Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Братья и сестры, здравствуйте! «Вникай в себя и в учение; так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя». Это слова из  IV главы Первого послания апостола Павла к Тимофею. «Вникай в себя и в учение».

Мы сегодня хотим поговорить о самопознании, о том, кто я. Это вопрос такой, гранд-вопрос внутренне человеческий. И когда ты познаешь более-менее себя, у тебя возникает второй вопрос — как трудно быть собой? Хочется быть кем-то другим. Вот трудно ли быть собой, мы сегодня об этом попытаемся пообщаться. Друзья мои, здравствуйте!

«Вникай в себя и в учение», — пишет Павел Тимофею, возлюбленному сыну в вере. Вникай в себя… Это серьезное занятие, такое опасное занятие, между прочим. Это гораздо более опасное сафари, чем, например, поход где-нибудь, там, по тайге на лыжах. Ну, не менее опасное, 100%, но еще и полезное занятие.

       Ты повернул глаза зрачками в душу,

       А там повсюду пятна черноты.

Это из Шекспира. Ну, вникай в себя, а что там, внутри? Там кошмары какие-то, может быть. Там, может быть, какой-то барабашка живет, какое-то чудовище, в клетке скованное. А может быть, там кто-то белый и пушистый, как бы снаружи зеленый, как жаба, а внутри белый и пушистый.

В общем, это такая большая серьезная проблема. По-моему, только этим и занимаются сегодня люди вот в разрезе того, что называется психологией практической, вот это познание себя, копание в себе, попытка разобраться в себе. А чем мы еще занимаемся всю жизнь? Попыткой разобраться в себе.

А чем занимаются на смертном одре люди? Когда они умирают, они задают себе вопрос: вообще что это было? Это правильно? Это моя жизнь была, да? И все, да? Вот это вот моя жизнь была? А может быть, я что-то другое прожил? Может быть, это не моя жизнь? Жизнь моя, может, ты приснилась мне? Может, я другую должен был жизнь прожить?

Ну, это вопрос-пощечина, аще изволите. Ну, я вас зову на этот диалог, для того чтобы мы с вами сейчас как бы надавали друг другу оплеух, сами себе, чтобы мы поняли, а что мы делаем вообще в этой жизни. Может, мы вообще что-то не то делаем? Может, это вообще не я живу? Может, я чужой жизнью живу? 

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Полина. Мне 17 лет. Я собираюсь поступать на фельдшера. Всегда ли нужно быть собой? Потому что часто понимаешь, что ты не какой-то прекрасный, и у тебя есть плохие качества. И ты, может быть, плохо поступаешь с людьми. И нужно ли быть собой, если ты в душе не прекрасен? 

Прот. Андрей Ткачев: Молодец. Фельдшерский вопрос вообще. Значит, если Вы знаете о себе, что Вы — нехороший человек, а вообще любой человек, который знает себя более-менее, должен признаться, что он не очень хороший человек, то, конечно, он стоит перед дилеммой: а нужно ли мне поступать так, какой я внутри? Я вообще на всех плевал. Мне так нужно вести себя, или я должен сдерживаться?

Вот для этого существует этикет, общественная мораль, некие общепринятые нормы. Я бы хотел, например, зайти в Большой театр в трусах и в ластах, чтобы оскорбить общественный вкус. Для этого есть секьюрити, какие-то разные люди, есть дресс-код, и мне скажут: «Молодой человек, во избежание тяжелых последствий Вам нужно исчезнуть отсюда побыстрее. Иначе мы вызываем полицию и составляем протокол». Это правильно.

Что такое, например, наколки по всему телу у людей разного возраста? У старух дряхлых, у мужиков под 80, у малолеток сопливых эти наколки, то, что он сам не прочитает даже. Он даже сам этого не видит, а оно там есть. Он только в зеркале может увидеть, и то в перевернутом виде. Зачем? Самовыражаетесь. Эти фиолетовые волосы, например, полубритая голова — это самовыражение.

Современная культура предчувствует то, что человек слишком ничтожен, и больше ничего он не сделает: он музыку не напишет, стих не напишет, не подтянется 140 раз на турнике, и он вообще не будет мучить себя, чтобы сделать что-нибудь великое. А ты как-нибудь по-другому выразись, ты, например, себе проколи в восьми точках ухо и в каждую точку зашей по маленькой гайке.

Если я знаю изнутри, что я не очень хороший человек, мне нужно следовать правилам общественной морали, нужно сдерживать себя. Для этого есть мораль, общественная мораль. Это прекрасное занятие, потому что, если мы начнем быть честными, такими, какие мы есть, то у нас изнутри попросыпаются все эти Кинг-Конги, повылазят наружу все эти обезьяны, и мы скажем: «Что это? Подождите, что это? Это что?»

Поэтому, зная свои отрицательные черты, человек должен загнать себя в рамки общественной морали. Она у нас христианская. Наша общественная мораль до сих пор несет на себе сложнейший и священнейший отпечаток христианской нравственности.

То есть нужно уступить место старому человеку, почтить старину. Нужно уступить место даме, беременной женщине. Нужно, скажем, поприветствовать человека, нужно пособолезновать ему в горе, порадоваться его счастью. То есть это, в принципе, растворенные в морали заповеди.

Есть же заповеди — с радующимися радуйтесь, с плачущими плачьте. Вот мы пытаемся, хотя сердце наше не плачет ни с кем и ни о ком не радуется, эгоистичное наше сердце, и мы это знаем о себе, но мы заставляем себя делать некие необходимые прописанные знаки внимания.

Если это получается легко и естественно, прекрасно. Это то, о чем написано: «Праведнику закон не лежит». Праведнику не нужен закон, у него и так есть закон. Он знает, что вот здесь нужно помочь, а здесь нужно плакать, а здесь нужно радоваться. Он не перепутает.

Но грешнику нужен закон в виде морали, обычаев, привычек, и так далее, и тому подобное. Поэтому там, где мы знаем, что мы нехороши, там нам на помощь приходит все еще консервативная, все еще христианская, все еще человеколюбивая мораль, которая сдерживает нас и говорит: «Так нельзя».

Почему Христианская Церковь всегда считается консервативной? Потому что она выступает за сдерживание общества в рамках некого принятого евангельского закона, растворенного в правилах и обычаях. Да, мы консерваторы, конечно. Мы сознательно это заявляем — мы консерваторы.

Мы хотим, чтобы небо было вверху, а земля внизу, и не хотим менять их ногами, переворачивать мир вверх тормашками не хотим. Мы хотим, чтобы дети были невинные, а старики мудрые. Мы не хотим, чтобы дети были развратные, а старики дурные, как дети. Мы хотим, чтобы все было консервативно, чтобы все было правильно.

То есть это наша функция. Она помогает нам внутри нашего общества сохранять некий лик или образ приличности. Притом, что все мы из себя все равно некое чудовище, запертое в клетке. Неприрученный зверь человек, вот ему и нужно…

Заберите ГАИ с дороги — через три дня все завоют. Количество аварий будет таким, что мы будем бояться в такси сесть. То есть будут биться все, и ночью, и днем, на всех перекрестках. И через три дня мы завоем и скажем: «ГАИ верните! Мы больше не можем по улицам ходить». Нужен закон, нужен порядок.

Правила дорожного движения — это, в принципе, тоже некие божественные правила. То есть на стоп-сигнал не едь, красный — стой, зеленый — можно. Уступи дорогу, например. А что такое «уступи дорогу»? Это моральный принцип — уступи дорогу. Раз сам не понимаешь, значит, тебе знак показывает. В общем, нужны правила, потому что внутри мы все ужасны, но не все это знают.

Христианство обладает такой страшной силой — возвещать человеку неприятные тайны. Она говорит ему: «Ты ужасен, но, — дальше там запятая, — но…» Как это про «Аленький цветочек», если это чудовище поцелуют, оно превращается в принца. То есть это чудовище должен Бог поцеловать, а потом все будет в порядке.

Но, в принципе, изначально мы ужасны, конечно. Это первая ступенька знаний о себе, которая открывается человеку. Поэтому мораль, культура, закон, обычай — они хранят нас от хаоса, который всегда хуже.

Чем гадки революции? Они снимают все скрепы с общества, они снимают все барьеры, все рубежи, и высвобождается древний хаос. И тогда жизнь превращается в страшное нечто. Говорят: «Закрывайте этажи, нынче будут грабежи».

Тогда изнасилование — норма, грабеж — норма, убийство беззащитного — норма. Люди сбиваются в стаи, вооружаются до зубов, чтобы просто защититься, чтобы просто спать спокойно. Это революция,  любая революция. Будь они прокляты все вместе: французская, советская, майданная — все, потому что это расковывание древнего хаоса, выпускание дьявола наружу.

Кто это хоть раз глазами видел, тот никогда их не благословит. Тот будет проклинать их, пока живет на свете, потому что дьявола освобождают изнутри, из подземелья, именно революционеры для своих корыстных целей. Они просто власти хотят, а вместе с ними поднимается из хаоса дьявол.

Нам нужен порядок. Нужно спокойно жить, снять при даме шляпу, уступить старичку место, говорить: «Здравствуйте. Как дела?» — «Хорошо. А у Вас?» — «Тоже». — «До свидания». Это, конечно, некое благое лицемерие, которое гораздо лучше честного хамства.

Честным хамом может быть юродивый, но он покупает себе право хамить всем, тем, что он не живет под крышей, а спит на паперти, не ходит в шубе, а ходит голым, не ходит в сапогах, ходит босиком, ест объедки, спит на мусорнике.

Только юродивый покупает у Бога право всем говорить правду, потому что он живет нечеловеческой жизнью. Живи, как он, и говори всем правду. А раз не можешь, тогда смирись и уважай всех. Такая интересная тайна социальной жизни. 

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Анна. Я врач-педиатр, мама двоих детей. У меня такой вопрос: притчу такую слышала, что женщина умирает, и она попала в рай. Ангел встречает ее и спрашивает: «Кто ты?» Она говорит: «Я мама пятерых детей». А он говорит: «Нет, кто ты?» Она говорит: «Я жена». Он говорит: «Нет, скажи, кто ты сама».

И возникает вопрос: кто мы, на самом деле? Вот как надо правильно? То есть понимание того, что, прежде всего, я — дитя Божие, или кто рядом со мной? Я не знаю, как правильно это понимать.

Прот. Андрей Ткачев: Вы, на самом деле, подняли вообще грандиозную тему по важности. Потому что человек как функция, и человек как сокровенное сердце, «я», сокровенное «я» — вот это то, что Вы подняли.

Мы, когда, например, в чине погребения, у нас есть, наш чин погребения составлен, на всякий случай, составлен Иоанном Дамаскиным в VIII веке, эти все стихиры, эти подобны, там пишется, что нет преимущества у раба перед владыкой или у владыки перед рабом. Царь и воин, богатый и убогий, муж и жена в равном достоинстве.

«Каждый от своих дел или прославится, или постыдится», — это цитата из одной стихиры погребальной. То есть цари снимают свои короны, уходя в Царство иное. И там будут стоять царь и воин, богатый, убогий, купец и его подмастерье в лавке, какой-нибудь мальчик на посылках.

Они будут стоять одинаково перед Богом, то есть функциональные различия снимутся. То есть: «Ты кто?» Говорит: «Я директор завода». — «Это вообще неважно. Кто ты?» Допустим: «Я развратный жадина». — «Вот, вот это правильно».

То есть, когда ты будешь каяться в чем-то, то ты будешь каяться именно в сокровенном. То есть: «Я трусливый гордец», — например. Или: «Я тайный обжора». Или: «Я хитрый лукавец». Или: «Я великий воин. Тайный человеколюбец».

Ну, сам человек про себя такого не скажет, конечно, это было бы хамством, но Бог скажет. Ты ему скажешь: «Я развратный гордец». Он говорит: «Нет, ты Мой друг, ты воин».

Здесь очень важная одна вещь — до конца познать себя человек не может. Тот же Павел пишет: обетования Божии стоят на неком основании. Оно звучит так: «Познал Господь Своих». То есть Господь знает Своих.

Почему в «Апокалипсисе» есть такой образ, когда Бог называет людям некие тайные имена? Каждому дан некий белый камень, на котором написано имя его новое, которого никто не знает, кроме того, кто получает, и кто дает. То есть Бог знает, и ты знаешь. Говорит: «Вот твое имя новое». И на этом имени будет написано, например, скажем…

Вот Серафим Саровский, например, оправдал свое монашеское имя, то есть он горел, потому что «Серафим» — значит «огненный». То есть мы получим некое новое имя. То есть Бог нас назовет новым именем, вполне соответствующим нашему состоянию.

Но от нас требуется самопознание, насколько ты понял себя, то есть кто ты. «Я люблю детей», — например. Есть люди, которые не имели детей, но всю жизнь их любили.

Например, Ролан Быков, у нас был такой режиссер, он всю жизнь мучился, что у него не было своих детей, и он с детьми всю жизнь возился, снимал фильмы для детей. У него в голове вечно были дети и скорбь о том, что у него их нет, своих.

Допустим, говорит: «Ты кто?» — «Я не знаю, кто я такой, но я всю жизнь любил детей». Или: «Я не знаю, кто я такой, но мне было всех жалко». Он говорит: «Вот, правильно, правильно, да, да. То есть имя тебе, допустим, Милостивый. Ты получаешь новое имя». Ну, не бейджик, а белый камень.

Так что это очень хороший вопрос. То есть человеку нужно понять, кто он такой вообще. Человеку нужно действительно задаваться этим вопросом. Он очень страшный, конечно — а кто я? А перед смертью, так или иначе, он зазвучит.

В этом смысле очень интересно прислушаться к последним словам человека умирающего. Есть даже целые книжки, сборники, о том, как умирали великие, известные люди, что они последнее сказали. Это очень интересная самооценка прожитой жизни. Потому что жизнь сжимается в момент смерти, она такая маленькая становится, хоть в карман положи.

И человеку понятно: я был шут. Или: я был вор. Или: я всю жизнь прятался от великого призвания. То есть я чувствовал в себе великие силы, но не пошел за голосом, зовущим меня, а всю жизнь был дезертиром. Я был дезертир. Я был любитель комфорта.

Еще нужно иметь смелость, чтоб признать это даже в момент смерти. Хотя говорят, в это время обычно не лгут. Посмотрим еще, узнаем. Поэтому говорят: «Умирает. Иди, послушай, что он говорит». Пару слов скажет, этих слов может хватить тебе на всю жизнь, они очень твердые.

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Елена Комарова. Тема сегодняшней передачи «Трудно быть собой». Если ты чувствуешь внутри себя благодать Божию, и тебе легко и просто, и ты любишь эту жизнь, и ты несешь  те знания, которые тебе открылись, в мир — бывает ли у Вас такая благодать Божия? Как Вы чувствуете себя в этот период? 

Прот. Андрей Ткачев: Как я себя чувствую в этот период? Ну, вопрос как бы… Да, я, конечно, скажу. У меня, так сказать, хватит наглости о себе тоже поговорить. Но есть такой образ — ключ в замке. Если человек ощущает себя, как ключ в замке, то нельзя Бога гневить. Как бы чего еще?

Вот есть чувство потерянности. Это может быть особенно близко женщинам, потому что женщина — это же ребро. Если ребро, как бы отдельно живущее от человека… Видели ребрышки на полках магазинов? Отделите одно ребро, киньте его, пусть оно живет отдельно. Какая-нибудь собака сразу цап-царап это ребро — и побежала.

То есть плохо быть ребром без человека, плохо быть ключом не в замке. Плохо быть ключом и говорить: «А где мой замок?» Ключи же сейчас сложные. Раньше были ключи такие простые, там еще можно было на всякий случай открыть чужой замок. А сейчас ключи все сложные.

Сейчас ключ только под свой замок. Там столько дырочек, зазубринок, этих пазов всяких. И когда ты, как ключ в замке, это счастье. Вот когда в Евангелии говорится: «Дам тебе ключи от Царства Небесного», — вот Честертон говорит, заметьте себе, что ключ — это сложная вещь. То есть она сложно выделанная под специальное отверстие, под замок по размеру.

Это не просто какая-то деревяшка, колотушка, какой-нибудь камень, нет. «От какого замка я ключ?» — возникает вопрос. Если вы нашли свой замок, и вы тыкались туда, тыкались сюда, тыкались здесь, и вдруг раз — зашел, повернулся, открылось. И тебе хорошо, ты со всех сторон окружен зоной полезности.

Я думаю, что полезность — она определяет, может быть, востребованность, комфорт, счастье. Потому что все несчастные люди чувствуют — я сложный. Ну, кто из вас скажет, что он простой, как дверь? Никто. Каждый скажет: «Я сложный человек. У меня сложные мысли, мечты, сочетания желаний. У меня в сердце много противоречий. Кто меня может прочесть, как книгу? Никто».

Мы сложные люди, как ключ, сложные. И сложность нашей жизни заключается в том, что наша сложность где-то нужна. Но где? Где тот замок, куда я попадаю ключом? А Вы нашли свое место, и Вам комфортно. Значит, Вы достигли какого-то необходимого минимума земной жизни.

Когда, например, человек преподает детям хореографию, или пение, или плавать их учит в бассейне, и он счастливый, приходит на работу воодушевленный, и возится с ними в этом бассейне, и уходит довольный с работы домой, это его кормит и приносит ему душевную радость.

Чего еще можно желать? Можно, конечно, чего-то желать, но на этом отрезке он совершенно счастлив, когда ты делаешь любимое дело и получаешь за это деньги, например. Вот земное измерение счастья.

Минуя все метафизические всякие уровни, минуя религиозный уровень, даже если ты просто делаешь любимое дело — учишь детей рисовать, и сам рисуешь вместе с ними, видишь их глаза, как они, закусив язычок, каракули эти малякают, и тебе весело с ними, интересно.

Ты видишь какие-то гениальности будущие в них, и тебе за это еще платят, это, конечно, маленькое земное счастье. Так чего еще хотеть? Это достаточный уровень, на котором нужно Бога благодарить, и признать нужно, что без Бога этого не бывает.

И нужно признать, что большинство людей не имеют такого простого, просто сформулированного счастья. Чтобы деньги получить, занимаются нелюбимым, отвратным, ненавистным делом каким-то, потому что платят. То, что я люблю, денег не приносит. То, что я не люблю, приносит деньги. Вот они ходят на работу за деньги, занимаются, сцепив зубы, закусив губу, какой-то отвратной, ненавистной ими деятельностью.

Бывает же такое? Очень часто бывает. Счастливы ли они? Они ждут своего счастья, они работают на будущее счастье: «Вот сейчас заработаю денег на нелюбимой работе и открою магазин, и буду продавать, например, венчальные платья.

Это будет мое счастье. Наконец я буду продавать то, что я люблю. Буду снимать мерки, буду подсказывать невестам фасоны. Я люблю это, а пока что я продаю машиностроительные станки и ненавижу это, но зарабатываю деньги для будущего счастья».

Все люди живут в ожидании счастья и работают на него. Им кажется, что они его знают. Сейчас заработаю — и будет счастье. Как правило, счастье убегает. Оно там не живет. Но, тем не менее, Вы сказали правильные вещи.

Если Вам хорошо, то, что ж, скажем: «Слава Богу», — и успокоимся. Зачем мы будем Вас выводить из зоны комфорта, из того, что Вам хорошо? Раз хорошо человеку — прекрасно, мы только рады.

Дорогие друзья, мы возвращаемся в студию. Наша тема сегодня — «Тяжело ли быть собой?» Не Богом, Богом невозможно. Собой. Тяжело ли быть собой?

Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте! Меня зовут Марьяна. Я психолог, мама двух мальчиков, живу в Москве. И у меня такой вопрос в продолжение темы. Чтобы ключ к замку подошел, ребенок растет, развивается, учится, воспитывается в семьях.

И часто бывают такие проблемы, что родители требуют уже с самого рождения от ребенка каких-то целей, которые сами когда-то преследовали, не реализовали — в спорте, в музыке, ну, в разных профессиях. И здесь такая тонкая грань: где найти, к чему человек рожден, этот маленький ребенок, который растет, и где родительские какие-то на него виды?

Прот. Андрей Ткачев: Есть такая интересная фраза, она говорит, что главное несчастье современных людей, детей — это тщеславие их родителей. То есть родители тщеславны, они как бы проецируют свое нереализованное величие на будущее величество детей и лишают их детства.

Сейчас же весь спорт помолодел. Если Вы приведете 9-летнюю девочку на гимнастику, Вам скажут в лицо: «Ха-ха-ха! Дверь там!» И больше ничего не скажут.

Вопрос: Да, в том-то и дело, да.

Прот. Андрей Ткачев: Потому что с 3-х лет нужно этого гуттаперчевого ребенка выжимать, выкручивать, чтобы она плакала, орала: «Мама, я не хочу!» — «Нет, надо. Ты будешь великая», — типа, за текстом читаем: «Я буду великой через тебя. Я мама великого человека». И давай ее к станку на 8 часов, ножкой махать, эту 3-летнюю кнопку. Потому что ни фигурное катание, ни балет, ни что-нибудь еще без этого не бывают.

То есть нужно издеваться над человеком с максимально раннего возраста. Если ты теннисист, ты, кроме тенниса, больше ничего в жизни знать не будешь. Ничего, лет до 18-ти. Потом ты в тираж уйдешь с медалью золотой, а дальше уже, как хочешь, так и живи.

Это и у нас было, в Советском Союзе, тоже, выжимали все соки из человека, и потом сколько чемпионов поспивалось, сколько их поумирало, потому что он не нужен никому. Отдал Родине свои молодые годы, прыгнул выше всех. Хорошо, если еще повезло, стал тренером. Не повезло — помер лет в 30, и до свидания.

Это издевательство над человеком со стороны профессионального спорта, спорта великих достижений, со стороны тщеславных родителей. Они лишают детей детства. Конечно, нужно предлагать ребенку различные виды деятельности.

Вот маленького Чайковского не нужно было заставлять играть на пианино. Маленького Моцарта папа с 3-4-х лет заставлял играть. Но Моцарт так быстро полюбил играть, что его не нужно было заставлять, от него прятали клавесин, закрывали эти комнаты на ключ. Он сам рвался играть.

Когда он садился на стул, у него ноги свисали, не доставали до пола, и он с закрытыми глазами играл самые сложные пьесы уже в 5 лет. Все в Зальцбурге ходили на ушах. Но он сам хотел.

Что нужно ребенку непременно, хоть умри? Трудолюбие, в любой сфере. К труду он должен быть приучен. Но труд разнообразнейший: мытье посуды или копание грядок — любой труд нужен человеку. Любовь к труду должна быть привита ребенку.

Но это именно в целях выживания, а не в целях прославления. Потому что, когда труд ставят в зависимость от желания прославиться, тогда начинается концлагерь под именем «родительское тщеславие».

Я считаю, что все наши дети, у которых родители могут себе позволить для них балет, шахматы, теннис, английский язык, немецкий язык, какой-то язык, они просто рвут их на части, из-за того что они хотят прославиться через детей.

Это такая специфическая печаль этих деток. Что из них потом получится? На Олимпе очень мало места. На вершине вообще помещается, как правило, один, а лезут к ней сотни, к этой вершине. И 99 обречены на то, что надо смириться с неудачей.

Вообще во все наши погони и гонки за первенством заложена такая вариативность неудачи. Нужно изначально себя готовить к неудаче тоже. Все же любят выигрывать, а проигрывать кто любит? Никто.

Где вы видели, например, небитого боксера или хоккеиста с целыми зубами? Видели, как они улыбаются? У них у всех зубы через один. Им, там, всем лет по 25, они: «Ой, у меня все зубы выбиты. Вставлять буду, только когда уйдут из спорта. Только вставишь — опять выбьют». Раз ты хоккеист, значит, будешь без зубов. Раз ты боксер, значит, будешь битый, хотя бы раз в жизни, но будешь битый.

Надо закладывать в человеке неизбежность проигрышей и терпеливое перенесение проигрышей, потому что велик тот, кто пережил проигрыш и не сломался. Не тот велик, который полез наверх и выше всех залез. Тот велик, который сверху упал  и с ума не сошел после этого.

Величие проигрыша никто не закладывает в сознание людей, а плохо, потому что нет небитых людей, все люди несчастны. Терпеть неудачу, поражение, встать на второе место — вот то, чему надо учить людей.  

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Ян. Мне 25 лет. У меня такой вопрос: часто бывает такая ситуация, что в обществе, допустим, в семье или же в компании друзей хочется вставить какую-нибудь ремарку или поправить, сказав: «Друзья, это грех. Зачем об этом говорить?» Не читать мораль, но упомянуть как-то о Боге. Но тебе говорят, что ты старый дед, грубо говоря.

Как правильно донести информацию, чтобы она не была воспринята в штыки? Вот реальная из жизни ситуация, что подруге одной сказал: «Муж и жена — это одно целое». А она так восприняла информацию, что «ты меня, мол, назвал ребром». Как правильно подать информацию и остаться собой?

Прот. Андрей Ткачев: Мне кажется, что нужно использовать для донесения правильных мыслей лексику человека, стоящего перед тобой.

То есть, например, пацаны твоего возраста, ну, уже мужички, такие молодые ребята, говорят: «Ян, деньги есть?» Ты говоришь: «Чего-то копошится в кармане». — «Завтра на работу?» Говоришь: «Нет, сегодня же пятница, завтра все в порядке». «Давай, это самое, в стрип-бар на ночь забьемся?»

А ты говоришь, допустим: «Ребята, это грешно». Вы слышите реакцию, да? Внимание, ты говоришь: «Чуваки, это гнусно», — то же самое, но сразу другая реакция. Вы слышите вообще, понимаете, о чем я говорю? Когда вот эти чистоплюи всякие говорят: «Зачем вы ругаетесь?» — а как ты поймешь иначе?

Если я скажу: «Возлюбленные, это противоречит заповедям», — они скажут: «Ну, шизик. Ну, что с него возьмешь?» Кто его будет слушать? Его и так не слушает никто.

Я говорю: «Эй вы, дятлы, это гнусность проклятая. Вы чё? Да ведь там, может быть, невеста твоя пляшет или сестра твоего друга. А вдруг ты на ней женишься, потом полюбишь ее, на улице, например, встретишься, познакомишься, потом окажется, что она там работает. Ты ее уже поделил с сотней мужиков до того, как ты ее полюбил. Ты у нее уже Боинг, ты 767-й у нее, понимаешь?»

И когда ты вдруг свой праведный гнев насыщаешь вот этой лексикой современных идиотов, идиоты начинают трезветь. Поэтому слышите вы, я вам говорю! Вы не спрашивайте, почему мы ругаемся, почему мы такие слова употребляем, там: «Эй, чувак!» А как понять идиоту современному, что он идиот? Надо сказать ему: «Чувак, это гнусно», — и они тут же поймут.

Если перед вами профессор физики, можно сказать ему: «Извините, профессор, это нехорошо». Но если перед вами какой-то малолетка, развратный щенок, а ты такой же щенок как бы, только не развратный, ты говоришь: «Слышишь, чувак, я в эти мансы не играю. У меня был хороший папа, меня воспитал хороший отец, и я на всех этих девок смотрю как на возможных невест чьих-то, на чьих-то матерей».

Или, например, ты ему говоришь: «Я вообще-то деньги зарабатываю не так легко, чтобы тратить их на шлюх». Тоже хороший ответ, грубый, жесткий и работающий. Все. Ты сказал те же слова, только жестко, в той же хамской манере, в которой разговаривают все люди сегодня. Тебя поняли.

Поэтому не будьте пушистыми тряпками. Пушистой тряпкой христианин быть сегодня не может. Он должен быть в меру агрессивен, в меру адекватен, в меру силен, в меру нагл там, где нужно. И все поймут, что вы нормальные люди.

Если перед вами будет рафинированный интеллектуал, конечно, скажите ему что-нибудь, там: «Модальность подобных поведений не коррелирует с нравственным законом, о котором говорил Кант в «Критике чистого разума».

То есть можно так сказать, но, как правило, вся эта нечисть — она говорит бесовским языком. Скажи ему так, чтобы он понял, и все. Все поняли, что ты нормальный парень, что ты не ботаник и не тряпка, у тебя есть аргументация, ты сказал все по полкам. Вот как надо разговаривать сегодня с молодежью, по крайней мере.

А те, которые слюнки пускают: «Ах! Ох! А давайте будем бороться за чистоту русского языка», — читайте им Бунина на здоровье. Они вас поймут. Боритесь за русский язык, читайте хорошие книги, читайте Пастернака и Ахматову, читайте Дмитрия Лихачева, на здоровье, нужно все прочесть, но разговаривайте с людьми адекватно.

Мы в церкви не можем найти коммуникацию с людьми, потому что выходят сюсюкать, вышли и сюсюкают: «Понимаете, братья и сестры, вот аще убо понеже благоволить соизволил…» Все такие: «Да, да, все прекрасно», — все было бы очень прекрасно, да.

А жизнь вообще в свои стороны идет, вообще в разные стороны, и вообще не туда, куда сказали. У нас же жизнь неисправленная, у всех. Все же гордые, как дьявол, и деньги любят, и развратники все. И не любит никто никого, и молиться не хотят. И рот у всех черный — сплетни, пересуды с утра до вечера. Зависть сплошная, радость о чужом несчастье. Все!

«Вы что вообще, думаете, что вы святые, что ли? Вон копытами весь пол поцарапали». Они сразу поймут, пообижаются, поуходят, потом вернутся, между прочим. Вернутся потом, потому что они поймут, что здесь их любят.

Ругает только тот, кто любит. Не любя, ругать невозможно. Если я вас не люблю, плевал я на вас, я вообще с вами разговаривать не буду. Скажу: «Здрасьте, здрасьте», — и пойду мимо, и все. Так и делают все кругом. А если я говорю: «Стой-стой-стой, так не делай». Говорит: «А почему? А кто сказал? Где написано?» — «Я тебе сейчас расскажу. Ну, садись, я тебе расскажу».

И начинается борьба. За что? За его душу. Так это значит — мне не наплевать, вот и все. «Он грубый какой-то, он какой-то грубый». А негрубого ты не поймешь, слушать не будешь негрубого. Вот вам и секрет.

Я читал про одного католического патера. Он в тюрьме сидел за веру, причем сказал важные слова. Какой-то кагэбист на допросе ему говорит: «Ну, что, ты действительно веришь в этого Иисуса Христа?»

Он говорит: «Я Вам скажу так, товарищ офицер, если бы я не верил в Иисуса Христа, я был бы наркоманом, потому что жить в этом мире невозможно. Но я верю в Иисуса Христа, да, я верю в Иисуса Христа, поэтому я живу». Хорошие слова сказал человек.

И потом, когда началась перестройка, и народ ломанулся в церковь организованной толпой, он однажды пришел и говорит: «А, в церковь пришли, типа, мол, гонений больше нет? Уже можно не бояться? Поприходили все?»

Он взял жменю монет и их об пол. А пол в костелах, как правило, мраморный, коврами не закрытый, какой-нибудь каменный. И прямо бац! Дзынь-дзынь-дзынь, эти монеты поскакали. И говорит: «Вот ваш Бог. Вы к Богу пришли? А, вот ваш Бог! Кроме денег, вы ничего не любите. Вот ваш Бог, собирайте». Что сделали все? Обиделись. Ну, конечно. А на самом-то деле это были правильные слова.

Можно сыпать монетами об пол в каждом храме, потому что ни о чем, кроме денег, никто не думает. Найдите того, кто не за деньги, и прилепитесь к нему, и слушайте его, как маму родную, потому что он для вас дороже, чем все люди на свете. И спасете душу свою.

И никаких сю-сю. Хватит сю-сю! Мы своими сю-сю профукали всю Великую Русь. Досюсюкались. Говорите правду, если можете. Не можете — молчите, но не сюсюкайте. 

Аплодисменты

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Валерия. Вот я, например, считаю, что сквернословие — это грех. Когда я попадаю в общество, для которого это уже норма, мне трудно быть собой. То есть многие считают, что, чтобы иметь друзей, чтобы тебя понимали, тебе нужно как бы уподобляться обществу, становиться на его уровень.

И вот как здесь не потерять грань того, чтоб тебя понимали, грань общения, и все-таки оставаться собой?

Прот. Андрей Ткачев: Да, милая, я тоже считаю, что сквернословие — это грех, и не стоит матюкаться за компанию, мыслить этими фаллическими символами и терминами. 

Мы как-то говорили об этом, я еще раз повторю, что на древних иконах бесы изображены двухголовыми. Одна голова у них на плечах из шеи растет, как у людей сегодня, а вторая голова находится в области паха или таза. Это означает, что их умная энергия обращена в область паховую или тазовую.

И когда они разговаривают, как бы голова и таз, голова и пах у них меняются местами при этом. И у них как бы лезет изо рта все то, что обычно лезет из человека в области таза или паха. То есть они извергают из себя этот телесный низ.

Об этом, кстати, и Бахтин пишет, у него есть работа о культуре Средневековья. Михаил Бахтин, рекомендую. Очень серьезное исследование о смеховой культуре Средневековья.

Он анализирует роман Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» и там как раз много об этом пишет. Это потрясающая работа вообще, на самом деле. Там он пишет, что телесный низ, находящийся в голове, это и есть мат.

Поэтому, конечно, я тоже против этого, да. Исходя из условий адекватности, это не задача девушки — маты гнуть в компании ребят или девчат.

Задача девушки — быть в рамках естества и в рамках природной стыдливости, потому что в женщину вложена некая избыточная природная стыдливость. Это Божие дело. Она должна быть стыдлива больше, чем мужчина, и в речах, и в поведении, и в одежде, и в прочем.

Одним из признаков Страшного суда является потеря женщиной стыда. Три шестерки в этом отношении вообще никого не интересуют. Златоуст говорит, что, если женщина начнет искать мужчину, с жадной, страстной настырностью, так, как, в принципе, обычно мужчина ищет женщину — он добивается ее, он окружает ее ухаживаниями, он хочет ее добиться.

Если они поменяются ролями, если мужик будет как бы холоден и безразличен, а женщина будет жадно искать его, это один из главных признаков Страшного суда ближайшего. То есть скоро конец света, вот именно поэтому.

Потому что это будет означать, что женщина переступила через природу, растоптала врожденный в нее избыточный стыд и стала Иезавелью. То есть она была Рахиль кроткая, а стала Иезавель. Такая развратная, жадная, обычно и кровожадная.

То есть там, где жадность, там и кровожадность, там, где разврат, там тоже кровь — оно все вместе. То есть все развратники жестокие. Это замечено очень давно — развратники очень жестокие, и все жестокие люди развратны. Это очень связанные вещи.

У насилия сексуальная природа. Развратник обязательно жесток, он немилосерден. У развратника нет милосердия, он жестокий и изощренный. Короче, поэтому женщине нужно находиться в рамках естества, быть в природном своем качестве, иметь стыд и не стесняться своего стыда.

Но мы говорим про какие-то исключительные вещи. Когда мужик с мужиком говорит, то нужно понимать, что он поймет только так. И пусть это будет вдалеке от женских ушей, от девичьих ушей. Так что это не ваше дело. Ваше дело — быть девушкой, или молодой женщиной, или невестой чей-то, или молодой женой.

И ваше дело как бы, наоборот, в ареале своего присутствия делать невозможной обсценную лексику. То есть это задача девушек — делать обсценную лексику невозможной в рамках своего присутствия.

Пацаны начинают матюкаться при девушках, и девушки обязаны сказать: «Ребята, ну, подождите, мы же здесь. Вы что? Не надо. Мы знаем русский язык, мы знаем его грязную сторону. Мы все это понимаем, мы понимаем, о чем вы говорите, но вы не должны».

Понимаете, это эксгибиционизм. Знакомо такое слово? Это как бы такое выпячивание половой темы наружу, только в словесном виде. Это куча разных грехов и комплексов, проявленных через слово, это словесное совокупление, словесный эксгибиционизм.

И девушка вправе сказать: «Ребята, ну, не при нас, не при нас». Без ханжества, без всякого лишнего: «Ну, слушайте, ну, мы же девушки, мы женщины. Вы же мужчины, что же вы ведете себя, как эти самые…» То есть это в рамках ответственности девушки — сказать такое парню. И парню будет стыдно.

То есть парню не стыдно, пока ему не сделают замечания. Парни вообще довольно стыдливые ребята. Всем парням понятно, что они грешат. До тех пор, пока им не сделали замечание, они делают грех свой как бы с оглядкой: «А что, можно, да? И так можно?» А когда ему скажешь: «Эй, ты что?» — он: «Ой, я не знал. Простите».

И девушка может уцеломудрить парня. Она говорит: «Давайте разговаривать нормально». Ну, по крайней мере, вы всем это не можете навязать.

Но если вы со своим молодым человеком будете общаться, и он будет с вами идти и рассказывать про свои великие житейские подвиги, мать-перемать, туды-сюды, то вы в полном праве сказать: «Слушай, разговаривай со мной по-русски, пожалуйста. Я не зэчка. Ты морячка, я моряк — знаешь такое? Я не морячка и не зэчка, я в лагерях не сидела. Мне не надо. Мне, пожалуйста, по-русски».

Как доцент говорил: «Теперь то же самое по-русски». — «Этот Алибабаевич нехороший человек, нас всех сдаст». Вот так оно и звучит. Девушка обязана это сделать с парнем. Говорит: «Матюкайся на футбольном поле со своими друзьями, в лучшем случае, но не при мне». Вы имеете право на это, вы обязаны это сделать.

У нас вообще разговор был о том, трудно ли быть собой, если вы забыли. Мы вышли на очень серьезную тему, но мы ее оставим, конечно, пока что в стороне, потому что нужно о другом поговорить. Друзья мои, давайте про себя опять-таки, про самопознание. 

Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей! Меня зовут Ольга. Мне 38 лет. У меня такой вопрос: вот как бы возвращаясь к началу нашей беседы, если ты думал, что ты белый и пушистый, но в какой-то момент ты понимаешь, что ты…

Прот. Андрей Ткачев: Не очень.

Вопрос: Не очень, глубоко не очень, что с этим делать, как с этим жить? 

Прот. Андрей Ткачев: Да, спасибо, хорошо Вы сказали. Вы знаете, что надо иметь терпение к самому себе. То есть нужно терпеть себя самого. Дело в том, что нам задан некий идеальный план бытия. Например, человек может страдать от того, что он придумал себе какую-то вершину, но не достиг ее.

Например, я хотел быть чемпионом по боксу, но меня избили до полусмерти в одном из боев, и я никогда уже не встану, на ринг не выйду. Я буду всю жизнь страдать от того, что не стал чемпионом. Но это та вершина, которую я себе сам придумал.

А у нас у всех, у христиан, есть идеальный срез бытия — мы знаем, каким должен быть человек. У нас есть понятие об идеальном человеке. Это Иисус Христос, и это Богородица.

То есть Иисус Христос имеет в Себе и смелость, но не имеет наглости, и щедрость без жадности, и терпение, и трудолюбие, и простоту без затюканности, и кротость без комплексов. В Нем все красиво, и все гармонично.

То есть этот идеальный план бытия нам дан. И мы, совершая самоанализ, всю жизнь находим разницу большую между тем, какой я есть, и тем, каким я должен быть. Это источник неведомых миру страданий. У христианина всегда есть свой личный источник страданий внутренних, нравственных страданий, оттого что он всегда чувствует разницу между тем, каким я должен быть, и какой я есть.

Это страдание сохранится с нами до смерти. Оно будет только разжиматься или сжиматься, оно будет двигаться, больше, меньше. Мы добровольно идем на страдания. То есть христианин, желающий быть христианином, он добровольно соглашается страдать, в том числе от внутреннего несовершенства.

И в этом случае, чтобы это не было мучением от уязвленной гордыни, потому что есть разница, когда ты мучаешься от защемленной гордыни, и когда ты мучаешься оттого, что ты хуже, чем должен быть, значит, нужно терпеть себя самого.

Мы же терпим окружающих людей? Терпим, заставляем себя терпеть. На работе, по соседству мы заставляем, в родне. Да, это мой родственник, он такой, он другим не будет, и я терплю его, да. И себя тоже нужно терпеть.

Мы себе, например, склонны все прощать. Правда? Мы найдем всегда оправдание, объяснение, почему мы сделали так, а не иначе. И мы себе, в конце концов: ну, ладно, ну, случилось, ну, бывает. Так все стеклось, как бы и звезды помогли, и люди помогли, и все.

Вот точно так же нужно искать оправдания окружающим. Раз ты себя прощаешь, окружающих тоже прощай. Но раз ты терпишь окружающих… мы терпим, мы терпим, мы вообще всю жизнь терпим что-то, терпи себя самого.

И христианин должен всю жизнь себя терпеть, потому что он не соответствует высокому призванию и идеалу, которому он предназначен. Это наша тайная боль. У кого человеческое сердце, у того есть дополнительные страдания.

Поэтому христианство пришло в мир не для комфорта, а для облагораживающего страдания. Человек благородно страдает от разных внутренних вещей, которые бегемотам непонятны. «У бегемота нету талии, он не умеет танцевать». Так что мы с вами обрезанные люди, обрезанные духовно. Как Иеремия писал: «Обрежьте сердце ваше». И как другие про это говорили: «Не раздирайте одежд ваших. Раздерите сердца ваши».

То есть у нас разодранные сердца. Христианин — это человек с разодранным сердцем. Да. Оно разодрано собственными страданиями и страданиями мира.

Даже если бы у нас было все хорошо, комфортно внутри, мы бы не нашли себе покоя, потому что мы знаем, что там есть измена, там есть голод, там есть предательство. Там нет проповеди, там нет молитвы, там есть нарушения заповедей, там воровство, там коррупция, там бедность брошенная, там старость неухоженная.

Нам будет плохо всю жизнь в жизни, потому что мы будем знать, что мы живем внутри раны. Мы копошимся внутри одной большой раны. Этой ране имя — мир. Плюс, у нас внутри не все хорошо, мы тоже будем мучиться. Господь нас призвал к Себе, для того чтобы мы мучились вместе с Ним, потому что Он страдает за мир. И мы страдаем за мир.

Так что не ждите себе комфорта и покоя. То есть христианство — это не успокоительные таблетки, это высокое страдание. Так мне кажется. Ну, я, может, ошибаюсь, пусть другие скажут по-другому, но я вижу это так. Так что потерпите себя саму.

«Я хочу быть лучше» — вот одна эта фраза дорогого стоит. «Я хочу быть лучше. Я не знаю, получится ли, но я хочу быть лучше». Это многое искупает. Мне кажется, в глазах Бога это многое искупает.

Ехали два человека, по-моему, у Шолом-Алейхема в «Тевье-молочнике» есть такое. Тевье-молочник все время жалуется, что у него много работы, нет времени почитать Тору.

Какой-то мужик сидит рядом с ним и говорит: «Эй, жизнь такая, ну, я никогда не могу почитать Тору, помолиться Богу. Все такая суета, суета. Думаю, сейчас почитаю Тору, а потом: эх, опять не успел, не почитал, ложусь спать. Как думаешь, Бог сильно на меня гневается?»

Тот ему говорит: «Если бы я был Богом, твоего «эх» мне бы хватило». То есть да, да, да, это оно и есть, то есть вот это вечное «эх». Может быть, Бог это принимает лучше, чем кадильный дым, такое: «Ну, я хотел, но… эх». — «Ладно, давай еще пробуй. Пробуй еще».

Так мы и живем. То есть мы всю жизнь будем здесь бороться. Потом уже упокоит нас Господь, и будем уже отдыхать. Как у Чехова пишется: «Мы заживем, заживем, увидим небо в алмазах. Все будет хорошо, хорошо». У нас это там. У Чехова здесь, а у нас там.

Так что мучайтесь, мучайтесь. Раз душа есть, она должна болеть. Раз не болит, значит, ее нет. Значит, у тебя душа свиньи. У свиньи душа не болит, пока вокруг все хорошо. Вот голодная свинья, конечно, ужасна.

Голодную свинью боятся волки. Голодная свинья может съесть хозяина. Две-три голодные свиньи загрызают насмерть любого волка, я не шучу. А пока со свиньей все в порядке, как бы пожрать есть и все такое, свинья — очень счастливое существо.

Человек не имеет права быть таким. Он должен быть даже в сытости несчастным, потому что у него есть совесть, а совесть болит, и душа у него есть. Душа болеть должна. «Душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь». Да? Стихи такие у Заболоцкого есть.

Ладно, время вышло. Мы заканчиваем нашу передачу про больную душу, про то, как трудно быть собой, и познать себя, и всякое такое. Я думаю, что вы, люди Божии, тоже что-то услышали интересное для себя. Для этого, собственно, мы пока что и трудимся, и движемся, и живем.

Храни вас Бог. Любите Бога и кайтесь пред лицом Его. Собственно, в этом все для человека. До свидания!