к Христу, ему нужно собираться в дорогу. Ему надо всех любить и Богу молиться, вот и все.

На этой высокой ноте мы заканчиваем такую непривычную для нашего времени тему — о старости. Никто не хочет стареть, никто не хочет уходить на пенсию. Все хотят быть молодыми и красивыми.

Что ж, сегодня мы немножко ударили автопробегом по этому разгильдяйству, расшатали этого идола — поговорили о старости. Не знаю, было ли вам интересно, мне было интересно. Спасибо.