Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! Тема сегодняшней встречи у нас будет «Сладкое слово — свобода». Оно столь же насыщено толкованиями и разночтениями, как и слово «любовь» — истоптанное, ложно понятое, везде звучащее.

Это слово достойно того, чтобы взять его в цепкие руки и покрутить с разной стороны, разобраться, что мы имеем в виду, когда мы говорим это слово, и что вообще у нас в сознании происходит, когда мы оперируем этим термином. Свобода — это тема нашей передачи. Здравствуйте, друзья!

Итак, здесь очень много всего — «свобода». В евангельском смысле свобода нас интересует, потому что Евангельское слово — это рояль в кустах. Когда на улицах кричат о свободе, они, сами того не зная, оперируют евангельским понятием.

Кто когда говорил о свободе? Свобода Родины, например, от захватчиков — это была понятная вещь для античного мира. Свобода личности полностью отсутствовала в античном мире до пришествия Христа. Самым страшным наказанием было не четвертование, не отсечение головы, а остракизм, изгнание из общества.

Как и сегодня, если в Японии желают наказать какого-нибудь человека, его станок ставят на улицу, чтобы он работал один. Отвлеченный от коллектива, он, скорее, повесится, чем будет дальше жить.

То есть свобода личности — это чисто христианское понятие. «Я свободен, я свободен», — вот эти все удары макаки в грудь — это все кража евангельских текстов. Но кто об этом знает? Мы знаем. Мы будем об этом говорить.

Потом, политическая свобода, социальная, информационная — какая хочешь, семейная, гендерная, детская, взрослая. В общем, нам нужно покопаться в этом термине, для того чтобы мы не блукали, не блуждали, не ошибались, не грешили, в конце концов, и не погибали, в конце концов. И чтобы мы Божиими словами не оправдывали свое беззаконие.

Потому что слово «свобода» — это фиговый листочек на срамное место для большинства людей. Они этим красивым термином оправдывают свое безбожие и беззаконие свое. Мы этого делать не хотим, мы хотим, чтобы каждое слово употреблялось правильно.

Мудрый Конфуций сказал, что «если желаете исправить гниющий мир, дайте словам правильные названия». То есть термины должны соответствовать своему имени. Имя и термин, то есть правильное словоупотребление — это единственный залог исправления гниющей ситуации.

Вот мы сейчас будем копаться в тематике слова «свобода». Для чего? Чтобы нам не погибнуть.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Анна. Я врач, мама двоих детей. Вот у меня такой вопрос: очень часто неверующие люди обвиняют нас, православных, что мы —рабы Божии, и тем самым мы как бы лишены свободы, а они не хотят быть ничьими рабами. Так ли это, на самом деле? Вот как Вы поясните?

Прот. Андрей Ткачев: Да, есть такой упрек, он тиражированный. У них есть такой слоган, у этих новоязычников, что, дескать, «мой Бог меня рабом не называет».

Но термин «рабство» и «свобода» — он у апостола Павла ярче всего прописан, и там Павел говорит, что «вспомните те времена, когда вы были рабами нечистоты». То есть всякий творящий грех есть раб греха — так нам пишет Евангелие. И вот, когда Вы грешили, Вы были рабами греха. Ныне Павел говорит: «Освободившись от работы греху, вы поработились Богу, в святость».

Вообще слово «раб» — это не слово «невольник». Есть раб, есть невольник. Раб — это работающий, то есть, кому ты работаешь, на кого ты работаешь. Работаешь ты на авторитет компании, на личную прибыль — вот ты раб того, на кого работаешь.

То есть, на кого ты работаешь, тому ты и раб. На государство, на своего директора, на мамины прихоти, например, на свое будущее величие, на свой успех, то есть кому-то ты работаешь.

Так или иначе, твоя деятельность чему-то посвящена. И тот или то, чему посвящена твоя деятельность, это и есть твой работодатель, а ты — раб его. Это не невольник. То есть нужно разделить сразу два понятия — невольник и раб.

Мы — добровольные работники Господа Бога. Мы все пришла к Богу в зрелом возрасте. Кто из вас христианин с детства? О! Это я поспешил, это я уже старый. Просто уже выросли поколения христиан — христиане с детства, а я все еще застрял в своем детстве нехристианском, я думаю, что все такие.

А уже, да, вырастают поколения христиан. Слава Богу, слава Тебе, живущему на небесах! Значит, многие из вас знают, что такое христианское детство, что такое вечером с мамой помолиться, что такое в детстве пойти в церковь. Слава Богу! Я этого не знал.

Так вот, те, которые как я, они прекрасно понимают, что, когда я не знал Иисуса Христа, когда у меня не было покаянных слез, когда я не молился Богу ни о чем, я просто не знал, что Он есть, то я был раб определенных вещей. То есть я с удовольствием работал разным страстям.

Потом, когда Бог вошел в мою жизнь, или я пустил Его в свою жизнь, там уже, как хотите,называйте, я переоценил свою жизнь. Я начал выгонять из своей жизни некоторые вещи и пускать другие некоторые вещи. Я стал теперь работать для этих вещей.

Это все совершилось добровольно. Я не невольник, я добровольный работник Господа Бога, как и всякий верующий человек. Он добровольный работник Господа Бога. Нам ничего не приказано, нам предложено. Нас попросили, нам предложили.

У нас нет в Евангелии: «Я командую вам — равняйсь, смирно, пошли сюда». Он говорит: «Предлагаю вам, прошу вас, молю вас». Там это частые повторяющиеся слова. Это обращение к свободному человеку, поэтому Евангелие, собственно, это и есть родина свободы, оно уважает твое личное мнение.

Например, вся семья хочет вот так, а я хочу иначе, и Евангелие стоит на том, что ты поступай, как ты хочешь, это твоя жизнь. Семья, например, говорит: «Женись, — или там, —иди замуж», — а человек говорит: «Я хочу быть монахом».

Ему говорят: «Но ты еще слишком молод, чтобы такие вещи решать». А он говорит: «Нет, мне уже 22. Это уже не молодость. Если бы мне было 16 — это было бы, да. А я уже понимаю, чувствую, знаю все». На чьей стороне будет Евангелие? На твоей, а не на них, хотя их больше. И это семья.

А язычество этого не знает: «Наш род повелел вот так». Как язычник вырвется из рода, из племени, из семьи, из обычаев, из традиций — этого месива человеческих обычаев и законов? Никак. У язычника нет свободы от рода. Он полностью покорен обычаям своего племени.

Вот то племя, что за рекой — это уже его враги. У них другие обычаи. Он с ними воюеттолько потому, что они за рекой живут, и у них другое самоназвание. Вот это и есть рабство.

А Евангелие возвещает нам личную свободу. Оказывается, внутри тебя есть Жар-птица, не расправившая крылья. Она-то Богу и дорога. Не твоя нация, не твой народ, не твоя корпорация, не твоя футбольная команда. Ты важен, лично ты. Это и есть христианство.

Где нет личности, там нет христианства. А где личность есть, там возможность появляется личной веры в личного Бога. И мы — добровольные труженики у Господа Бога, отнюдь не рабы в смысле невольников, которые кайлом машут или кирпичи какие-нибудь обжигают. Нет, такого рабства у Бога нет.

Он предлагает нам: «Если кто хочет за Мной идти, возьми крест свой и иди за Мной». Слышите разговор Господа Бога с человеком? «Если кто хочет, делай то-то и иди туда-то. Не хочешь — не надо, ну, а хочешь — идем».

Откуда возникает вот эта путаница в терминах? От невежества — раз, и от ложного использования слов. То есть язычники наши нынешние — это ведь не язычники, это неоязычники. Язычники с мобильным телефоном на полноприводных машинах, язычники с телевизором, язычники с высшим образованием — какие же это язычники?

Они не язычники. Они шулеры и неоязычники, то есть неоязычник — это шулер. Они пользуются всей христианской терминологией, всеми благами современной цивилизации, выросшей из христианства, и только дурака валяют, изображают из себя — якобы мы Одину служим, якобы мы Сварога почитаем.

Это белиберда взрослых объевшихся дядек и тетек. Выкинь телефон, иди в лес, оденься в шкуры, рой землянку, скачи возле священного дуба. Я поверю лет через 5, если ты не выйдешь из леса, что ты действительно язычник настоящий. А до тех пор это просто баловство. А терминология у них христианская, на этом ловят людей.

Поэтому слово «раб» не имеет в себе смысла принудительной работы. Мы —добровольные труженики. Раб — это от слова «работа», и каждый человек работает на что-то или на кого-то. Тот, на кого он работает, и есть его незримый работодатель.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка! Меня зовут Андрей. Вы знаете, у меня в жизни была такая страница, когда той самой свободы я был лишен. И, Вы знаете, одним из главных таких глотков свежего воздуха, находясь там, помимо встреч с родственниками, вместе, точнее, со встречами, это было посещение храма, тюремного храма.

И, Вы знаете, там можно было… как бы посещение было свободное. И, если особо по сторонам не смотреть, что это одни мужики в одинаковой одежде, то иногда не понимаешь, где находишься.

И в течение многих лет, это все переваривая в себе, пришел к такому выводу, к такой формуле, что вот там жизнь с грехом — это такая тюрьма души, а вот здесь с Богом, это и в тюрьме свобода. Знаете, и такая бытует фраза: «Кто не был лишен свободы, тот не знает ее цены». Как бы в более широком таком плане, да, вот хотелось бы Ваше мнение услышать.

Прот. Андрей Ткачев: Да, я знаю, что, допустим, не нарушая закон, например армия —она дает переоценку очень многих вещей, причем таких элементарных, на которые ты не обращаешь внимания. Допустим, свободное время, скажем. В армии его по уставу — час или два. Ну, час перед отбоем, может быть, в течение суток два часа получается у молодого, по крайней мере, бойца, не у старослужащего. И вот ты оцениваешь это время очень дорого.

Что такое два часа на свободе? Они тягостно тянутся, быстрее бы прошли. А тут, когда у тебя только час остается, и надо еще подшиться и что-то почистить, это очень ценно. Допустим, хлеб. Кто из нас носил хлеб в кармане, как сокровище? Хлеб, сахар. В армии вечно до обеда хочешь есть, после обеда хочешь спать. Вот это вот сон, хлеб, час свободного времени.

Возвращается, например, парень из армии, застилает свою кровать. Мама приходит — ах! Обычно же она незастеленная лежит 4-5 дней, как встал, потом туда же и лег. Потом кровать отбита, как бы все нормально. Вот сержант Карацупа научил человека жизни.

Съел все, вымазал хлебом тарелку, все, понес, мыть не надо после. А раньше, там,поковырял, поковырял, отставил в сторону, пошел каким-то гамбургером зажевывать. То есть элементарные вещи даются человеку в несвободе, переоценка ценностей, поэтому это хорошая вещь.

Конечно, тюрьма — нехорошая вещь в любом случае, но и она тоже дает переоценку дружбы, верности, лишнего слова. Вот уж где лишнего слова не скажи и так далее. То есть там контролируешь себя, фильтруешь себя. Там нельзя есть под одеялом в одиночку — наживешь проблем, как нужно делиться.

То есть ты понимаешь самые элементарные вещи, когда ты попадаешь в эти экстремальные условия. Говорят, в море не плавал — Богу не молился. Есть такая архангелогородская поговорка: «Кто в море не ходил, тот Богу не маливался».

Я бы вообще, знаете, что сделал? Я бы всех девочек, начиная где-то с 9-10 класса школьного возраста, повел хотя бы раз в жизни на экскурсию в гинекологическую клинику.

Чтобы они послушали, как звенят инструменты в этой эмалированной посуде, как там какие-то крики раздаются, как там по стенке ходят беременные женщины, всякое такое, чтобы там плакаты на стенах почитали, посмотрели. Это им будет таким серьезным тормозом на пути романтичных отношений, чтобы случайно не залететь в 15 лет.

А пацанят я бы всех повел в тюрьму на экскурсию, чтобы они там послушали, как лязгает щеколда в камере, посмотрели, что едят люди. Например, прошли через зону контроля — дверь за спиной закрылась, здесь еще не открылась, потом открылась, чтобы эти все проволоки, эти солдатики все на вышках.

Потом выйдешь оттуда, часик походи, два часика. И потом ты выйдешь оттуда, сядешь в троллейбус и будешь совершенно счастлив. Думаешь: Боже, как хорошо!

Потом можно почитать перечень статей Уголовного кодекса. Мы же от тюрьмы в одном шаге все. Те, кто за рулем сидит, в шаге от тюрьмы, и те, кто бухгалтерами работают, в шаге от тюрьмы, мы все в шаге от тюрьмы.

Поэтому надо там побывать на экскурсии. Говорят: «От тюрьмы и сумы не зарекайся». Это очень важный такой комплектующий воспитательный элемент.

Я бы еще на завод повел бы всех, чтобы они видели вообще, как хлеб по транспортеру едет, как там формируются эти булки, пекутся. Или как в каком-нибудь кожевенном цеху, например, шкуры вырезаются для будущих заготовок для обуви.

Чтобы люди понимали хоть немножко, откуда все это берется вообще. Никто же ничего не понимает и понимать не хочет, думает, что весь мир для него создан, чтобы он балдел как бы ибесплатно наслаждался.

Завод — тоже тюрьма. Кто работал на заводе, тот знает — попробуй, опоздай. Раньше гудки гудели — надо всем проснуться и бежать уже. Уже надо быть всем не подходе. Еслигудок, а ты еще не на рабочем месте, значит, 5 лет тюрьмы, на самом деле.

Люди бежали на работу как стометровку. Третий гудок, ты не на рабочем месте — тюрьма тут же за нарушение рабочей дисциплины. Кто на заводе был, знает, что такое завод. Хоть глазом посмотрел, нос засунул, то он думает: «Елки зеленые! Так это мы в раю живем».

Да надо поработать человеку на заводе недельку, в тюрьму на экскурсию сходить, в монастыре пожить месяцок, так он будет вот какой человек! А там кругом несвобода.

В монастыре самый противный человек, знаете, кто? Это который побудчик, который будит всех. Он ходит с какой-то баламкалкой такой отвратительной — балам-балам, балам-балам, такая, что можно мертвых поднять. «Подъем! Подъем!»

Кстати, как и в армии тоже. Этот нехороший человек, который стоит на тумбочке: «Рота,подъем!» Это же ужас, хуже крика нет в жизни вообще.

То есть, да, там нет свободы, там нельзя нежиться, отдыхать, потягиваться. Там надо вскочить, как угорелый, и все — день начался. Несвобода — она делает человека человеком, вот это отсечение вольности, отсечение вольготности, сладости.

Конечно, печальный Ваш опыт никому не посоветуешь. Кому посоветуешь в тюрьму сесть? Но вот кто был в спортивных лагерях, спортивные сборы — это армия и тюрьма. Три тренировки в день, например.

У меня, там, друзья были, знакомые в детстве — борцы, и они летом… Мы все на море, а они все в спортивный лагерь. Три тренировки в день. Утром подъем, пробежка, позавтракали, растрясли немножко — тренировка. Потом помылись, переоделись, пообедали, чуть поспали, покемарили, потом вечером тренировка.

И так всю жизнь, так три месяца. Семь потов с тебя стекает, и ты там живешь. Да зачем оно мне надо? Кому это нужно все, да? А вот им было нужно. Так из них люди вырастают потом, а из нас ничего не вырастает потом, из этих всех расслабленных пассажиров.

А у меня друг есть один, скрипач. Если он 8 часов в день не играет каждый день, он через 3 дня теряет форму. 8 часов каждый день! Да с ума можно сойти. Иногда ему этого хочется, иногда он просто обязан. И так же пианисты, так же кларнетисты.

А как рождается искусство? Из какого великого труда рождаются Шопены, Глиэры, Чайковские и все остальные, Бахи, Моцарты и все остальное? Оно же из каторги рождается. Вот тебе и несвобода.

Так же берите и физиков, и химиков, и архитекторов, и монахов, и первопроходцев, и полярных исследователей. Мы бензином заправляемся, кто-то эту нефть разведал. А те, кто ее разведали, собственно, самые большие герои.

Они в кирзаках всю тайгу обходили, мошка их ела. Они там лет 30 ходили и нашли какое-то месторождение, и теперь мы все бензином заправляем свои машины.

А самый великий человек был не тот, кто качает, а кто нашел ее. Он всю жизнь угробил, чтобы по тайге ходить. Он не ел сладко, не спал на мягком, его мошки ели, он ходил по тайге. Он нашел — мы пользуемся.

А где бы мы были сами с вами, лентяи, если бы мы вот так вот: «Дайте мне бензинчика, дайте мне молочка». А коровку ты доил? А надо подоить корову хоть раз, чтоб ты знал, что ты пьешь, когда ты пьешь молоко. Надо и рыбку половить. Надо знать, что ты ешь вообще.

Если бы мы убивали каждое животное, из которого едим котлеты, мы были бы вегетарианцами все. Нам было бы страшно и жалко убивать этих телят, этих курей. Мы бы сразу перешли на веганское питание. Просто мы их не доим, не кормим, не убиваем, не освежевываем, и поэтому нам шашлык идет хорошо. А так не всем бы шел.

Все рождается в труде, и в боли, и в страдании. О какой свободе еще можно говорить? Такой вот: свобода для всех, свобода такая, свобода сякая. Кругом есть работа. А раз работа, значит, зависимость и ответственность. Раз ответственность и зависимость, значит, абсолютной свободы нет. Значит, она и не нужна. Значит, это просто обманка и приманка.

То есть крик об абсолютной свободе — это бесовский крик, потому что ее нет. И бес это знает лучше всех. Он кричит об этом, чтобы мы повелись на это: «Я свободен!» На Болотную вы ходили? «Да здравствует свобода!» Завтра жрать будет нечего, и будете друг друга убивать за бутерброд с сыром, уже кричать не будете.

А чего же сегодня кричали? Ума не хватало понять, расшифровать ситуацию, как бы разложить ее? Все же умные вроде. Ну, просчитай на 4 шага вперед и пойми, что завтра будет совсем худо.

Поэтому «свобода» — очень опасное слово в арсенале лукавого врага. У рогатого свобода имеет особое таранобитное свойство. Он лупит как бы дырки в стенах словом «свобода», потому что люди глупые. А дьявол хитрый. А свобода — опасный термин. Вот до чего мы договорились.

Дорогие друзья! Мы говорим о свободе сегодня. Как всегда, мы, начиная за здравие, заканчиваем за упокой, или наоборот. В общем, всегда разговор открывает неожиданные грани в любой теме, которую мы дерзнули затронуть. Сегодня такие грани сияют в отношении свободы.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Ольга. Родилась в Туле, живу в Москве. Многодетная мама. У меня созрел такой вопрос: как определить, что мой выбор — он свободен, что это именно мой выбор, а не то, что из меня сделало общество, и я считаю своим выбором?

Вот как определить эту свою божественную стезю, на которой мне нужно находиться, на которой мне нужно быть?

Прот. Андрей Ткачев: Вы правы. Значит, это нужно снять с человека все, так сказать,помогающие и запрещающие факторы. Например, было время, когда, допустим, в Советском Союзе было очень престижным иметь высшее образование.

«Как, ты без высшего образования? Ну, как же?» И многие шли, всякие эти инженеры, туда, сюда, за высшим образованием, и не потому, что они реально хотели иметь высшее образование и были к этому способны, а потому, что был некий диктат общества.

Говорят: «Ты должен стать человеком», — это тогда так называлось. А это что значит? Ты должен получить высшее образование, ну, плюс, какие-то статусные вещи.

Для женщин, например, говорили: «Ну, когда же ты родишь ребенка?» Она говорит: «А меня замуж никто не берет». — «Ну, роди для себя от кого-то, ну, стань же ты человеком». Даже был мультик такой: «Баранкин, будь человеком!» То есть это диктат.

Есть многие люди с высшим образованием, которым оно не нужно в принципе. Оно им не нужно. Они его не любят, не желают, не хотели, не стремились, у них нет дарований к этому. Или, может быть, они есть, но не было желания получать всего этого. И был диктат общества, родительский диктат, и они шли.

Насколько это было личным? Оно было, конечно, личным, но, если бы не было этого мощного идеологического посыла, эти все зерна бы не просыпались.

Вот сегодня уже другая ситуация. Конечно, очень трудно отследить, как вот по рейтингам, скажем, поступление в вузы. Сейчас же многие бьют тревогу, умные люди говорят, что, например, неадекватно огромный перебор на соискателей высшего образования в области, например, менеджмента или финансового сектора.

И в то же время очень мало людей, например, идет на теоретическую физику, например, на математику, на конструкторские вещи, там, где надо будет реально работать башкой и реально крутить гайки руками, потому что нет культа науки, а есть культ денег.

Как бы хочется встроиться в некую такую среду, в которой ты будешь рулить, подписывать бумаги и пропускать через себя денежные потоки. Вот как бы есть такая парадигма.

Насколько свободен этот выбор людей? Конечно, несвободен. Он сформирован телевизором и общественным лизоблюдством, примитивизмом общественного мышления. Раз деньги — это идол, раз деньги — это бог, значит, жрецы этого бога — это финансисты. Значит,хочу быть жрецом истинного бога.

Истинный бог — это бабки. Значит, я буду его жрецом, то есть банкиром, финансовым менеджером, каким-нибудь брокером, финансовым аналитиком. И все ломанулись туда. А у них нет для этого ни математического ума, ни интуиции, ни исторических знаний.

Там очень много нужно знать, понимать. Всегда этих людей должно быть мало. Так что диктат в выборе профессии, диктат в рождении детей, диктат в выборе…

Слушайте, одежду свою мы выбираем лично или под диктатом? Кто бы когда надел на себя драные джинсы в обозримом прошлом? Какая уважающая себя женщина вышла бы на улицу с дыркой на попе и с дыркой на колене еще каких-нибудь несчастных сколько-то лет назад? Никогда. Она говорит: «Убейте меня, расстреляйте меня, не знаю, сделайте… отрежьте мне ухо, но я в этом не выйду. Я что — нищая?»

А сегодня они выходят в этих дрантьях, в лохмотьях в этих, с таким видом, как будто они одеты в бриллианты. И нормально, ходят как бы и довольны.

А попробуй скажи: «Женщина, Вы такая красивая! Это же стыдно», — она тебе так расскажет, кто ты есть на свете, что ты забудешь вообще, как ты здесь оказался, и пожалеешь много раз, зачем ты ее тронул.

А разве она свободна в этом? Никто никогда не одевался в тряпки без нужды. Ну, когда ты голый, то ты берешь на себя чучело с огорода, одеваешься в него, чтобы стыд прикрыть. Но это вынужденная мера. Но никогда никто добровольно не одевался в тряпье, считая себя красивым.

Ведь это навязанная вещь. Как успешно навязана! То есть человеку прямо антиэстетическую вещь навязали в качестве стандарта. Он согласился, и он говорит, что он свободен.

Красивая мадам, которая еще 10 лет назад, например, ходила только в длинных платьях, ходит в тряпье драном, ну, в брендовом драном тряпье. Оно еще стоит дорого, дырки стоят дорого, оказывается. Это тоже такое ноу-хау финансовое. Эта дырка, оказывается, стоит дороже, чем нормальные штаны.

И она считает, что она свободна. Говорит: «Да я свободный человек». Она чистый раб примитивной моды, просто ее, как куклу, одели в то, что модно. И она при этом абсолютно уверена, что она — свободный человек.

Попробуйте, скажите, что «ты просто… ну, ты просто… ты просто, слушай…» Она: «Нет, я свободный человек, я свободна. А вот вы там, в церкви, вы все рабы». Понимаете? О чем с ней дальше говорить? Ни о чем. Говорит: «Мадам, здравствуйте, до свидания. Все. Вы прекрасно выглядите. Позвольте откланяться, разрешите удалиться. Я все понял, да».

Так что насколько свободен человек? Ну, примитивнейшая вещь — эта мода, примитивнейшая вещь манипуляции сознанием, пример примитивнейший. То есть мы надеваем то, что нам подсказали с телевизора или из какого-то журнала, и то, что уже до нас надели другие.

Представьте себе, например, американскую моду 30-х годов, эпоха джаза, например эпоха Фицджеральд. Кукольные такие причесочки на женщинах, такие недлинные, короткие волосы, такие с этими такими…

Какая-то мушка страсти, такие приталенные платьишки, такие высокие каблуки, черное обычно все, длинная папироса в мундштуке и маленькая сумочка. И такие фокстротно-джазовые… поведение такое.

Если ты сейчас так оденешься, тебе скажут, что ты больная. Ты или на карнавал идешь, или ты больная, потому что так сейчас не ходят, это же стыдно. Почему стыдно? Потому что ходят вот так сейчас. То есть это свобода или нет? Это свободное решение — так одеваться, или это навязанное решение? Ну, конечно, навязанное, ну, очевидно, навязанное.

Кто после этого из людей, следящих за модой, дерзнет себя назвать свободным человеком, если у них есть совесть и ум? Как ты можешь называть себя свободным, если ты следуешь по моде? Это же навязанное решение.

Вопрос: А вот те, кто эту моду задает, необязательно в одежде, они свободны?

Прот. Андрей Ткачев: Нет, конечно. У них есть свои командиры, свои хозяева. Там есть князь мира сего, который делает какие-то свои вещи при помощи мягкой силы, при помощи самых невинных вещей. При помощи каких-то, там, музыкальных инъекций, поведенческих, бихевиористских инъекций.

То есть как бы засылается какой-то посыл: теперь модно вести себя так, теперь модно вот так говорить, так одеваться, отдыхать вот там, например, модно делать вот это.

Во Франции была мода на сифилис даже. Было модным иметь провалившийся от сифилиса нос в некоторых кругах. То есть это говорило о человеке как об известном любовнике. Ну, конечно, тут знаки налицо. То есть модным может быть все, что хочешь.

То есть дьявол может приучить людей признать за красивое, за достойное, за эксклюзивное любую гадость. И люди примут это и будут с пеной у рта кричать, что они свободны. А когда ты им говоришь: «Нет-нет, нет, у нас другое понимание слова, понимание другое…»

Говорят: «Познайте истину, и истина сделает вас свободным». Прочтите Евангелие — вам сразу захочется переодеться. То есть человек, например, допустим, расфуфыренный, раскрашенный, одетый в дырки, прочитавший Евангелие, сразу захочет умыться и переодеться.

Первая его реакция — это будет надеть домашний халат, умыть лицо и как-то так привести себя в божеский вид. Да, ему даже снаружи захочется быть другим. Если он на пляже прочитает Евангелие, ему захочется надеть халат или накрыться полотенцем, потому что сразу первичная реакция — они сразу проявят как бы вот это живое чувство.

Свобода — она очень требовательная. Вообще, например, свобода предполагается нашим Уголовным кодексом, потому что, если, например, человек несвободен, то он неподсуден. «Меня нельзя судить, потому что так звезды сошлись — я не мог не украсть».

Ну, представьте, если бы наши кодексы предполагали, например, могучее влияние звезд на человека. Слава Богу, такого нет. А если бы? Сказал бы… Заслушивается астролог. «Составив личный гороскоп данного преступника, я пришел к выводу, что он не мог не убить, потому что Овен был в созвездии Козерога, его душа была подвержена влиянию Луны, он взял, пошел и убил».

Суд удаляется на совещание. Признали невиновным человека, потому что он не мог. Как маленький человек может большим звездам сопротивляться? Иди, гуляй. Все.

У нас не так. Мы считаем, что мы выше звезд. То есть наш Уголовный кодекс считает, что мы выше всей астрологии. Почему? Потому что мы христиане.

Если бы мы были язычники, у нас бы на суде заслушивали астрологов. «Скажите, как там звезды сошлись?» — «Вот так». — «А, тогда его не нужно судить, он не виноват». А если он вопреки звездам пошел, значит, тогда точно виноват.

Так бы было, если бы мы были, например, зороастрийцами. Но мы христиане, мы знаем, что человек свободен в совести своей, и он может не согрешить, если захочет. И это тайной нитью присутствует в нашем Уголовном, Процессуальном, Гражданском кодексе.

Мы потому только и можем судить человека, что он умен, сознателен и свободен. А кто нам об этом сказал? Евангелие. Он скажет: «А я смотрел такое кино, в котором убивали, убивали, убивали. А я сам убить хотел, например, то есть на меня кино повлияло».

А мы ему скажем: «Нет, нет, нет. Кино, конечно, вращает мозгами людскими, оно мотивирует их в поступках, но ты выше кино. У тебя есть совесть, у тебя есть разум. Ты не имеешь права поддаваться этим влияниям».

Вопрос: А когда человек поступает вопреки тому, что принято обществом, например, не знаю, ушел в лес жить, он стал свободнее?

Прот. Андрей Ткачев: Конечно. Вообще я вам должен сказать, что тема свободы — она логически вызывает из небытия тему несвободы. То есть, скажем, что мы ассоциируем с несвободой? Зависимости. То есть давайте перечислим, от чего ты зависим, от чего ты загрустишь, если у тебя это забрать.

Например, вай-фай заберите у человека — он начнет психовать, как будто он на сковородке сидит. Первый вопрос любого человека, приходящего на ресепшн в отель или в ресторан к официанту — номер вай-фая. Не меню даже.

Мальчик девочку приглашает в кафе. Они садятся за столик, приглашают официанта. «Номер вай-фая, пожалуйста. Теперь, пожалуйста, меню. Ты что будешь?» — «Я буду это». —«А ты что будешь?» — «Я буду это. Вот это, пожалуйста».

Ну, официант говорит: «Хорошо». Он ушел, а они… Это здоровые люди? Они свободные, они независимые абсолютно? Заберите вай-фай у современного психа — он сразу начнет дергаться.

Ваша свобода проверяется очень легко: сколько вы можете прожить без телевизора, без интернета, без мобильного телефона? Купите себе мобильный телефон, которым орехи колют. Там только 4 функции — отправить звонок, принять звонок, отправить СМС, принять СМС. Все.

У евреев такие телефоны уже есть, называются «кошерный телефон», телефон, чтобы звонить. У арабов уже есть такие телефоны. Вот купите себе такой телефон, и будет видно, вы здоровый или вы больной.

А когда стоит очередь за новым телефоном с вечера до утра, это здоровые люди? Это свободные люди? Скажите им всем: «Вы — рабы китайской цацки. Там за стеклом китайские цацки, а вы их рабы. Они очень дорого стоят. Если бы вы эти деньги отдали бедным, вы были бы в раю. А так вы будете в аду вместе с китайскими цацками».

Сказали и убегайте, потому что они вас убьют, потому что они уверены, что они свободны, а на самом деле, они рабы китайской цацки. И все, и больше ничего. Разговор о свободе очень опасен в мире несвободных людей.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Надежда. Я специалист в банковской сфере. Не помню, кто из известных сказал, что «откажитесь от всего, и вы будете свободны». Если под словом «все» понять зависимость, нашу греховную сущность человека, то, получается, свободный человек — это святой человек?

Прот. Андрей Ткачев: Зачем Диоген в бочке жил? Бочек, на самом деле, тогда не было, вот таких вот наших бочек с деревянными досками, сжатыми металлическими кругами, то, что в нашем понятии бочка с капустой, например, кислой, или бочка с вином. Таких бочек не было.

Были гончарные огромные сосуды для масла, скажем, для сыпучих веществ. Вот в одном таком гончарном огромном сосуде Диоген и жил. У него была только кружка. Он черпал воду из какого-то источника и пил.

Однажды он увидел, как какой-то мальчик пьет из ладошки. Он не знал, что так можно пить. Он тут же разбил свою кружку. То есть его цель была — минимально пользоваться вещественными всякими делами. Чем меньше у тебя есть, тем более ты свободен. Он, правда, доходил до крайности в этом деле, но он демонстрировал людям, что «вы гонитесь за лишним».

Это сегодня тоже полезный пример, потому что, скажем, если человек берет долг, кредит берет, чтобы купить новую модель гаджета, ну, это просто, пардон, глупый человек. Он берет кредит, чтобы взять ненужное. То есть он лишает себя нужного и попадает в долговое рабство, пусть даже небольшое, для того чтобы обрести ненужную вещь.

Как говорил Герман в «Пиковой даме»? «Я не могу тратить необходимое на возможное от приобретения излишнего». Слышите, какая формула свободного человека?

Почему я, например, не играю в карты или в рулетку? Потому что, ставя на кон какую-то сумму денег, я трачу необходимое мне в надежде на возможный выигрыш избыточного. Говорит: «Мне не нужно избыточное, но и нужное я не буду тратить на чепуху». Понимаете?

Богатым называется не тот, у кого много есть, а тот, кому хватает. Он и есть богатый. То есть, если богатому не хватает, то он бедный. Он находится в тревоге, в жажде погони, в поиске, ну, в общем, у него нет мира.

А что же это за такое богатство, если мира нет? Богатство как раз в том и состоит, чтобы мне был некий комфорт и спокойствие. А если богатому хочется больше, значит, он беден. Если у бедного хватает, значит, он богат. Поэтому это психологическое состояние.

И, конечно же, у англичан есть пословица, что бедный, как святой — ничего не боится. То есть бедному не страшен дефолт, падение курсов, котировок всяких.

Помните, допустим, кризисные вещи? Кому хуже всего? Богатым людям, которые вложили в этот бизнес миллион долларов, в этот бизнес миллион долларов. Вдруг — бах, обвал. И мы что?

Обычно мы в это время читаем: «Застрелился, повесился, спрыгнул с крыши, отравился, исчез, ушел из семьи в неизвестном направлении». Это они, бедняги, страдают. Мы не радуемся, но им хуже всех в это время.

Есть такой кризисный анекдот, когда стоит человек без определенного места жительства и ковыряется в каком-то мусорнике. Вдруг останавливается мужик в таком дорогом пальто и говорит мужику этому: «Как тебя зовут?» Он говорит: «Коля».

Он говорит: «Я вот, Коля, на тебя смотрел, ты тут роешься каждый день, а я мимо езжу. Я вот думаю, все-таки ты, Коля, очень хороший человек». Он говорит: «Какой же я хороший человек? Я же просто ноль». —  «Ты, — говорит, — Коля, ноль, а вот я — минус пять лимонов».

И в это время ему хуже, чем Коле, да. В это время Коля — самый свободный человек. Коля говорит: «А что случилось?» А он: «Что, телевизора, что ли, нет?» Он говорит: «Нет. Откуда? У меня и дома нет, у меня вообще ничего нет». — «Кризис, Коля, мы все обеднели».Ну, кроме Коли, все.

И в это время Коля вдруг говорит: «Господи Иисусе, так это что, я тоже счастливый? Вы будете стреляться, резать вены, садиться в психиатрический дом, из страны бежать, уходить от закона, прятаться от кредиторов — у вас начнется ад. А мой ад — оказывается, это даже не ад».

Бездомность учит наличию Бога лучше всего. Старец Паисий когда-то говорил, когда он жил на горе Синай, в монастыре синайском великомученицы Екатерины, там, наверху, нет ничего. Скалы, такие горы Египетские, там, где Моисей ходил.

Несколько семей бедуинских живут этим монастырем из поколения в поколение. Они возят наверх туда воду, еду, туристов, сверху вниз спускают этих туристов. Они этим живут, это их жизнь. А там, наверху, молятся греческие монахи.

И вот он говорит, рассказывает: «Когда я был в монастыре Святой Екатерины, нас, как всегда, обслуживали бедуины. Они были ужасно бедные и ужасно веселые».

Если у них была пригоршня листового чая, черного чая, например, и пригоршня сахара, они могли плясать целый час от радости, что у них есть чай и сахар. Потом они этот чай заваривали, потом они его пили, опять плясали. Короче, у них была радость на весь день, если был чай и сахар.

«Потом, — говорит, — евреи, — и там старец добавляет, — ох, уж эти евреи, они решили как-то приблизить их к цивилизации, решили построить им домики небольшие, такие коттеджики небольшие, в пустыне.

А потом решили подарить им автомобили, свои, поезженные. Ну, чтобы их не утилизировать, не ломать, не прессовать их в металлолом, они решили каждой бедуинской семье подарить по автомобилю уже с каким-то пробегом.

«Теперь, — говорит, — бедуины живут в отдельных домиках, во дворе у каждого бедуина стоит поломанный автомобиль, и у них нет никакой радости». Их приобщили к цивилизации таким образом.

Дали им спутниковую антенну, телевизор, домик, какой-то кран с водой, поломанную машину во двор. Все, радость кончилась, начались заботы, как ее ремонтировать, где ее заправить, где заработать.

Все, радости нет. Как у нас, радости нет. У нас забита, полна коробочка: где взять денег, где заплатить за это, куда прийти, взять справку, потом еще не забыть взять справку, что нужна справка, и потом еще раз заплатить за эту справку.

Вот мы бегаем. Где радость у людей? Нет ее. Но скажите попробуйте человеку, что цивилизация наша — это паскудное рабство, пошлое, наглое рабство, которое имеет наглость называть себя царством свободы. Проблемы на каждом шагу, бумажные проблемы. Цепи на наших руках сделаны из бумаги. У нас кандалы из бумаги на всех нас висят.

И это цивилизация, которая поработила нас полностью, она же говорит: «Мы свободны».И те, кто порабощен этой цивилизацией, говорят: «Да, мы свободны», — а сами без гаджета полчаса жить не могут. Только мы, христиане, имеем наглость, смелую наглость говорить, что свободные мы, но мы живем в рабском мире и тоже отчасти рабы этого мира.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Ольга, косметолог-визажист. Хотела задать Вам вопрос— свобода воспитания детей. Сейчас говорят о том, что нужно давать свободу детям, чтобы они росли творческой личностью, не запрещать.

Прот. Андрей Ткачев: Вы знаете, что культура и цивилизация возникают там, где есть слово «нельзя»? Например, культура вождения — она есть только там, безопасность и культура вождения есть только там, где есть исполняемые запреты. Нельзя пересекать двойную сплошную, нельзя ускоряться на зебре, нельзя садиться за руль пьяным, нельзя проезжать на красный, нельзя…

Все правила нашего вождения — это нельзя, нельзя, нельзя, нельзя. Там, где они исполняются, там люди не поломанные, живые и ходят на своих ногах. Там, где эти правила не исполняются, там, где слово «нельзя» нагло пренебрегается, там люди ездят на колясках и раньше времени ложатся в гроб. И там много-много поломанной техники по обочинам стоит.

Там, где есть «нельзя», там вырастают люди. Там, где слова «нельзя» нет, там вырастают чертята. Меня однажды пригласили… Давно это было, это уже лет 20 назад было, провести урок Закона Божьего в детском садике, в группе, которая воспитывается по какой-то новой системе, там, где никому ничего не запрещают.

И там у них посреди этой аудитории батут, а по стенам шведские стенки. И вот они, как обезьяны, скачут со шведских стенок на батут, с батута на шведскую стенку. Причем они не знают слова «нельзя», «стоп», «тихо, дети», «внимание, сели, сели и послушали». Нет, они вообще совершенно неуправляемые. Они скачут, как обезьяны, по этому вольеру.

Говорят: «А Вы рассказывайте им, рассказывайте, а те пусть будут слушать». Говорю: «Как? Вот так вот, да?» Я сказал: «Спасибо, я кое-что понял для себя», — и ушел. Очень сложную смесь чувств в себе ощущаю.

Вот, например, недавно стою на пропуске, на контроле паспортном, при улете, при прилете — неважно. И стоит мама с ребенком, и с ней один шкарапет, который уже говорить может, но ведет себя, как юла. То есть слово «встань», или «потерпи», или «помолчи» — это вообще слова на другом языке, он их не понимает.

Вот это вот существо благословенное — оно умеет взбудоражить весь зал ожидания, всех людей, сколько их там есть. Они все смотрят на него, потому что он достал всех.

Ну, никто не вынужден как бы умиляться вашими детьми. Знаете, есть такое ложное умиление, когда идет мамочка, и все: «Усю-сюси, уси-пуси». Да никто не обязан умиляться твоими детьми, но у всех есть право не устать от твоего ребенка.

Если, например, почему-то в вагоне метро или троллейбуса едет одна мама с одним разбалованным ребенком, мы не обязаны умиляться: «Ах ты, какой хорошенький!» Это не моя обязанность. Но твоя обязанность, чтобы я от него не устал.

Это твой ребенок. Почему он орет так, что мы все затыкаем уши, или он скачет по креслам, а ты не можешь его успокоить? Почему ты не возьмешь его за шиворот, не встряхнешь, не поставишь на место? Не умеешь.

Она пытается с ним разговаривать. «Ты понимаешь, — говорит, — понимаешь, Дионисий, понимаешь, Денечка, надо вот…» Она пытается ему объяснять в духе современной психологии. Она трехлетнему эгоисту, разбалованному до края уже, она ему объясняет: «Ты понимаешь, кругом же люди, ты так громко кричишь. Понимаешь, люди же кругом».

Ну, что это за глупость? Ну, кто вам внушил, что можно объяснять что-либо? Крокодилу объясните, который ест, там, что-то, что он поймал, какого-нибудь козленка или ягненка.

Он его ест, объясните ему сейчас вот: «Ну, как-то, знаешь, как-то некрасиво… Ты ешь, берешь и ешь просто. Ему больно, наверное». Вот объясните ему.

Вот то же самое объяснять эгоистам, этим 3-4-5-летним эгоистам, которых мы же сами разбаловали уже в край. Он тебя будет бить в 15 лет. Когда ему будет 15, а тебе будет, скажем, 45, он тебя просто будет бить наотмашь.

И ты будешь звонить в милицию, будешь к психологам обращаться. «Ну, как же так? Он же был такой хороший! Я же помню его, я же его сисей кормила. Он же любил мамочку, он же целовал меня на ночь».

А по нему уже видно, что он будет веревки вить из них всех. Он, пока я здесь стою полчаса с ним, он уже из меня веревки вьет. А я не нанимался, понимаешь, чтобы он мучил мозги мои уставшие. Поэтому я первый, № 1, враг свободного воспитания.

В семьях, где нет слова «нельзя», говорят: «Я тебе запрещаю», — а он в истерику. А его за ухо подняли, дали ему под задницу, он успокоился. Все. «Купи мне это! — в магазинах видели? — Купи мне это!»

Говорят: «Нельзя сейчас, Васенька, ну, нельзя. Мы спешим, спешим, ты знаешь, у нас еще маленький в колясочке». Васенька на пол, ножками сучит, как тараканчик, и устраивает, понимаешь, истерику, фейерверк такой. А взять Васеньку за шивороточек, как бы напомнить Васеньке, где у него попочка — нет, не пробовали?

Я враг № 1 свободного воспитания. Чертей повоспитывают, а нам потом жить с этими чертями, по улицам ходить. Они в 15 лет, когда в стайку собьются, любого здорового мужика с ног свалят.

Вот у меня один товарищ, таксист, говорит: «Площадка детская, пить, курить нельзя. Стоят малолетки, 15-16 лет, курят, пьют». Он говорит: «Ребята, нельзя здесь, здесь мои дети гуляют». А ему 40 лет, он в армии служил, все.

Эти волчата к нему подошли вот так вот стайкой, и сзади… Он говорит: «Я вас не звал. Явот этого звал, который курил». Кто-то сзади чем-то железным как дал ему по башке, он проснулся в больнице.

Этим вот малолеткам слово «нельзя» никто не говорил, я уверен в этом. Они все, наверное, из благополучных семей, потому что сейчас уже нет таких, сейчас уже все гораздо сложнее. Это раньше, там, папа пьет, мама в тюрьме, или, наоборот, мама пьет, папа в тюрьме, и он вырастает хулиганом. Сейчас уже нет, сейчас уже социальная служба забирает его. Сейчасуже все по-другому.

Сейчас дети богатых родителей бандитами становятся. Не дети нищих родителей бандитами становятся. Бандитами становятся, наркоманами, проститутками дети успешных, по крайней мере, сытых, благополучных родителей. Но в их лексиконе не было слова «нет», и они воспитывают настоящих чертей, а не людей. Потому что без слова «нет» культуры и цивилизации нет.

Есть слово «нет», которое не требует объяснений: уважение к мертвым, запрет на инцест, запрет на самоубийство, запрет на гомосексуализм. Это не требует объяснений.

Почему ты не спишь с мужиками? Это противоестественно, это в природу вложено. Не нужно доказывать, что нельзя спать с матерью. Это вложено в природу, это противоестественно. Слово «нет» здесь даже не требует объяснений.

И там, где нет слова «нет», там нет людей. И если мы свободно будем воспитывать этих исчадий наших, я сознательно это слово употребляю — чада будут исчадиями, без слова «нет»они вырастут просто в наказание, в проклятие собственным родителям, кстати говоря, в первую очередь.

Первые, кто будет выть — это папы и мамы, которые приняли на веру эти западные учения всякие: «Да-да, личность пусть растет, не запрещайте ему, чтобы не было комплексов». Ну, потом, потом посчитаемся. Если будем живы-здоровы, через 10 лет сойдемся и поговорим. Понимаете?

Вот мое такое мужицко-крестьянское отношение к этому запущенному вопросу. Поэтому,кому с детьми плохо, тот сам виноват. Ты родил, ты воспитал, ты и плачь.

Слово «нет» — священное, великое слово. Половина заповедей имеет слово «нет»: не прелюбодействуй, не клянись ложно, не бери чужого. Без слова «нет» нет Библии, нет цивилизации. Кто не хочет это слово впустить в свою жизнь, тот антихрист или младший брат его.

На этом суровом моменте мы и закончим нашу прекрасную встречу, дорогие друзья. Все, смыли с себя агрессию, все, мы веселые, добрые люди. Мы совершенно…

Мы вообще любим всех людей и согласны облобызать каждого человека в обе щеки, потому что всякий человек есть творение Божие, только он должен знать слово «нет». Должен, я повторяю, да. И только тогда начинает царствовать великая свобода, подаренная людям во Христе, когда мы знаем, что хорошо, а что плохо, и избираем хорошее, а злое отвергаем.

Об этом мы сегодня и говорили на встрече. Спасибо вам. До свидания.