Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте, братья и сестры! Мне сегодня хочется поговорить о неизвестном миру и нам с вами святом, как о неком аналоге неизвестного солдата.

Всю логистику войны вывозят на себе маршалы, генералы, штабные офицеры, главнокомандующие, а всю грязь войны, ее плотскую тяжесть, непосредственный труд вывозит на себе тот самый неизвестный солдат, который, может быть, не будет награджен медалью или орденом, не войдет в какие-то почетные списки части. Примерно то же совершается и в Церкви. Вот об этом мы сегодня попробуем поговорить. Здравствуйте, друзья!

Неизвестный святой, святой, которого не почитает Церковь, потому что он скрыт у Бога — таких святых много. Напомню вам эпизод из одной из Книги Царств — жизнь пророка Илии. Илия измучился и не хотел жить. Вообще святые люди часто просят у Бога смерти, например, Иов проклинал день своего зачатия.

Илия сказал Господу: «Пророков убили, жертвенники разрушили. За мной гонятся, душу мою ищут. Я не хочу жить. Забери меня». И Господь, чтобы утешить Илию, сказал ему: «Я сохранил себе в Израиле 7 тысяч мужей, которые не поклонились Ваалу, и уста их не целовали его». То есть известен один Илия, а за его спиной еще 7 тысяч неизвестных Илии, но известных Богу незаметных святых, этих безвестных солдат.

Вот я и хочу поговорить с вами об этих критериях неизвестной святости, о тех, на ком держится Церковь. Она ведь держится не только на тех, кого мы знаем, на каких-нибудь отце Симеоне, отце Константине, архимандрите Павле, архиепископе Феогносте или на ком-то еще. Она держится на миллионах простых людей. От их молитвы, бытовой святости, праведности зависит вообще климат в мире.

Вот мне бы и хотелось, чтобы мы сфокусировали свой глазик на этих людях. Не на тех, кто всем известен, а на тех, кто неизвестен никому, какими должны быть эти простые люди, которые у Бога могут быть святыми.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Я Марина, учитель английского языка в школе. Мой вопрос такой: хотелось бы услышать от Вас, что означает понятие «святой». Можно ли быть святым в миру, или нужно обязательно уходить в монашество?

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Про монашество нам, безусловно, придется сегодня говорить, поскольку это самый яркий тип святости, когда человек не хочет жить, как все, он хочет жить иначе. Лучших из них называют земным ангелом и небесным человеком.

Само слово «святой», по-еврейски «кадош», означает «другой», «иной», ни с чем не смешанный, то есть не такой, как все. Когда Господь говорит: «Святы будьте, ибо Я свят есмь», — в переводе это звучит так: «Будьте другими. Не будьте такими, как привычно видеть, другими будьте».

Или Господь говорит: «Я освятил вас», — это означает «Я отделил вас». Святой — это отделенный. Например, святые дни — это дни, отделенные от общего потока дней. Святые места — это места, которые чем-то отличаются от других мест. Вот здесь можно жарить шашлык, здесь можно разбить палатку, здесь можно построить дом, а вот здесь место святое, здесь ничего нельзя делать, здесь можно только молиться.

Святые дни, святые места, святые имена, какие-то святые понятия — это нечто, выделяющееся из профанного. То есть святое противостоит профанному. Небесное и земное разделяются — это для земли, а вот это для неба. Грешное и праведное разделяются. И вот святое — оно противоположно профанному, обычному, бытовому, безгрешному.

Святому противостоит безгрешное, будничное, бытовое, обычное. То есть святой — это человек необычный. По сути, Господь говорит: «Не будьте обычными. Я — Бог ваш, Я не такой, как боги других народов. Я Бог Истинный, единственный настоящий. Я другой. Мне не нужны эти всякие изваяния, это не Мое, это не нужно Мне. Я иной, и вы будьте другими». Боги же иных народов чего-то хотят от людей, но помочь они не могут, об этом много пишется в Библии.

И в миру можно быть иным. Понятно, что может быть святой, например, Царство ей Небесное, доктор Лиза. Пожары, наводнения, военные конфликты — и она там, и она начинает там что-то делать, помогать и так далее. Понятно, что это другой человек.

Кто-то оканчивает мединститут, для того чтобы делать какие-то пластические операции, или высасывать лишний жир из человека, или делать из дяди тетю и заполучать миллионы долларов.

А кто-то идет в медицину, для того чтобы не иметь спокойной жизни, чтобы не деньги зарабатывать, а вынимать людей из пасти льва. Это другой доктор.

А вот другие, продавцы, например. Купля-продажа — это постоянный момент любой цивилизации. Вы когда-нибудь видели святых продавцов? Я бы хотел их увидеть. Это тот, кто говорит тебе сразу, заранее на твой вопрос, можно ли это купить: «Это не берите, это гнилое». — «А можно это?» — «Нет, лучше вот это».

Недавно я был на строительном рынке, ездил с рабочим по делам, и вот там мне попался такой продавец, который сказал: «Не берите это, пожалуйста, потом раскаетесь. Лучше возьмите это. Во-первых, оно дешевле, и оно лучше». Я смотрел на него с большим удивлением. Для меня было наслаждением покупать у этого человека.

Мы спросили у него, почему он так делает, и он ответил: «Вы потом еще раз ко мне придете, и это моя выгода. А если я вас обману, вы больше ко мне не придете, еще и другим скажете, чтобы у меня не покупали. Я лучше продам вам то, что нужно, предупрежу вас заранее о плохом товаре, все, что нужно, расскажу вам о нужном товаре, и еше скажу вам то, чего вы не знаете». Так я встретил святость среди продавцов. А ведь гораздо легче нагреть руки на обманутом покупателе.

Вот продается ведро клубники. Там на два пальца нормальная клубника, а ниже сплошная гниль. Продавец говорит: «Берите вместе с ведром, прекрасная клубника». Все думают, какой добрый продавец, прямо с ведром отдает. Ты приходишь домой и понимаешь, в чем дело, еще и ведро дырявое, никому не нужное. Святой человек — это тот, кто поступает по-другому.

Конечно, уходить никуда не нужно. У Иоанна Златоуста есть такая мысль: «Я хотел бы, чтобы никто не уходил из мира», — потому что люди, когда уходили из мира и становились монахами, убегали от грязи. Они убегали от ненависти, зависти, распрей, ссор, разврата и всего прочего. Они хотели жить с Богом и уходили из мира вон.

Златоуст говорит: «Я хочу, чтобы мы в миру жили так свято, чтобы никому не нужно было из мира убегать. Я хочу, чтобы не было монастырей, потому что в монастыри убегают именно от грязи. Сделайте так, чтобы грязи не было, чтобы в миру было так же свято, как в монастыре». Но это Златоуст, и это у него такая очень дерзновенная мысль.

В принципе, убегать не надо, но иногда приходится. Вот жаба попала в молоко, барахтается и сбивает сметану, и она будет барахтаться, пока по взбитой сметане не выберется из банки. И человек побарахтается-побарахтается в миру, а потом выпрыгивает из него, потому что он не может там дальше жить. Вот дилемма — мир будет все хуже, хуже и хуже, такова его динамика, а мы говорим о том, что он должен быть лучше, лучше и лучше.

Но я еще раз утверждаю, что поначалу уходить никуда не нужно. Нужно попробовать реализовать свои святые мечты на своем месте. А вот когда тебе нахлещут по щекам, когда тебя выгонят, когда ты обломаешься, что называется, по-настоящему, когда ты поймешь, что все, здесь дальше мечты не реализовать, вот тогда и нужно переселяться в другое место, может быть, и в монастырь.

Но изначально нужно бороться за святость здесь, причем, повторяю, и доктору, и водителю, и штукатуру, и продавцу. Святым может быть каждый человек.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Алина. Я из Москвы. Мне сейчас вспомнилась известная история Антония Великого, Макария Великого и других подвижников, когда Господь специально выводил подвижников из пустыни, показывая, что в миру есть люди, равные им по святости, а иногда и превосходящие их по святости.

У меня такой вопрос. Мне кажется, святость неминуемо сопряжена с аскезой, потому что, на мой взгляд, святой — это человек, который не только жил праведно, но и достиг определенного внутреннего состояния, именуемого чистотой сердца, благодаря верной духовной жизни.

Какая форма аскезы доступна нам, молодым христианам, живущим в мегаполисе в XXIвеке, учитывая, что вся литература по аскетике написана монахами первых веков? О духовном руководстве нам говорить не приходится, только потому, что батюшек на всех не хватает, и получается, что в самой важной битве своей жизни мы словно брошены посреди моря и сами должны доплыть до берега. Мы не знаем, где этот берег, и как к нему плыть. Вот какая форма аскезы доступна нам?

Прот. Андрей Ткачев: Спасибо. Смотрите, отчасти Вы ответили на свой вопрос предыдущей преамбулой к вопросу. Когда Макарий Великий и Антоний Великий ходили в Александрию, Антоний приходил к сапожнику, а Макарий— к двум замужним женщинам, двум сестрам. И, очевидно, у этих людей не было никакой особой аскезы.

Антоний Великий, например, жил выше человеческого естества. Когда к нему пришел Павел Препростый, он сказал ему: «Давай поедим, но сначала помолимся». Тот говорит: «Давай». Они прочитали 12 раз какой-то псалом. Антоний говорит: «Ну, теперь давай сядем есть».

Они сели, и Антоний говорит: «Давай еще помолимся». Встали, еще 12 раз прочитали псалом, и так Антоний делал с Павлом до ночи. Павел говорил: «Как ты, так и я». Потом они брали кусочек хлеба, размачивали в воде и ели. Антоний говорил: «Давай помолимся, давай не поспим, давай то-то, то-то».

Чем были знамениты женщины, к которым ходил Макарий? Они не сказали друг другу ни одного злого слова. Чем был известен сапожник? Он имел в себе помысел, что он хуже всех, и что спасутся все, кроме него.

Он смотрел на людей и думал: «Вот хороший человек, и вот хороший человек. Они, видимо, спасутся, и эти спасутся. Только я один плохой, хуже всех». Он жил с такой мыслью, молился Богу, работал и думал обо всех хорошо.

Вот какая аскеза нужна человеку в миру. Слово «аскео» — от греческого слова «упражняться». Аскеза может быть телесная, и аскеза может быть внутренняя, умственная. Вот в этих двух примерах люди были умственными аскетами, они упражняли свой ум в добрых помыслах.

Женщины упражнялись в том, чтобы не ругаться, а сапожник в том, чтобы не думать о себе высоко. Это была их аскеза. Телесным образом они не делали ничего такого, что делал Антоний, или Симеон, или Серафим.

Но нужна ли нам аскеза, и в какую меру она нужна? Я думаю, что аскеты существуют всегда и везде, только цели этой аскезы не для Бога. Например, накануне лета все фитнес-залы заманивают людей в свои недра, для того чтобы люди бегали на тренажерах и поднимали всякие железяки, ведь скоро лето, скоро нужно будет одеться в купальники и выйти на пляжи. Значит, нужно показать кубики пресса, нужно быть сексуальными.

Сегодня люди помешаны на сексуальности, и вот они бегают, прыгают, приседают, отжимаются, обливаются потом, и все для чего? Для того чтобы самец приобрел яркие перья, чтобы на него смотрели дамы, чтобы дама вышла в новом купальнике на пляж, и все самцы перевели взгляд на нее.

Ради этой сексуальности они месяцами потеют. Они и постятся, между прочим, на диетах сидят. Но аскеза это или нет? Ну, конечно, это аскеза, это упражнения. Но ради чего? Ради Бога? Помилуйте, ради какого Бога? Бог здесь даже на горизонте не появляется. Ну, и можно найти очень много таких аскетов.

А именно ради Господа аскеза — она почти отсутствует, встретить ее можно очень редко. Конечно, она нужна человеку, но начинать нужно с умственной аскезы, с доброго помысла. Когда человек, например, имеет в себе помысел, что нет людей хуже его, это тяжелый помысел, его очень тяжело носить в себе, потому что гораздо легче жить с мыслью, что он лучше всех.

Или, например, иметь в себе помысел о том, что нужно свой гнев брать за горло, и, как только он разгорается, душить его — это тяжелое занятие. И если у человека есть такое благое упражнение в духе, тогда ему будет полезно благое упражнение в теле — поклоны, голод, неядение, сухоядение, и так далее, и тому подобное.

Если же он в духе над собой не работает, но упражняется над собой телесно, то он, пожалуй, превращается в демона, потому что демон зол и самолюбив, не ест и не спит. И человек, если он будет в себе культивировать самолюбие, гордыню, но при этом он будет аскетичен, поджар, воздержан, сух, не будет ни есть, ни пить, и будет злится — ну, кто это? Демон, конечно.

Поэтому начинать аскезу нужно с головы, с духа. У апостола Павла так и говорится: «Обновление начинается с ума. Преобразуйтесь обновлением ума вашего, а уже потом упражняйте тело, для того чтобы не остаться без плода».

Почему люди так много болеют? Потому что они никак не хотят понести на себе добровольный аскетизм. Если вы будете как-то над собой упражняться, например, будете меньше есть, меньше лакомиться, меньше ублажать свою плоть, больше трудиться, это будет гарантией вашей безболезненной жизни.

Мир сегодня сильно болеет, а в том, что он болеет, не нужно никаких доказательств, просто нужно посмотреть, как много кругом клиник и аптек. И клиники, и больницы, и сбор денег на лечение, и как бы все кругом такое развитое, такое наукоемкое, а мы все болеем и болеем.

Когда я ходил в школу, у нас на уроках физкультуры не умирали, а сейчас регулярно за год бывает 10 таких случаев. Бегут кросс — ребенок падает мертвым. Плывут в бассейне — умирает в бассейне. В этом году была настоящая  катастрофа. Дети от минимальных, обычных физкультурных нагрузок умирали на уроках. Что это такое? Просто человек одряхлел.

Отсутствие аскетизма компенсируется болезнями. Не хочешь попоститься ради Христа Спасителя, значит, будешь глотать лекарства и запивать их водой или лежать на постели, с трудом переворачиваясь.

Аскетничать все равно будешь, только через болезни. Святые так и говорили, что люди будут спасаться скорбями и болезнями. Почему? Потому что Бог злой? Нет, потому что иначе они не могут, не хотят.

Они хотят жить в кайф, хотят жить для плоти. И Господь отнимает кайф через скорби, а от плоти счастье отнимает через болезни. Поэтому, чтобы быть здоровым, оказывается, нужно поститься и упражняться, то есть нужно чуть-чуть себя не любить, относиться к себе чуть-чуть жестче.

Аскет — это тот, кто себя не любит. Серафим Саровский носил какие-то кирпичи в сумке за плечами, когда у него уже была сломана спина, он опирался на палочку и был горбатым старичком. Когда его спросили, зачем он это делает, он ответил: «Томлю томлящего меня», — то есть сам себя преследую, сам себя гоню, не даю себе покоя».

Люди которые не имеют покоя, доживают до старости, а живущие в покое как-то очень быстро разваливаются на куски. Так что аскетизм начинается с головы, с обновления ума, иначе это очень опасное занятие. А потом, нужно к себе быть пожестче, и тогда будешь здоровее, и будешь дольше жить. Иначе Бог догонит тебе болезнями то, что ты не допостил, такой закон.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Надежда, я волонтер. У меня такой вопрос. Есть выражение, что на Руси проще найти святого, нежели праведного. Почему нам в рамках Церкви проще поститься, причащаться, ходить на богослужения, нежели любить ближнего, помогать ему, отдавать жизнь, как это делают солдаты? Вот недавно погиб Никита, защищая человека, совершенно ему незнакомого. Как же нам полюбить ближнего?

Прот. Андрей Ткачев: Кстати, этот парень, ефрейтор ГРУ, святой ведь человек. Как в Евангелии написано, так и есть. Оно ему было надо — кто-то кого-то бьет? Причем, судя по всему, наши пацаны сами были виноваты. Они зашли в паб — кругом полно кавказцев, и они что-то сказали о том, что полно здесь таких-то.

Их вытащили на улицу и начали, так сказать, трамбовать. И вот он шел мимо и ввязался. По сути, он спас этих ребят, потому что одного из них тоже ударили ножом. Видимо, они потом зарезали бы их обоих, а так зарезали его одного. Вот какие вещи совершаются на наших глазах.

Есть такая пословица, она в XIX веке часто повторялась в литературе, что на Руси простого, праведного, честного человека найти тяжелее, чем святого. То есть святых у нас много, а простых праведников мало. У нас как бы грехов тьма-тьмущая, и в этих грехах сияют бриллианты.

Вот такая картинка: темная ночь, только пули свистят по степи, и яркие звезды мерцают в этой темной ночи. Это святые. Фон ночи — это грешники, и по нему яркие святые.

А где праведники? Где простые нормальные люди? Знаете, есть три нормы поведения. Например, я даю тебе взаймы тысячу рублей, и ты возвращаешь мне тысячу рублей обратно через неделю. Это вот то, что в Адаме, так поступает Адам.

Я даю тебе взаймы тысячу рублей и говорю: «Не возвращай, Господь с тобой», — так поступает Христос. Я даю тебе тысячу рублей взаймы и говорю: «Вернешь через неделю две тысячи», — так поступает дьявол.

Так вот, в России средний план почти отсутствует. То есть у нас есть много тех, кто дает тысячу и требует две, и есть те, кто дает тысячу и говорит: «Забудь, не возвращай». То есть люди поступают либо по-бесовски, либо по Христовому, а середина вообще пропадает.

Эта широта души русской как бы заключается в том, что метание из края в край пролетает мимо простого человека. Или из святости в грех, или из греха в святость. А вот эта серединка — она как бы остается незамеченной. Именно это в русском характере непонятно иностранцам.

Но мы нуждаемся в выработке этого среднего звена. Безусловно, нам святые нужны. Как можно без святости? Без святости жизнь не мила. Это среднее звено праведности тоже нужно, и на этом нужно акцентировать внимание, потому что, кроме Таинств Церкви, таких как исповедь, причащение, соборование, венчание и так далее, существуют еще таинства, которых нет в катехизисе.

Например, есть таинство брата и таинство слова. Таинство слова — это когда вы любите Святое Писание, изучаете его, помните его, носите его в себе, размышляете о нем, когда оно вас истинно веселит, когда Библия для вас родная, когда она для вас, как писал Григорий Саввич Сковорода: «Невеста моя, ласточка моя, голубица моя».

Вот этого нам не хватает, потому что, если мы начнем читать Писание, Писание начнет нас менять. Оно будет заставлять нас прощать, помогать, оно будет стучаться в двери нашей совести, будет заставлять нас не только молиться, но еще и творить добродетели.

А таинство брата — это умение заметить в рядом стоящем человеке брата или сестру. Не так, что я пришел в храм помолиться, и мне все равно, кто стоит справа и слева, сзади и спереди от меня. Я помолился, поцеловал крест, вышел, и мне все равно, кто был рядом со мной. Но так поступают многие.

Правильно это или неправильно — судите сами. Но на каком-то этапе тебе нужно понять, что рядом с тобой человек, и не просто человек, а верующий так же, как и ты. И нужно обязательно знать тех, кто молится рядом с тобой, для того чтобы их жизнь была тебе известна и интересна. И чтобы твоя жизнь была кому-то так же известна и интересна, чтобы мы связывались через Христа братскими связями.

И вот существуют такие таинства — таинство брата и таинство слова, которых нет в катехизисе. Крещение, миропомазание, исповедь, причащение — это все понятно, это все хорошо, но есть еще вещи, без которых жить тяжело.

Вот все причащаются, и все друг на друга злятся. Все молятся — и никто никого не любит. Ну, что это такое? Допустим, все верят в Бога, но никто никому не помогает. И здесь возникает вопрос: «А вы точно верите?» — «Я верю, только для себя». — «А если верят, то, значит, и для других».

Нам все это нужно поднимать наверх, не нужно думать, что так должно быть всегда. Протопоп Аввакум говорил: «До нас положили, пусть лежит вовек». Я не согласен с этим. Говорят: «Мы, русские, всегда такие». Я с этим тоже не согласен. А чего это мы должны быть такими всегда?

Вы, конечно, знаете, что немцы — дисциплинированные люди. А знаете ли вы, что в XVIвеке, когда Лютер замутил весь этот протестантизм, эту машину, он говорил в своих проповедях, что немцы — самый ленивый, самый пьяный народ на свете. У него куча проповедей этому посвящена.

Он говорил: «Немец будет слушать твои проповеди только тогда, когда ты будешь рассказывать ему про водку и пиво. Других проповедей немец не слушает. Немец не любит работать, немец с утра пьяный, немец лентяй, немец вор». Это Лютер так говорил в XVIвеке, во времена нашего Ивана Грозного.

Что произошло с немцами, что они сегодня, как машины, ходят, работают, трудятся? То есть все же меняются народы? Меняются под воздействием каких-то нравственных усилий. Типология народа может меняться. Из бестолочей, из лентяев люди могут превратиться в трудолюбивых муравьишек.

Потом нужно будет им говорить: «Тпру, стой, стой, хватит работать, перестань». Человек не должен всю жизнь работать. Он же не машина, он должен петь, читать, отдыхать, смотреть на звезды.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Эдуард. Я программист. Хочу спросить вот о чем. Бывает так, что Господь терпит целый приход всего лишь из-за одного прихожанина или одного обычного рабочего в церкви. Что Вы об этом думаете?

Прот. Андрей Ткачев: Я уверен в этом. Любой приход — это такой сложный организм, в котором, по идее, самое святое происходит в алтаре. Там возносятся главные молитвы, там священник шепчется с Богом, умоляет Его о людях, оттуда выносятся Святые Таины.

Но, к сожалению, алтарь не всегда самая святая часть храма. Иногда самым святым в храме является какой-то уборщик храма, или пономарь, или звонарь.

В храме есть болевые точки. Это всегда лавка, где совершается купля-продажа, там вечно шу-шу-шу, шу-шу-шу, тугрики, пенязи звенят. Служба идет, а пенязи звенят, там свое кино. И обычно хор тоже болевая точка. Хористы у нас очень крученные и прошенные. Они понимают, что они очень важные, без них никуда, и они поют, а сами айфон листают.

Бывают и такие у нас хористы, которые: «Тебе поем, Тебе благословим», — а сами переписываются СМС-ками. Попробуй, проверь их на хоре, на клиросе. Священник не может этого сделать, он не может их проконтролировать, он же стоит в алтаре. Поэтому святым человеком в храме может оказаться совершенно неизвестный для нас человек.

Приведу пример. Есть город Переславль-Залесский недалеко от Москвы по Ярославской трассе. Где-то в XVвеке пришел в церковь Николая Чудотворца человек по имени Андрей и устроился там пономарем. Он пропономарил там всю жизнь, до самой старости и смерти.

Он подметал церковный двор, зимой отгребал снег, звонил в колокол, зажигал свечи, читал Шестопсалмие, сторожил храм, приносил просфоры, обметал храм от паутины, в общем, выполнял всю пономарскую работу.

Когда он умер, на шее у него нашли княжескую гривну как некий талисман и записку на груди, что он князь из князей смоленских, убежал из своего природного княжеского удела, чтобы не воевать с братьями за наследство.

Братья, когда начинали делить престол, как звери, сжирали друг друга поедом. Они и резали, и травили, и убивали, и этот кошмар у нас в истории был очень долго. Святые Борис и Глеб были убиты родным братом.

Андрей не хотел кусаться с братьями за это, он взял котомку, надел на себя простую одежду и пошел из Смоленска в Переславль-Залесский. Он отмахал пешочком немалое расстояние, пришел в храм и пробыл пономарем всю жизнь. Мощи его нетленные, это святой человек.

Иван Васильевич Грозный очень почитал его. Он видел в нем князя, который смирился до пономаря. Он приезжал в день памяти Андрея Переславского в Переславль, пономарил на службе, ходил со свечкой, раздувал кадило, как-то приобщался к этому образу. Вот вам святой пономарь. И святых свечниц, святых уборщиц, святых женщин, которые продают в лавке книжки и свечки, у нас может быть действительно немало.

Как-то давно, когда я только начинал священствовать, один священник, старше меня лет на 20, рассказал мне о храме, где я начинал свое служение: «Наш храм силен не алтарем. Он силен двумя-тремя святыми бабками, которые регулярно приходят в наш храм.

Наш храм силен несколькими святыми старухами, прошедшими войну, похоронившими мужей, воспитавшими внуков, день в день на больных ногах приходящими в храм утром и вечером, искренне молящимися Богу. Они ни с кем больше не разговаривают, живут на пенсию и приносят свой пенсионный рубль в церковную кружку. Эти старухи — это и есть самое святое, что есть в нашем храме, а уже потом все остальные — пономари, священники и так далее».

Помните, был такой случай, это касается Грузинской Церкви, когда какой-то паломник из Грузии пошел на Пасху в святой город Иерусалим. Он шел пешком, долго шел и пришел к пасхальным праздникам к Иерусалиму. Он подошел к воротам и почувствовал, что недостоин зайти в город, потому что он грешный человек. Взял три камня из-под стены Иерусалима у городских ворот, положил в карман и пошел обратно.

В это время, в Великую субботу, должно было быть схождение Благодатного огня. Огонь все никак не сходил, люди начали тревожиться. Патриарх молился, люди молились, все начали переживать. И было указание то ли от Царицы Небесной, то ли от Самого Господа: «Лучший из вас сейчас уходит из Иерусалима по такой-то дороге. Догоните его, верните, и все будет в порядке».

Догнали его и вернули обратно. Огонь сошел, и все было хорошо, Пасха. Нельзя, чтобы лучший уходил. Нужно, чтобы лучший оставался. Здесь лучшим был человек, который считал себя недостойным присутствовать на празднике.

Таких историй, очевидно, в нашей жизни довольно много, просто мы знаем далеко не все, мы очень мало знаем, но вот на этом и стоит Церковь — на неизвестной праведности.

Вопрос: Меня зовут Мария. Я специалист по рекламе. У меня такой вопрос: должен ли каждый человек стремиться именно к святости? Или же все-таки это стремление может перейти в тщеславие, или человек может надорваться в этом стремлении? Святость — не итог ли это получения каких-то поступков человека?

Прот. Андрей Ткачев: Прекрасно. Надорваться можно, в тщеславие впасть можно, конечно. Скорее всего, люди впадают в тщеславие и надрываются. Это очень похожие вещи. Надорваться можно, только если впадешь в тщеславие. Тщеславный берет на себя больше, чем может понести.

Есть же такая вещь как рассуждение, то есть добродетели требуют рассуждения, и обычно гордость берется за то, что не может поднять. И когда человек надламывается от трудов, видимо, он нес слишком много. Он взял больше, чем мог, чем было нужно, от гордости, конечно, взял, потому что хотел побыстрее стать святым.

Здесь есть одна парадоксальная штука — святость не знает о своей святости, и смирение не знает о своем смирении. То есть смирение никогда не скажет: «Какое я смиренное! Ты гляди, как у меня получилось». Смирение — оно удивляется, когда ему говорят: «Смирение — это ты». — «Кто?» — и смотрит, на кого показывают. «Ты». — «Я? Да перестаньте».

Смирение не знает этого о себе, и святость не знает этого о себе и знать не может. Природа святости такова, что она, излучаясь наружу, ничего не знает о себе внутри. Она не созерцает себя, не смотрит на себя.

Чем согрешил Денница — архангел, который превратился в дьявола? Он залюбовался собою. Он должен был любоваться Божией славой, он должен был изумляться Творцу, а он изумился тому, насколько он хорош. Он сам стал предметом собственного созерцания: «Ах, какой я!»

И когда девушка говорит: «Ах, какая я! Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду расскажи, кто на свете всех милее, всех румяней и белее?» — это вот и есть собственное созерцание. Святость никогда этим не занимается. Ей даже в голову это не приходит. Поэтому она не знает о себе, ее знают только снаружи. Ей Господь говорит: «Я знаю тебя, и помню тебя, и вижу тебя, и взвесил тебя, и нашел тебя такой или такой».

Конечно, существует опасность тщеславно рвануть на большие подвиги, по дороге поломаться и прийти в полную негодность. Большинство людей именно так драматично все это и переживают. То есть они берут разгон, бегут, потом устанут, остановятся и больше уже не бегут. Значит, есть что-то другое, что дает человеку возможность идти дальше, не останавливаться и не гордиться собой.

Возможно, это какое-то призвание, которое тянет человека, возможно, это такой настрой ума. Как, знаете, апостол Павел говорил: «Я забываю заднее и простираюсь в переднее, то есть стремлюсь достигнуть Христа и забываю, что было сзади». То есть не нужно заводить архив. У Пастернака есть такие строки:

Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

То есть человек, когда он великий, он действительно может составить архив своих великих дел и на досуге пересматривать их. «Вот мои великие подвиги 15 лет назад, вот мои великие подвиги 7 лет назад. Смотрите и вместе со мной удивляйтесь моим великим подвигам».

Конечно, это чушь с духовной точки зрения, и архив заводить не надо. То есть нужно забывать, оставлять и идти дальше. То, что сзади, нас не спасет. Кто-то из египетских святых сказал: «О будущем не тревожься, на прошлое не надейся, но воздерживай язык и чрево». То есть, мало ли что будет впереди, заранее не думай, но на прошлое не надейся.

«Я же в прошлом постился, молился, Псалтирь читал, к больным ходил, деньги раздавал». То есть, как говорят: «Душа, ешь, пей, веселись. Много собрала ты себе сокровищ на лета многа». Можно же собрать и духовных сокровищ, дескать, у меня за спиной куча духовных сокровищ. Впереди у меня все будет хорошо, потому что я живу на проценты от собранных сокровищ.

Это, видимо, ложное устроение. То есть нужно забыть все, что сзади, отдать все это в руки Господу и идти вперед, иначе может быть катастрофа. На пути вверх очень многие падают вниз. «Ах, ах, ах! Еще один упавший вниз на полпути вверх» — есть одна такая песенка. То есть люди лезли-лезли и упали вниз.

На иконе Иоанна Лествичника они, бедные, карабкаются вверх, и там эти черные злые какими-то крючьями стягивают их с лестницы. Один летит вверх тормашками, другой летит вверх тормашками. И вот мы читаем церковную историю — ушел из монастыря, снял с себя сан, трижды женился, запил, помер и так далее — за это эти черные крючьями стягивают людей с лестницы, ведущей вверх.

Это серьезная драма. Безусловно, здесь надо иметь страх Божий и не лезть выше себя. Как сказал премудрый Сирах: «Большего себя не ищи». И Тихон Задонский пишет: «Гордость берется за то, что ей не по силам, и ломается на этом, а ты делай маленькое».

Почему я и говорю, что нам нужен святой шофер, святой продавец, святой штукатур, святой сисадминщик, святой оператор, святой гример. Нужны святые люди. А мы думаем: «Ну, раз я живу в миру, то мне и грешить можно. Вот вам нельзя, вы христиане, а мне можно. А захочу быть святым — уйду в монастырь».

Ну, так это ложная тема, это совершенно ложная тема, потому что здесь живешь, здесь Родос, здесь прыгай. Кто-то говорил: «Когда я был на Родосе, я прыгал на 5 метров в длину». Ему сказали: «Здесь Родос, здесь прыгни». То есть не надо этого всего, ты вот тут покажи.

Так что надо сегодня, здесь и сейчас делать дела праведности и служить Богу на своем маленьком месте, чтобы попасть в число тех 7 тысяч, которых не знал Илия, но которых знал Сам Господь.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Юлия Калашникова, музыкант, музыкальный журналист. Я хочу немножко порассуждать. Вы все правильно говорили, но русский человек — он такой, то вверх, то вниз. Он может быть на работе одним, и он может даже молиться и стараться что-то делать хорошо, вот тот же продавец, но вне работы он совсем другой.

Он добрый, он, может быть, кормит бомжей, бездомных собак, собирает кошек и помогает в храме. И он не задумывается о том, где граница, кто он — святой?

Я сама такая, и вот вроде учишь детей музыке, а потом все это надоедает, потому что делаешь это за деньги. Ты думаешь, скорее бы все это закончилось. Потом, когда кто-то обращается с просьбой либо бесплатно позаниматься, либо бесплатно написать статью, я очень много пишу бесплатно. И что вот здесь получается?

Прот. Андрей Ткачев: Вы описали, на самом деле, не русского человека, а вообще обычного человека. Нет человека без добродетелей. То есть мы не можем найти в мире человека, в душе которого не загорались бы какие-то святые огоньки сострадания, жалости, какой-то жертвенности и так далее.

В то же время мы живем вот так, сикось-накось, и грех с добром так сильно перепутаны в человеке, как в сказке про Золушку перемешаны горох с пшеницей, и попробуй, разбери все это. Но хочется больше определенности.

Вопрос: Хочу просто добавить, что на работе его могут знать одним, а в обыкновенной жизни совсем другим. То есть как будто два разных человека в одном. И кто он — святой, или он пойдет в ад?

Прот. Андрей Ткачев: Да, совершенно верно. Поэтому нам нельзя брать на себя это право конечного осуждения. Знаете, одному человеку, который любил осуждать, явился Ангел и показал на того человека, которого он осуждал, и сказал: «Быстренько говори, куда его — в ад или в рай? Он сегодня будет умирать, поэтому говори.

Ты так любишь судить, что Бог поручил тебе определить его участь. Куда ему — в рай или в ад? Только имей в виду, если ты его запихнешь в рай, а он должен быть в аду, то ты будешь в аду вместо него, а если наоборот, то ты тоже лишишься рая. В общем, давай, быстро говори». И этот человек понял, насколько это тяжело — судить. Не надо нам судить, то есть это принадлежит не нам. Слава Богу, это не наше дело.

Например, человек работает в таком коллективе, где каждый за себя. На работе он носит маску, выполняет свои функциональные обязанности и не раскрывается в этом коллективе как человек. Его там, собственно, никто и не знает, и так проходят годы.

Представьте себе, Франц Кафка работал в какой-то нотариальной конторе ради куска хлеба. Всю жизнь он писал «в стол», то есть при жизни не издал ни одного романа. Люди, которые работали вместе с ним, приходили утром, поправляли усики, одевали налокотники, раскладывали пресс-папье, как Акакий Акакиевич, и начинали работать.

И рядом с ними работал Франц Кафка, этот молодой еврей, умерший в 35 лет. Если бы они узнали, что рядом с ними сидит величайший писатель, равный Борхесу или Маркесу, то они бы сильно удивились. А он и не думал раскрывать им свою душу, что он книжки пишет. Он жил этим втайне, а здесь он просто работал, и, наверное, это нормально.

Я думаю, что раскрываться можно только там, где раскрываться стоит, а в остальных местах зачем тебе распахиваться? Ты должен иметь в себе нечто сокровенное, и поэтому в церкви тебя знают одним, дома другим, где-то в других местах третьим. Я, в общем-то, здесь не вижу ничего неестественного.

Допустим, мы знаем грехи человека, но никто не знает его покаяния, никто не видит его слез. Мы знаем какие-то человеческие падения, но разве мы знаем, что происходит у него внутри? Поэтому здесь я соглашусь с Вами, с этой сложностью человеческой.

Но это хорошо, потому что все тоталитарные режимы стремятся свести человека к какой-то простой схеме, довести его до состояния какого-то винтика, шпунтика, чтобы он стоял на своем месте и выполнял свою нехитрую функцию.

А человек не может, он шире, выше, глубже, таинственней. Он никак не может быть винтиком и шпунтиком. Это хорошо, это мне нравится, потому что святость — она уникальная, она совершенно неподражаемая.

И когда, например, все начнут молиться, возникнет нужда в тех, кто будет молчать. Надо будет, чтобы появился какой-то молчальник, который вообще молчит. Вот сейчас, например, о Боге говорят мало, значит, нужно, чтобы было как можно больше людей, которые говорят о Боге. «О, вы, говорящие о Господе, не умолкайте». Потому что о Боге знают мало, и говорят о Нем мало. А говорить о Нем надо.

Но если представить себе вдруг, что о Боге начали говорить на каждом перекрестке, и все говорят о Нем и читают Библию, все проповедуют, тогда уже возникает нужда в другой святости. Нужно, чтобы кто-то помолчал. Тогда будет цениться уже не разговор о Боге, а молчание в Боге.

Когда, например, все такие расхристанные, растрепанные, с дырками на коленях, с прическами «я летела с самосвала», разукрашенные, как черти, тогда хочется остановиться глазом на аккуратном нормальном человеке, и он будет выглядеть действительно как святой. Когда он аккуратно одет, лицо умытое, то, по сравнению со всеми этими разукрашенными мартышками, он как святой.

Но когда нормальными будут вдруг все до одного, тогда нужно будет, чтобы появился кто-то, какой-то юродивый в лохмотьях, чтобы он выделялся на этом фоне, потому что нельзя, чтобы все были одинаковыми. И святые, как правило, так и делают. То есть когда все молятся, тут возникает какой-то юродивый, который ломает всем схемы.

Вот он и есть настоящий святой, он не дает всем привыкнуть к мысли, что мы правильные, мы хорошие, что святость не должна знать о себе. Так что человек парадоксален, интересен, неподражаем. В этом его ценность, он таким и должен остаться, чтобы ни одна тотальная система мира не причесала его под одну гребенку со всеми остальными.

Сейчас мы живем в системе нового тоталитаризма — либерального тоталитаризма, который ничем не лучше, чем социалистический или нацистский тоталитаризм, он тоже хочет уравнять всех. «Геем быть нормально, нормальным быть ненормально» — это проповедуется, и вот как раз святость должна сопротивляться этому, именно святость.

Вопрос: Меня зовут Тимофей, я православный волонтер. Скажите, как достичь святости простому человеку?

Прот. Андрей Ткачев: Давайте мы попробуем склеить некий собирательный образ, чего бы мы хотели от человека. Первое, о чем мы сегодня уже говорили, это некое совестливое и качественное исполнение своих повседневных служебных обязанностей. Вот чего я бы требовал в первую очередь от того человека, которого я соглашусь называть святым, если мы не говорим о столпниках, юродивых, о ком-то еще.

То есть, если ты аптекарь, или пирожник, или сапожник, или водитель трамвая, пожалуйста, будь максимально грамотен, аккуратен и четок, так, чтобы на тебя можно было положиться, чтоб с тобой можно было пойти в разведку. Вот первое, чего бы я хотел от святого мирянина.

Потом, мне кажется, что очень важный критерий — это семейственность. То есть нужно жить в некой общине, лучше всего это семья, конечно. Но не все могут иметь семью, даже те, кто хочет ее иметь. Поэтому нужно в любом случае жить в некой общине, например, в церковно-приходской общине, в какой-то группе людей по интересам, среди тех же волонтеров, кого-то еще.

То есть нужно реализовывать себя через других, через общество. Нельзя быть одиноко замкнутым, то есть это может быть, но тогда это будет монах. «Я один на свете, — думает монах, — есть только Господь мой, и я с Ним. Все остальное мне фиолетово. Я один, и Он один». Все, это монах.

А мирской святой человек — он должен быть вместе, в общине. И желательно, чтобы у него была семья, дети, куча забот, обязанностей, потому что ему нужно быть именно занятым разной круговертью, именно в ней он реализуется. Он должен любить молитвы и Писание, он должен быть боголюбцем, и боголюбие должно выражаться через любовь к молитве и к Писанию.

Вот и складывайте все вместе: хорошо делай работу, читай Слово Божие, живи в семье, дружи с другими. Конечно, в воскресенье будь в церкви и причащайся. Вот тебе и святой человек.

Потом ты ему скажешь: «Ты святой». Он скажет: «Отстань от меня. Я прекрасно знаю свои грехи. Я знаю, кто я такой, поэтому не рассказывай мне сказок. Скажи что-нибудь другое. О другом о чем-то поговорим». Так скажет святой человек. А какой-то чудик скажет: «Да, я святой».

Вот мы и сложили эти несколько компонентов праведности в миру. Вот, не дай Бог, у тебя сломалась машина, ты приехал на СТО, а тебя встретили, как будто ты Ангел с неба. С любовью встретили и говорят: «Сейчас все сделаем». И сделали недорого и хорошо.

У меня машина уже не ломается. Мне опять хочется туда заехать, но повода нет, чего я буду заезжать? Машина ездит. А заехать хочется, потому что люди хорошие.

Вот хорошо делай свое дело, люби Бога, читай слова Его, в воскресенье будь в храме, ну, и, конечно, имей семью, потому что семья — это школа святости.

Семья воспитывает трудолюбие, честность, трезвость и так далее. Она не дает человеку деградировать, не дает жить для себя. Семья заставляет жить для других, она ломает эгоизм, а эгоизм — это, собственно, есть становой хребет гордости, этого греха. Какая может быть семья у эгоиста? Эгоист, если семья у него даже и будет, он ее потеряет.

Не знаю, насколько мы приблизились к этой теме, но я бы, конечно, хотел, чтобы все святое в нашей жизни концентрировалось не только по монастырям и кафедральным соборам, чтобы святость присутствовала и в нашей повседневной жизни, и чтобы мы сталкивались с ней в магазинах, в поликлиниках, в парикмахерских, в торговых центрах.

Каждый раз мы будем удивляться: да неужели в XXIвеке за полчаса до конца света еще осталась какая-то святость в этом грешном мире? Мы будем каждый раз удивляться, но мы должны замечать ее, встречаться с ней и стремиться к ней, просто должны.

То есть надо жить по-другому, надо жить иначе, потому что святость — это иное, это другое. Когда встречаешь святого, то сразу понимаешь, что это другой человек, это какой-то другой.

Бывает, что человек хороший, прекрасный, лучше меня, лучше всех, кого я знаю. Но ты чувствуешь, что чего-то не хватает, какой-то изюминки, что человек хороший, но не святой. А когда встречаешься со святостью — это другое, это что-то другое. Ее нельзя определить. Вот это другое — это и есть настоящая жизнь.

Ну, что ж, надеюсь, что вам было интересно. Мне было интересно. Спасибо.