Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Приветствую вас, дорогие друзья! Мы сегодня на встрече нашей решили как тему заявить «Свободный микрофон». Тема будет зависеть от того, что у кого болит, и каждый спросит или скажет то, что тревожит его и волнует, то, что кажется важным на сегодняшний момент. Такие передачи тоже нужны. Я думаю, даже они будут интереснее, чем все остальное. Здравствуйте, дорогие друзья!

Звук, понятие звука — оно исповедальное. Вот стучишь по дереву, дерево говорит: «Я дерево». По стеклу стучишь, стекло говорит: «Я стекло». Стучишь по бетону, бетон вообще молчит, конечно, но, в общем-то, молчанием своим говорит: «Я бетон». Куда ни стукнешь, звук отдаст тебе некую тайну, кто ты.

И человек, когда говорит что-либо, он исповедуется. Исповедь — это ведь не только она у священника, значит, перед Евангелием. И сегодня я отдаюсь на волны вашей инициативы, на них будем качаться. Готов вас слушать.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Алеся, я преподаватель, педагог. Скажите, пожалуйста, вот сейчас мы живем во время рыночной экономики: ты мне, я тебе, купи-продай. Но, наверное, есть такое и в отношении с Богом: я Тебе молитву — Ты мне что-нибудь. Вот как избежать такого бартерного отношения с Богом? Ведь наверняка это формируется и есть у людей.

Прот. Андрей Ткачев: Хороший вопрос. Широкий охват у этого вопроса. Есть древняя формула римских отношений с Богами: Do ut des, «Даю, чтобы ты дал». И вообще язычники приносят жертвы по конкретным намерениям, то есть: «Дай мне это, на взамен вот это». И у евреев примерно так же было, поскольку жертвы — они же жертва благодарности, жертва повинности, жертва… Расписываются жертвы по разным нуждам.

А вот уже у Давида мы читаем в псалмах, что «жертвы и всесожжения Ты не восхотел. Если бы Ты захотел жертвы, я бы Тебе дал, но жертвы и всесожжения Ты не восхотел, и жертва Богу дух сокрушен». Да?

Оказывается, есть другие жертвы Богу, заключающиеся во внутреннем состоянии, в сокрушенном сердце, жертва хвалы существует и так далее. Но это нужно дорасти до этого.

Подавляющее большинство людей начинает с того, что Вы сказали: «Ну, дай мне. А что я могу дать Тебе взамен?» И вот это отношение «ты мне, я тебе» — оно сохраняется, и я бы так сильно его не критиковал, с оговоркой, что на нем нельзя останавливаться.

Начинается религиозная жизнь, ну, конечно же, ты не можешь стать сразу, как ангел, выше своих телесных нужд, выше своих житейских сложностей, и просто говорить: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Хвала Тебе, Всевышний! Благодарю Тебя за то, что Ты есть! Слава Тебе, что я познал Тебя! Слава Тебе, что я живу!» Это будет потом, наверное, когда-то.

Как у Филарета Московского молитва: «Господи! Не знаю, чего мне просить у Тебя. Ты один знаешь, что мне потребно. Ты любишь меня больше, нежели я умею любить себя. Ты видишь нужды мои, которые сокрыты от меня. Зри (то есть виждь) и сотвори со мной по милости Твоей.

Я не прошу ни креста, ни утешения, только предстою пред Тобою. Сердце мое Тебе отверсто. Сокруши, исцели, порази, подними. Нет у меня желаний никаких, кроме желания исполнить волю Твою. Научи меня молиться. Сам во мне молись! Аминь».

Это мы с вами сейчас прочитали молитву Филарета. Ну, так это молитва уже человека, зашедшего высоко в горы, а молитва человека, ползающего у подножия горы, заключается в том, чтобы: «Дай мне, пожалуйста. Дай мне, там, исцеления». О работе можно ведь молиться, да? То есть: «Дай мне хорошую работу».

Допустим, Господь принимает наши отношения с Ним, вот эти вот товарно-денежные или бартерные такие, да, и говорит: «А ты Мне что?» А ты говоришь: «Ну, а я…» А многие ведь даже об этом не думают, о том, что: «Ну, дай мне», — а как бы, а там же: «А ты мне что?» — «Дай мне мужа, например, там», — «А ты Мне что?» — «А я Тебе, там, пятерых детей. Одного из них священника, а второго монаха», — допустим, там, да?

Так что я бы не критиковал их, но на них нельзя останавливаться. То есть единственное плохое в этих просьбах к Богу только в том, что некий такой духовный эгоизм рискует остаться в человеке навсегда, и что этим будет исчерпываться религиозная жизнь, что она этим исчерпываться не должна.

Но присутствие просьб в религиозной жизни должно быть непременно. Сказано ведь: «Просите, и дастся вам». И потом Господь говорит: «Все, что вы попросите у Отца во имя Мое, Он даст вам». То есть Он Сам сказал: «Просите, и через это прославится Отец Мой, и Я прославлюсь в Нем, что вы получите, в конце концов». Поэтому такими уж великими духовными критиками этого вопроса давайте не будем.

Когда человек приходит к Богу своему и просит Бога своего о нуждах своих, то мы должны с трепетом замолкнуть, то есть что-то такое происходит между ними, что-то просит человек. Исполнится это, не исполнится, там уже будет видно как бы, но человек же к Богу пришел.

Когда человеку настолько надо, что он говорит: «Да я хоть у кого попрошу. Вот мне надо. Бог не дал — я к дьяволу пойду». Есть такие. К бабке сходил на всякий случай, к ворожке сходил на всякий случай, сам погадал, какой-то обряд, какой-нибудь трох-тибидох какой-то сделал какой-то, и потом еще свечку поставил. Кто-нибудь да поможет, наверное, да? Кто даст — мне все равно, лишь бы дали, мне вот это надо.

А когда человек в Бога верит, говорит: «Я к другому не пойду, я к Тебе пришел. Дай мне это». Поэтому здесь давайте похвалим это, знаете? Есть такая опасность у нас с вами — это некая такая «гипердуховность», в кавычках, конечно, неподкрепленная наличными силами, для того чтобы быть таким гипердуховным.

Есть такая история про одного монаха, который пришел в монастырь к другим братьям, и смотрит, они работают все, работают, работают. Тот скотину погнал пасти, тот что-то, там, какое-то белье стирает, тот стены красит, тот что-то в храме возится, моет.

Он говорит: «А когда вы молитесь? Я прожил с вами, полдня с вами прожил — ни одной службы. Вы все что-то возитесь, работаете, работаете». Говорят: «Да у нас какая-то жизнь такая недуховная. Знаешь, мы все работаем, работаем. Ты уж извини нас, мы такие вот слабые люди».

Потом он что-то говорит… ходит, говорит: «Когда вы есть будете? Я что-то весь день тут, понимаешь, хожу между вами, и что-то никто мне даже… это самое… хлеба не предложил». Они говорят: «Брат, прости, мы не знали, что ты есть хочешь. Мы думали, ты такой ангел, тебе работать не надо, ты такой духовный весь такой, ты молиться любишь. Это мы, грешные, как бы работаем, работаем, работаем».

И они его смирили, короче, человека. Он их осуждал, что они много работают, но потом оказалось, что кто не работает, тот не ест. Если ты думаешь, что человек должен только молиться, то гляди, чтоб ты не обжегся об эту высокую духовность, потому что тебе нужно и это, и это, и это, и это.

Так же бывает и в просьбах. Ничего, просите, и дастся вам. Я думаю, что даже Господу приятно, когда мы просим у Него. Если я могу дать, например, да, у меня просят…

Другое дело, когда, например, я не могу. Приходит, там, какая-нибудь душа православная и говорит: «Батюшка, Вы — моя последняя надежда. Мне нужно 80 тысяч долларов. «Ну, конечно, как бы, простите, но у Вас все в порядке с головой? Понимаете, что это невозможно? Да, конечно, сейчас открою сейф, достану как бы. Зовите других, там. Если еще такие же есть, то зовите их всех сюда, для всех есть».

Если просьба адекватная, я могу помочь, я помогу обязательно. И мне приятно, что я могу помочь. А Богу наверняка приятнее еще больше помогать, потому что Он может все, а Его не просят как бы, странно, не просят.

Вот у олигархов в коридоре сидят куча просителей, у меценатов, богачей различных, тех, которые известны благотворительностью. Сам видел, сам ходил. Сидят в коридорах, днюют и ночуют в желании достучаться до тела и изложить свою просьбу. Они кому могут — помогут, сколько могут, дадут.

А чтоб так к Богу так стучались: «Помоги, мне надо», — такого нету как бы. Так что там, где просьба есть, там вера есть. Что может быть лучше веры?

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Ульяна, и я учитель.

Прот. Андрей Ткачев: А учитель чего, извините?

Вопрос: Русского языка и литературы.

Прот. Андрей Ткачев: Прекрасно.

Вопрос: Более того, я еще и классный руководитель, и это несколько иногда усложняет работу. Потому что, одно дело, когда ты чувствуешь, что тебе дана возможность преподавать, а другое дело, когда тебе приходится еще воспитывать…

Прот. Андрей Ткачев: Администрировать.

Вопрос: Скорее, воспитывать. С административной ролью еще справляешься, а вот с воспитательной гораздо сложнее. Очень часто бывает, что дети обращаются к тебе за помощью, не к родителям своим, а к тебе за помощью. Но иногда ты в меру своей, может, неопытности еще, молодости не можешь им ответить.

И один из основных вопросов, который возникает у подростков, это: «А как мне быть? Куда идти? Как найти себя в жизни?» — который задают люди. Я сама, будучи подростком, мучилась этим вопросом. Вот как помочь в этой ситуации себе и, естественно, другим, научить других находить себя, особенно, если люди не совсем воцерковлены и, более того, неверующие.

Прот. Андрей Ткачев: Попросту говоря, методом тыка. То есть нужно пробовать себя в разных областях в надежде, что где-то выстрелит, где-то тебе понравится. Почему…

В чем была польза советского периода в части бесплатных секций и кружков, разных занятий? Повели ребенка на музыку. «Не, какой, там, музыкант с него?» Повели, допустим, на гимнастику: «Уже поздно вы привели. Надо было пораньше». Повели ребенка рисовать: «О! Рисует, но не хочет. Получается, но не хочет». — «А что он хочет?» — «А он хочет, там, вот это».

То есть пробовали, пробовали — где-то что-то выстреливало, понимаете? А если что-то одно заискрило как бы, то оно тебе и станет твоим делом на всю жизнь, может быть.

А вообще-то, я вам скажу, у меня был один товарищ такой, который занимался профтехориентацией людей. Он работал в центре занятости, и он мне показывал методичку.

Принцип очень простой. Человек описывает то, что ему нравится, и там просто на пальцах объясняется, кем ты можешь быть. Например: «Вы любите книжки?» — «Да». — «А детей?» — «Да». — «Так Вы учитель».

«А любите книжки?» — «Да». — «А детей?» — «Боже сохрани». — «Так Вы библиотекарь или архивариус, работник архива. Ни одного ребенка там не будет никогда, а книжек будет море».

«Вы любите детей?» — «Да». — «А книжки?» — «Нет». — «Так Вы воспитатель детского сада. Там нет книжек почти что. Пластилин будет, всякие кубики будут, а дети будут».

«А Вы любите железяки?» — «Да». — «А людей?» — «Нет». — «А природу?» — «Да». — «Так Вы комбайнер». Вот тебе природа, соловьи поют, а ты, значит: «Косил Ясь конюшину», — и поехал. То есть там все очень просто получается, там только отношение к технике, к книгам, к природе, к животным.

«Любишь животных?» — «Да». — «Одиночество любишь?» — «Да». — «Ты егерь, готовый лесник. Ни одного человека, одни лоси кругом, значит, только и медведи. А если любишь животных, любишь детей, там, и любишь… это самое… многолюдство — ты в зоопарке будешь работать».

На самом деле, оказывается, очень просто. Вот я, например, точно знаю, что в зоопарке работать не буду, потому что я не люблю животных в той степени, чтобы с ними возиться каждый день.

На самом деле, с какого-то времени человека можно определить уже, но для этого нужно, чтобы он себя реализовал. Для чего, например, нужен театральный кружок, и чем он может быть полезен? Он растормаживает человека в хорошем смысле слова.

Ребенок не стыдится выйти перед своими одноклассниками, которые, там, смотрят, а он, там, под Пушкина загримирован, какую-нибудь стихотворную строчку начинает: «Дни поздней осени бранят обыкновенно, но мне она мила, читатель дорогой». Они замолкают, те, что смеялись и слушают: «Красиво читает!» И он преодолевает внутренний страх,  и у него появляется новый талант, раскрывается какой-то.

А может быть, ему получится работать диктором на телевидении? А может быть, он сможет быть каким-то публичным деятелем, когда он преодолевает страх выхода на аудиторию? А кто-нибудь так и не выйдет на аудиторию никогда. Выйдет, запнется, покраснеет, все забудет и убежит. Значит, это не его.

Нужны спортивные секции, секции иностранных языков. Нужны посильные возможные путешествия, ну, хотя бы по своей стране, чтобы раскрывался кругозор. Где-то на встрече с этими родами деятельности проявляются скрытые таланты человека.

Вопрос: Владислав, менеджер. Город Москва. Такой вопрос. Как Вы считаете, отец Андрей, вот, если брать мусульман, брать евреев, если какая-то сложная жизненная ситуация, они идут к своим братьям на помощь. А мы, русские православные, чаще всего оставляем человека наедине со своей проблемой. Как Вы считаете, на самом деле куда-то подевалось то русское товарищество, которое было раньше, и как быть в таких ситуациях?

Прот. Андрей Ткачев: Я думаю, что это не только связано с кризисом веры, человечности, взаимопомощи, этих интегральных связей, этих, значит, семейно-общественных, церковных. Торжество индивидуализма поставлено по главу жизни цивилизованного сообщества: «Я хочу, я не хочу, а, значит, все остальное — хоть трава не расти».

Но здесь еще есть один момент. Дело в том, что мы, русские, находимся на своей земле, и у нас есть иллюзия, что нас много. Когда люди живут на своей земле, и у них есть иллюзия, что их много, они обычно ничего не берегут, ничем не дорожат и на соседа смотрят, как на досужую муху, которая мешает, а не является родной душой.

Все сильно меняется, когда люди оказываются в эмиграции или в других стесненных обстоятельствах, например, на войне в окопе. Там каждый солдат — это брат, и там с одного котелка едят не фигурально, а буквально, и вообще все по-другому, когда есть угроза смерти и очень стесненные житейские обстоятельства.

Ведь заметьте, что те люди, которые хвалятся взаимовыгодой, которым мы завидуем, это люди, которые живут, как правило, не на своей земле, в изгнании, в меньшинстве, в иноязычной среде.

Вечные скитальцы евреи — ну, кому они еще будут помогать, если они вечно не дома? Вся их история — это вечное изгнание, вечный страх, вечная угроза, осознание того, что, если будет беда, только к своим пойдешь, к чужим не пойдешь.

То же самое вечные скитальцы, как евреи, армяне. В Армении их капля, процентов 80 армян живет за пределами Армении, процентов 20 внутри, а то еще и больше за пределами. Они живут в Москве и здесь вынуждены помогать друг другу, причем здесь меньше, чем, например, в Нью-Йорке, потому что они полурусские, ну, понимаете, да?

А если они оказываются, например, в Турции, где кругом просто враждебная среда, или в Америке, где кругом просто ты никому не нужен,  язык чужой, то кого он будет искать, для того чтобы хотя бы спросить элементарные навыки, например, английского языка первый раз по приезде?

То есть эта взаимопомощь — она вынуждена во многих народах состоянием жизни за рубежом во враждебной иноязычной, инокультурной среде. Там вольно-невольно ты вспоминаешь, кто ты есть такой, и ищешь таких, как ты.

Так было с русской эмиграцией, когда их всех Родина-мать попросила на выход. Эти все генералы, которые стали, значит, швейцарами, эти все министры, которые стали таксистами — они все стали кучковаться, интегрироваться, и уже лет через 5-7-10 они стали издавать журналы, газеты, возродили колледжи, Суворовские училища, построили свои сначала скудные, потом побогаче, храмы, фонды основывали для взаимопомощи.

И они показали себя за рубежом такими же людьми, какими в наших глазах являются евреи, армяне, киргизы, таджики или кавказцы. То есть это среда заставляет.

А когда ты здесь живешь, тут кругом одни русские физиономии, понимаешь… Ну, не кругом одни — уже есть всякие другие. И ты говоришь: «Да ну вас как бы, а чего тут особо, там… Что, мне теперь всех обнимать на улице, что ли?»

А вот за рубежом ты будешь обнимать эту русскую душу как родную маму. Потому что поживи, например, месяц в Италии, ты будешь на воробья или на ворону смотреть с такой нежностью… Тебя от пальмы стошнит, а возле березы будешь плакать. И ты, конечно, по-другому отнесешься к любому человеку с фамилией Иванов. Знаете, говорят: «На родной сторонушке рад простой воронушке».

Мы не научились любить свое здесь, и не научились любить друг друга без беды. Но, опять-таки, ведь наши православные, например, приходы — они же наводняются людьми не по этническому принципу. Например, у батюшки на приходе может быть прихожанка православная армянка, прихожанин православный осетин, прихожанин православный якут, прихожанин православный швейцарец, и так это и есть.

Если ему станет плохо, этому швейцарцу, ты ж не должен помогать ему меньше, чем нуждающемуся русскому. Церковь, когда помогает кому-либо, она поступает интернационально, и здесь, в России, это есть — помогаем всем, кто наш. Если сил хватит, то еще и не нашим поможем. То есть то, что Церковь — это орган любви как бы, это, в общем-то, всем понятно, мы туда идем за любовью.

Мне один человек рассказывал, как заходит в храм, сидит три мужика с мускулистыми лицами такими от старости, папахи на коленях, такие какие-то кавказцы. Говорит: «Кого ждем?» Он говорит: «У нас проблема, там, товарищ умер, нужно транспортировать на родину, не хватает такой-то суммы денег». Они пришли в церковь.

Священник объявил на службе, говорит: «Люди тут  к нам за помощью обращаются — мертвого сородича транспортировать, надо помочь деньгами». Тут же в шапку накидали, они поклонились, «спасибо». То есть они знают, что они не ошиблись.

Вопрос помощи только русским на Церкви не лежит, потому что Церковь, в принципе, должна помогать всем, и здесь Иванов от Асаакяна как бы не отличается. А русский русским помогать научается только тогда, когда оказывается за границей, уже сегодня в лучшем случае. Потому что раньше были вынужденные эмиграции, а сейчас «колбасные» эмиграции.

Сейчас, говорят, наибольшее количество лисьих шуб и золотых зубов на Брайтоне. Они въехали в свой рай, поодевали лисьи шубы как бы, ходят и улыбаются золотыми зубами. Они в этом раю живут, и у них 40 сортов колбасы. Они, конечно, никому не помогают, им это не надо, они не для этого туда ехали.

А кто вынужденно там оказался, тот будет сначала просить помощи, а потом будет сам помогать. И нас жизнь заставит, уверяю вас, если… если, не дай Бог, случится, потому что мы такие же люди.

Вопрос: Здравствуйте. Меня зовут Мария, я эколог. Отец Андрей, такой немножко глупый вопрос. Как Вы думаете, существует ли дружба между мужчиной и женщиной?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, вопрос не глупый, вопрос нормальный. Но эта… эта дружба требует святости от обоих людей или от одного из них. Если один из них свят, а второй нет, тогда второй, который не святой, будет страдать.

Ну, понимаете, да, чтобы эта дружба ничем не омрачилась, нужно, чтоб святые были оба, или оба слепые. Нет, даже слепые — ничего не получится, все равно… все равно любая возможность… За руки-то взяться придется как бы, а там, значит…

Сено с огнем вообще находиться рядом не могут, это противоприродно для сена и огня. Даже сено мокрое — оно подсохнет вблизи огня, а потом вспыхнет. За это сено ругать не надо, а надо храниться от огня, значит, поэтому какая там дружба?

Для женщины дружба — это выйти замуж, тогда можно дружить, с кем хочешь. И мужчине можно жениться, тогда можно как-то, там, дружить, но все равно опасность остается. Откуда эти все курортные связи, служебные романы? Откуда?

Жена дома, а я на работе как бы — вот тебе и служебный роман. Или, там, я дома, а жена на курорте — вот тебе и курортное несчастье. Поэтому, если вместе муж с женой, все хорошо. Если на расстоянии — уже все плохо.

А проблема-то в чем? Потому что мужчина и женщина имеют взаимную врожденную тягу друг к другу, и никуда от этого не убежишь, и ничего с собой не сделаешь.

Даже кастрация не снимает проблемы, что уже было в истории. Ориген, например, себя просто оскопил, но проблема осталась, потому что страсть — она ведь не в отдельных органах помещается, это охват всего человека.

Надо просто трезво на это смотреть. Симпатия возникает какая-то, значит, желание попить кофейку после работы, пообщаться. А если у вас еще общие интересы, вы смотрели одно и то же кино, и вам оно обоим понравилось, и вы его так тонко обсудили, то потом смотрите…

Потому что с женой-то муж разговаривает 5 слов в сутки. «Ты когда придешь?» — «Не знаю». — «Ты ел?» — «Пока не хочу». Вечером приплелся: «Ну, как дела?» — «Все в порядке». — «Ты куда?» — «Я спать». И все.

А на работе ты, там, с кем-то, там, разговариваешь, разговариваешь: «А Вы читали Габриэль Гарсия Маркеса?» — «Ну, конечно». — «А что Вам больше понравилось?» И поехала машина… Начали с Маркеса, а закончили вот такими уже печальными вещами.

Не завтра, конечно, не послезавтра, но жизнь же не в один день делается. Это месяц, два, три — и приехали. Так что нужно просто смотреть на это спокойно, с пониманием. Святым не мешает, а нам мешает.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте. Меня зовут Максим. В одной из передач Вы сказали то, что грешник — это будущий святой, а святой — это в прошлом грешник. Нам люди даются, допустим, грешники — святым, а святые — грешникам. Это, опять же, для того чтобы проверить нашу веру, или все-таки это некий крест за грехи в прошлом, до того, как ты переосмыслил и начал смотреть на этот мир по-другому и жить в другом соотношении?

Прот. Андрей Ткачев: Ну, есть, собственно, четыре варианта, то есть: совсем плохой, совсем хороший, сначала плохой, потом хороший, сначала хороший, потом плохой. Как бы так.

Есть святые с детства до старости. Это критически маленький процент вообще жителей земли. Это Иоанн Предтеча, не считая Господа и Богоматери, это, допустим, такие как Сергий Радонежский.

Это очень хорошо, но это очень опасно брать как пример для подражания. Потому что многие папы и мамы, допустим, почитав житие святого Сергия, сильно желают, чтобы их ребенок не игрался в детские игры, чтоб он, там, машинку не возил по песочнице, чтобы он, там, Псалтирьку читал, Закон Божий изучал.

И они могут поставить высокую планку и покалечить ребенку жизнь. А оттуда, собственно, и рождаются будущие травмированные души, и атеисты в том числе.

Есть с самого начала святые, есть люди, которые… родился грешником, грешником помер. У святых ведь тоже есть свое прошлое. От чего-то они уходили, когда приходили к полному послушанию Богу.

Необязательно от больших грехов. Кто-то уходил, например, просто от семейной привязанности, в общем, рвал семейные связи и плакал об этом, жалел, страдал. Ну, рвал и уходил на какой-нибудь труд святой. То есть у них есть свое прошлое.

А у грешника, пока он не помер, есть свое будущее. Кто его знает, что его, там, впереди ждет. Это очень важная вещь такая. И вы знаете, что происходит зачет.

Если человек был очень грешен, то в случае удачного покаяния, я такой странный термин такой употреблю — удачного покаяния, когда он покаялся, и у него получилось, то в этом случае он будет выше всех тех, которые не знали того греховного кошмара, в котором жил он.

Святые, достигшие святости вопреки греховному кошмару, в котором они жили, они, как мы видим, выше тех святых, которые почему-то в силу разных причин были избавлены от греховного кошмара.

Это как раз то, о чем говорили древние Отцы: «Мы исполнили заповеди. Те, кто будут потом, сделают едва ли половину от нашего. Те, кто будут еще дальше, сделают еще меньше. А что же будут делать те, которые в конце? Они вообще ничего не сделают. Но, если они сохранят веру, они будут выше и этих, и этих, и этих тоже».

То есть человек, который борется с грехом, живя в логове греха, единственным его подвигом является сохранить веру. И, если он ее сохранит, он окажется выше, чем те, которые воскрешали мертвых и, там, совершали…

Понимаете, вот это такая драматургия христианской истории. Может быть, мы относимся уже к этим людям, может быть. Может быть, нет. Не будем спешить.

И мы же видим сейчас, что подвига у нас ведь нету. Ну, не хватает сил. Ну, всенощную выстоять нормально нет сил. Вся наша борьба сегодня направлена на то, чтобы не потерять веру, чтобы не отчаяться, чтобы не сойти с ума. Мы максимум усилий прилагаем только для этого, и, если мы это достигаем, у нас больше ни на что сил не хватает.

Вот мы, собственно, с вами и есть представители этого странного поколения христиан, когда от нас чего-то ждут, мы сами от себя чего-то хотим, а, на самом деле, мы всю свою жизненную энергию тратим на то, чтобы веру найти, и веру не потерять.

Поэтому сейчас не нужно тратить свои бесценные силы на второстепенные вещи. Сейчас нужно проповедовать веру, именно веру. Не то, что вокруг веры — какой платочек одеть, и есть ли яблоки до Преображения, или не есть яблоки до Преображения.

Не это, а веру в Иисуса, Его Матерь, Страшный суд, воздаяние, покаяние — вот эти основы веры, вот, и утешать людей нужно. Нужно утешать их, давать им какую-то жизненную силу, чтоб они не посходили с ума просто.

И, если мы до конца это сделаем, то нам можно будет стать рядом с Николаем Чудотворцем, и Николай Чудотворец сам подойдет и станет с нами рядом, скажет, что мы сделали то, что нужно. Большего от вас и не требуется, но то, что вы сделали, очень… это очень много. Понимаете? Вот такая… Такая штука.

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Алевтина, и у меня как раз вопрос… Вы сейчас употребили очень точное словосочетание «удачное покаяние». Во время исповеди очень часто священники задают вопрос: «Как часто Вы исповедуетесь?» И вот я, знаете, помню, раньше, когда это было не так часто — раз в три месяца, в полгода, это было… была такая исповедь и такое покаяние слезное, после которого действительно ты в своей жизни старался что-то менять.

А когда ты стараешься делать это чаще, ну, вот на уровне, да, как спортом регулярно заниматься, ну, раз в неделю, вот в посты особенно, да, то есть это уже какое-то механическое такое… приобретает оттенок. И вот… И не успеваешь выйти, все то же самое, то же самое, то же самое.

Где найти вот эту грань именно периодичности? То есть бежать на исповедь тогда, когда у тебя прямо вот душа просит этого, или как полагается, вот почаще, почаще, почаще?

Прот. Андрей Ткачев: Дело в том, что эта проблема, по сути, рождена нашими духовными практиками, а именно плотной привязкой исповеди к причастию. Это дело благочестивое, однако имеющее побочный эффект.

Человек, желающий причащаться часто в силу установившейся традиции, обязан часто исповедоваться. Настоящая исповедь не может быть еженедельным делом.

Это слишком слезная огненная купель, это слишком переворачивающее душу событие, чтобы… У тебя просто души не останется, изорвешься в тряпочки как бы с таким… с таким подходом. Она формализуется.

Да человек и не грешит, собственно, если он боится греха, и грехов у него в жизни не совершается страшных. Ну, если, там, он пескарика съел в среду как бы, значит, то я не буду заставлять человека стоять в исповеди, чтобы вот это сказать.

Частое желание причащаться, связанное с необходимостью часто исповедоваться, до крайности формализует исповедь. Она превращается в некий пропуск на причастие, в какую-то рутину и перечисление мелочей.

То есть ты превращаешься в какого-то Плюшкина. Помните, у него, там, сухарик лежал, перья неочиненные, значит, муха в чернильнице застряла — куча всякой чепухи. Ты неизбежно поднимаешь ее, рассматриваешь и рассказываешь про нее.

Это настолько мельчит твою душу, мельчит душу тебя и священника, что оно, в конце концов, на каком-то этапе превращается в абсурд, и раздражение какое-то возникает. Разве в этом наша жизнь заключается? Разве вот для этого мы приходим?

Поэтому, конечно, я вижу выход только один: если мы хотим причащаться часто, если в нас есть потребность этого, нужда в этом, если мы понимаем, что в этом и есть церковность наша, нам нужно пересмотреть вопрос этой плотной такой… такой бетонной привязки исповеди к причастию каждый раз.

Священник должен знать свою паству, потому что приходит незнакомый человек, он должен выслушать, познакомиться, опять-таки, заговори, чтоб я тебя услышал. «Как веруешь, как что, там, есть ли семья, нет ли семьи, где работаешь, какие грехи, в чем каешься?» Надо все.

Но если, например, священник годами знает человека, и человек приходит к нему регулярно с неизменным желанием быть причастником Тела Христова, и если грехи этого человека вполне вмещаются в вечерние молитвы — не объедался он, не обпивался и без ума не смеялся, просто, там, что-то, там, «доброту чуждую увидев, уязвлен бых сердцем», ну, что-нибудь такое, какой-нибудь красивый славянизм, но и не более того, ну, зачем его мучить лишней исповедью, если все, что он тут тебе скажет, вообще не стоит того, чтобы измельчать ради этого великое Таинство Покаяния?

Из-за этого наши люди не знают службу. Они не знают, что такое «антифоны», что такое «прокимен», какое печенье нужно отложить на Херувимской. «Всякое ныне отложим по печению», — и бегают с печеньем некоторые, там. «Куда по печению отложить?»

Потому что надо объяснить человеку все, а это же время. Если священник убил два часа своей службы на выслушивание бесполезных исповедей, у него просто не хватит ни психических, ни физических сил после службы еще час-полтора объяснять людям: а) службу, b) Евангелие, с) церковную историю, d) бытовые вопросы, связанные с верой.

Ведь это все надо объяснять, ведь надо учить человека постоянно, то нужно обязательно в церковном учительстве объяснять людям Священное Писание, богослужение, церковную историю, догматику.

И нужно просто учить их жить — как жить и работать повару, как жить и работать водителю, как жить и работать юристу, как жить и работать студенту, живущему далеко от дома, как жить и работать студенту, живущему вблизи своего дома.

Ну как мы можем заниматься этими важнейшими делами, если мы всю жизнь стоим на исповеди с опухшим ухом и слушаем про то, что пока что не хватает смирения. Слушайте, смирение и любовь — это такие божественные вещи, которых не хватает у человека всегда.

А если Серафим Саровский бы пришел к нам на исповедь, думаете, он сказал бы: «Я такой смиренный, батюшка! У меня так хватает смирения, вообще полный порядок со смирением. С любовью тоже полный порядок. Ну, чего-то оно не хватает, конечно».

Может быть такой момент, когда у человека в жизни… когда бы он сказал: «У меня полный порядок со всем, все, все хорошо»? Не может. Так давайте, может быть, мы сохраним свою душу от повторения очевидного, когда я, наконец, скажу, что у меня любви хватает, если любовь по своей сути такова, что апостол говорит: «Не будьте должны никому, кроме любви».

Предполагается, что ты должен быть… всегда должен любить кого-то, то есть, как бы любовь обязывает, она… она всегда в долгу, ее всегда мало. Так зачем же ты говоришь на исповеди мне каждый раз, что не хватает любви? Ее должно не хватать, ее не может хватать в принципе.

Так чем же мы занимаемся? Мы тратим время. В лучшем случае нужно просто это время бросить на обучение народа вот той самой вере, о которой мы говорим, чтобы Символ веры был понятен, чтобы Литургия была понятна, чтобы ты знал, зачем ты пришел сюда, чтобы, когда священник скажет: «Мир все», — чтобы ты шепотом сказал: «И духови твоему».

А когда скажут: «Главы ваша Господеви преклоните», — чтоб ты обязательно склонил главу и прошептал: «Тебе, Господи!», — чтоб ты знал, перед кем ты склоняешь главу — Тебе, Господи.

Чтоб ты это все знал и понимал, и чтобы для тебя служба была, как для рыбы вода. Но так не будет до тех пор, пока мы будем тратить время. И как подумаешь, что опять это стоять, выслушивать как бы это, вместо того чтоб стоять, молиться…

Это надо стоять в очереди. Очередь — вообще это изнуряющая вещь. В очередях стоять — это такой ужас вообще, это так тяжело, но еще в церкви в очередях стоять… ну, вы меня простите.

Вопрос: Здравствуйте. Виктор меня зовут, компьютерный мастер. Раз уж свободная тема, недавно прочитал тут момент, все мне никак покоя не дает, по поводу пророка, Иона, по-моему, его звали. Там началось шторм, и он такой: «Ребята, это из-за меня», — нырнул и попал в кита, как там описывается.

Я не могу понять, что он там так долго делал — три дня, там это описывается. То есть, ну, хорошо, ну, он в него попал, тот его поглотил. У китов, современных китов, зубов нет, начнем с этого. Они едят моллюсков, людей они не едят. Он там три дня как-то, или сколько он там просуществовал, потом аккуратненько выплыл и пошел проповедовать.

Вот я никак не могу понять, что это был за кит. То ли это не тот кит, который сейчас, то ли это метафорический кит, то ли по какому-то Божьему промыслу он три дня как-то все никак умереть там спокойно не мог и выплыл, другого пророка не нашлось…

Прот. Андрей Ткачев: Там спокойно не умрешь, там такой ужас панический, что там…

Вопрос: Да, пора тоже все-таки… То есть в желудке он же, получается, если головой туда, то он вылезти не мог, а если ногами, он бы выплыл обратно. И как кит с ним три дня плавал туда-сюда, это же, ну, как-то очень странный момент. Вроде написано красиво, но смысл не понимаешь.

Прот. Андрей Ткачев: С удовольствием расскажу одну историю. Пророк Иона, да, попросил, чтобы его бросили в воду. Когда узнали, что он раб Бога Живого, и что буря на море из-за него, расплатились им с морской стихией.

Морская стихия для евреев — это абсолютно бесчеловечное место, где нельзя жить, это символ некой дьявольской стихии. Притом там, внутри, живут всякие гады, им же несть числа, что правде соответствует.

Ситуация следующая. В 1830-х годах китобой английский, назывался он, кажется, то ли “Sea Star”, то ли “Blue Star”, вышел на ловлю в Северной Атлантике.

Кит вообще — он многофункциональное существо. Там, его можно и есть, из него берут, из желез, какое-то вещество для парфюмерии и медицины, потом, китовый жир использовался до изобретения электричества в лампах — освещали жилища китовым жиром.

Короче, китобойный промысел был очень доходным и развитым делом. И вот один китобой загарпунил кашалота. У кашалота зубы есть, размером с бутылку из-под шампанского.

Корабль гарпунит животное, спускаются вниз эти рыбаки, подплывают к нему на шлюпках и добивают его там уже, в море, этого бедного животного, а потом его тянут обратно, поднимают на палубу и по дороге домой его разделывают, только один скелет выбрасывают в море. Так работает китобой.

Кит был подранок, он был подранен сильно, но он был живой. И он хвостом разбил одну из шлюпок и проглотил одного из моряков. Это совершенно легальная история, она обошла все газеты мира и была широко известна. И вот этого мужика проглотил кашалот. Пробыл он, правда, там не три дня, как Иона, но около суток.

Поскольку он был обессилен, кашалот, гарпуном, он далеко не ушел. Вскоре его добил другой китобой. И когда этого кита подняли на палубу, вскрыли ему брюхо, как правило, полное всякой рыбешки мелкой, и они как бы готовы к тому, что, там, мало ли, что там у него в кишках, живет.

Они разрезали его брюхо, и там находился, значит, наш герой. Кстати, да, спал, от желудочного сока выцвел весь, стал альбиносом полным. То есть у него брови, ресницы, значит, все, волосы по всему телу стали белые, как снег, и покрылся пигментными пятнами, конопатым по всему телу стал, то есть его разъело кислотой желудочной, вот, немножко чокнутый.

Потом его… Значит, он уволился с судна на берег, безбедно прожил до старости, объехал всю Северную Америку и Англию, читая лекции про то, как, значит, его проглотил кит. Ему на жизнь хватало всегда, то есть это был известный человек в своих кругах. Он рассказывал, что он проскользнул, проглоченный как бы этим животным, проскользнул, как по тоннелю.

Это как мы сейчас на водных горках в аквапарке, знаете, такое, то есть темно, скользко, и такое, его куда-то так всосало, значит. Страшный смрад и жуткий ужас, когда ты подумаешь, где ты. То есть, пока не думаешь, не страшно. Он потом от страха заснул. А когда подумаешь, что ты внутри какого-то чудовища, чудовище на огромной глубине, то тогда, конечно, можно, там, не знаю, чокнуться.

А Иона молился, кстати. Иона, когда попал в чрево кита, он тут же встал на молитву. Это потрясающе. Вот это потрясающе. Он себя в аду почувствовал, почему является пророчеством о пребывании в аду Иисуса Христа.

Господь говорил, что «род неверный и прелюбодейный знамения ищет, — то есть чуда какого-то, — и знамение не дастся ему, только знамение Ионы пророка. Как Иона был во чреве кита, значит, так Сын Божий будет во чреве земли три дня и три ночи».

Кашалот — это действительно удивительное животное. Оно дышит легкими, это млекопитающее безжаберное, заглатывает он при вдохе такое огромное количество кислорода, что опускается на огромные глубины — на несколько сотен метров, без кессонной болезни как торпеда взмывает вверх.

То есть очень такое активное, такое сильное здоровое животное, много-много тонное. И внутри у него, в этих пустотах внутренних, достаточно много воздуха, для того чтобы в полуобморочном состоянии, как в подводной лодке, постепенно теряют сознание от страха того, где они находятся, что они уже не выйдут, и оттого, что не хватает воздуха.

Вот он так вот там приспался, этот дяденька, значит. Этот факт облетел все, конечно, баптистские церкви, церкви Штатов, потому что это было очевидное фактическое доказательство возможности истории, бывшей с Ионой.

Потому что кто только над бедным Ионой не смеялся, что это невозможно, что это глупости какие-то, что это не то, что какие-то фантазии, это чушь какая-то, это невозможно. Оказалось, возможно.

Наш митрополит Филарет говорил, что: «Если бы я прочитал, что Иона проглотил кита, в Библии прочитал бы, я бы тоже этому поверил». Так что есть факты непреложные, которые говорят о возможности таких невероятных вещей. Ну, и, кроме того, Сам Христос говорит о том, что это событие было пророчеством о Его собственной смерти и Воскресении. Вот такие интересные вещи.

Вопрос: Можно я еще один вопрос задам?

Прот. Андрей Ткачев: Можно.

Вопрос: Вот эти записки, которые мы в храме подаем, о здравии, о упокоении, откуда вообще они взялись? Их раньше не было. Ну, странный очень принцип, что заплати мне деньги, и я помолюсь о твоем здоровье. А если не заплатишь, то я молиться не буду, времени как бы у меня на всех вас не хватит. Ведь этого же раньше никогда не было такого.

Прот. Андрей Ткачев: Тогда священник был прикреплен к приходу навсегда. У него были церковные книги, в которых он писал всех, кого он крестил, всех жителей своего села или своего церковного этого региончика, и, конечно, всех мертвых, которые были погребены им за время служения. И он просто эти книги просто раскрывал, эту тетрадь, и зачитывал их на службе.

Жизнь известным образом изменилась, и стало много людей случайных, впервые, проезжих, неизвестных тебе, то они стали, в общем-то, подавать свои имена записанными на отдельных бумагах, с просьбой у путешествующих, о болящем, о пропавшем без вести и так далее.

Эта традиция возникла из-за разрастания приходов, из-за практики городских храмов, где не все прихожане тебе известны, ну, и из-за тех всех известных советский уже условий жизни, когда священник просто физически не знал всех своих прихожан по разным причинам. Так что так возникла эта традиция записи имен на бумаге.

Мне, например, очень по душе одна традиция, которую я не ввел еще нигде, пробовал, но не получалось. Перед Литургией у нас читается 3-й час и 6-й. Когда на 6-м часе читается псалом 90-й, «Живый в помощи Вышняго», то в это время, например, на Афоне есть в некоторых монастырях такая традиция.

Священник, который проскомидию совершает, который поминает там, в алтаре, он звонит в колокольчик, и люди в это время приближаются к алтарю или остаются на своих местах, но каждый вслух поминает своих родных, живых и усопших.

Там, «помяни, Господи, мою жену такую-то, моих детей таких-то, мою маму такую-то, моего, там…» Он опять звонит в колокольчик — поминание заканчивается. А в это время он стоит: «Помяни, Боже, помяни, Боже всех тех, кого там они поминают сейчас».

Это как бы такой хороший пример поминания без записок. Потому что, конечно, записки — это некая такая заплаченная дань изменившимся условиям бытия Церкви, и они необязательно должны быть.

Если вы пришли на службу, вас пять прихожан, вы всех знаете прекрасно по именам с семьями, с родней, но все равно, допустим, они говорят: «Батюшка, у меня, там, племянник едет поступать в Петербург в академию, помолитесь за него».

Я говорю: «Напиши мне записку, потому что я забуду. Ты-то знаешь своего племянника, а я же его не знаю». Она пишет, например, там, «Леонид поступает в академию», и я могу на службе взять за него прошение: «Еще молимся о рабе Божием Леониде, сдающем экзамены на поступление, о еже дати ему, даровати ему помощь».

Во многих случаях это совершенно оправданная вещь. Но, конечно, и здесь бывают какие-то неправильные вещи, то есть в том-то, собственно, и сложность нашей жизни, что на каждую правильную вещь налипает много неправильных вещей, против которых стоит законно бунтовать, просто потихонечку очищать церковную жизнь от ненужностей.

Ненужности бывают, потому что, на самом деле, поминание должно быть быстрым, потому что центр службы — это Евангелие и Евхаристия. Вот добавьте сюда еще очередь на исповедь как бы и кучу записок, получается, что мы убили Литургию. Мы, конечно, отслужили ее, но мы сам дух ее взяли как бы и зарубили просто, как будто ангел руку Авраама не удержал. Мы взяли и все святое зарезали как бы, разменяли его на мелочи.

Да, есть такое, но что сделаешь? Этот советский период — вот он был очень неоднозначный и сложный, и мы постепенно из него выбираемся. И любая эпоха оставляет свои следы на нас. Сейчас Церковь характерна тем, что мы на себе носим следы всей двухтысячелетней прожитой истории, понимаете?

Христианин XXI века — он несет на себе, как вьючное животное, как верблюд, груженый богатствами в бурдюках и мешках, но это тяжесть. Мы несем на себе всю историю XXI века церковной жизни. Конечно, нам тяжело под этим всем разобраться, что здесь главное, что второстепенное.

Нам сегодня тяжелее, чем всем, кто были раньше, а тем, что были раньше, им было тяжелее, чем тем, что были перед ними. С каждой эпохой жизнь осложняется, и забыть ничего нельзя, и нести все это тяжело. Понимаете, вот такая вот тоже одна из дилемм.

Вопрос: Здравствуйте, батюшка. Меня зовут Алиса. Я архитектор, мастерские Андрея Анисимова. Понятно, что все религии считают себя самыми правыми и самыми верными.

И часто эта убежденность в своей правоте перерастает в такую гордость, что позволяет считать других людей, некрещеных людей, как бы людьми второго сорта или даже как смертниками, опираясь на слова Священного Писания, что, кто не рожден от воды и Духа Святого, тот не может войти в Царствие Небесное.

Почему меня беспокоит этот вопрос? Потому что я долгое время жила в Казани, где бок о бок развиваются две очень сильные религии — ислам и христианство. И они, будучи наученные своим историческим опытом, делают все возможное, чтобы как-то сохранить хотя бы не дружбу, но мирные отношения между представителями двух конфессий.

В Москве это не так, и, когда христианин что-то говорит о другом Боге, или когда, наоборот, мусульманин говорит что-то о нашем Боге нехорошее, вот мне просто как по сердцу ножом. Посоветуйте что-нибудь.

Прот. Андрей Ткачев: Радикализм неизбежен на каком-то этапе, а потом нужно повзрослеть. Мусульманам можно смело говорить, ссылаясь на Коран. Мусульманин должен так же, как свой Коран (это божественная книга по их понятиям, которая в готовом виде потом была дана Мухаммеду), так вот, так же, как Коран они должны чтить три книги еще — Таурат, Забур и Инджиль.

По-русски это закон Моисея — Тору, Псалтирь Давида и Евангелие Иисуса Христа. То есть вот три книги, которые они обязаны читать наравне с Кораном и чтить их так же. Ругать их, высмеивать их, подвергать сомнению написанное в них они не должны. Это написано у них в книгах.

Поэтому мусульманин, ругающий христианство или иудаизм, насмехающийся над царем Давидом, или Моисеем, или Господом Иисусом Христом, это мусульманин, незнающий своей веры.

Если возможен с ним диалог, нужно просто сказать ему об этом, что: «Ты плохо знаешь свою… свою веру. В твоих книгах написано, что вот эти три вещи для тебя святые, ты их ругать не должен, они от Бога. Твои так говорят, что эти книги от Бога». Так что здесь вопрос невежества религиозного существует.

Что касается наших, христианству несвойственно хамское чувство превосходства. Опять-таки, только оно может вырасти на фоне невежества, потому что мусульманин достоин порицания теоретически от нас, но, во-первых, не каждый, потому что многие из них праведнее наших по жизни.

Если уж хочешь поругать грешника, поругай своих, христиан, потому что у нас такие персонажи обретаются, да, похлеще, чем у них. Во-первых, успокоимся, а во-вторых, есть целый ряд вещей, которые абсолютно совпадают у нас с исламом, за исключением только одной — это отношение к личности Господа Иисуса Христа. Для них Он не Господь и Бог, для нас — Господь и Бог.

Но, если брать другие вещи, например, Судный день, воскресение мертвых, воздаяние грешникам, награда праведникам, наличие ангелов, вера в творение мира Богом, необходимость покаяния, милостыни и добрых дел — здесь мы полностью совпадаем.

Если хочешь поучиться милостыне, ты можешь поучиться иногда и у них тоже, у них она есть. Я говорю об этом христианам очень часто, за что заслуживаю какие-то клички тайного агента.

Но я говорю это не для того, чтоб мы были тайными агентами кого-то среди кого-то, а для того, чтоб мы не ругали людей просто так, чтоб мы понимали, что он знает, что нужно молиться, он знает, что нужно отдавать заработанное, он знает, что нужно поститься, он знает, что за грех Бог накажет, он знает, что мертвые воскреснут, он знает, что его поведут на суд, и на суде будет либо рай, либо ад. Он это знает.

Так, слушай, он знает так много, что называть его безбожником просто язык не повернется, но он не верит в Христа так, как я в Него верю. Да, это очень серьезно. Надо знать, с кем говорить об этом, потому что невежа там и невежа здесь, агрессивное невежество — это, собственно, самая такая противная вещь. А жить в мире надо. Они даже говорят так, что «ваша вера сильная, а наша правильная». Но самый главный враг и там, и здесь — это религиозное невежество.

Вопрос: Здравствуйте.

Прот. Андрей Ткачев: Здравствуйте.

Вопрос: Меня зовут Валерия, я медицинская сестра.

Прот. Андрей Ткачев: Класс.

Вопрос: Четыре года мы уже с моим супругом находимся в венчанном союзе. И, знаете, недавно мы сидели за ужином, и он говорит: «Опять вкусный ужин. У нас каждый день как праздник». Я говорю: «Так ты знаешь, у нас уже четыре года, как праздник». И, действительно, вот эти четыре года каждый день, когда я нахожусь с ним, я просто вот расцветаю с каждым днем, и мне хочется это сохранить. Как сохранить это?

Прот. Андрей Ткачев: Счастье очень хрупкая вещь. Наслаждаясь счастьем, нужно: а) благодарить за него Бога, и в) обязательно чувствовать его хрупкость. В отношении счастья самое опасное — это чувство, как бы это мое, все хорошо, так будет всегда. Вот это преступное состояние души по отношению к счастью.

Счастье будет тем дольше, чем дольше сохранится вот это чувство хрупкости, потому что человек — очень нежное существо. Если Бог хочет, чтоб человек жил, то его не задушишь, не убьешь. Но если Бог захочет, чтоб человек вдруг умер, то он умрет — поперхнется стаканом воды, упадет на той лестнице, по которой ходил триста раз, и не поднимется почему-то.

Если Бог хочет, чтоб все было хорошо, оно будет, но ты сам должен чувствовать, что оно такое нежное все, понимаешь? Поэтому страх должен быть у человека счастливого. То есть, благодарим Бога за счастье — за счастье материнства, за счастье отдельного жилья, за счастье заработанных денег, за счастье, значит, там, супружеской близости.

Но мы каждый раз чувствуем: Боже, насколько же хрупкое это наше счастье. «Спаси и сохрани» на крестике пишут сзади. Вот именно отсюда оно, видимо, и рождается — спаси и сохрани. Уж слишком тонко все. Так что будьте счастливы сто лет, но именно в этом чувстве незаслуженного подарка и в чувстве хрупкости этого счастья.

На этом прекрасном моменте, дорогие братья и сестры, сегодняшний вольный микрофон отдыхает, а я в очередной раз радуюсь, что в XXI веке нам есть, о чем поговорить с молодыми людьми совершенно разных профессий. Меня это радует несказанно. Надеюсь, вас тоже.

Итак, Церковь продолжает жить, как писал Феллини в названии одного своего фильма, и корабль плывет. До свидания!