Полный текст программы

Прот. Андрей Ткачев: Дорогие друзья, здравствуйте! В духовной жизни меня интересуют вещи самые элементарные, самые простые и базовые, без которых существование вряд ли возможно. А есть такая вещь в жизни, в производстве, например, как техника безопасности с кучей запретов и предупреждений. Примерно то же есть и в духовной жизни.
То, что пишут на трансформаторной будке — «Не влезай», то можно было писать и на Дереве познания добра и зла. О запретах и повелениях мы поговорим сегодня в молодежной аудитории, поскольку, по нашему твердому убеждению, религиозная проблематика очень интересна молодым людям XXI века.
Здравствуйте, ребята! Итак, я хочу говорить с вами сегодня про сложную вещь. Когда Господь создавал человека, Он дал ему как разумному существу запреты и повеления. Мы усматриваем в этом некий базовый принцип существования человека.
Запрет, данный Адаму, был: «Ешьте все, только оттуда не ешьте», — простейший запрет, но он был. Повеление было — возделывать и оберегать Эдемский сад, этот рай, в котором они были поселены, то есть «делай», «не делай».
Потом, когда заповеди были даны Моисею, тоже было сказано — «делай», «не делай»: «чти отца и матерь», то есть делай, «помни день субботний», то есть делай, и «не прелюбодействуй», «не кради», то есть не делай.
Есть даже такая мысль у мудрецов древних, что человек, который не различает запретное от разрешенного, небесное от земного, временное от вечного, не является человеком. Человеку нужно уметь различать небо и землю, можно — нельзя, и свято — грешно.
Вот насколько близка вам эта тема, исходя из того, что вы люди молодого возраста, молодые специалисты или студенты средних и старших курсов, поскольку студенческая среда — она такой бульон, в котором варятся вот эти все, там, такие праздники непослушания: хватит  нами командовать, замучили всякими запретами, Церковь — это система запретов.
Что вы думаете об этом? Действительно ли старшие люди наседают и, так сказать, прессуют молодежь своими запретами, ханжески лицемерными, или вы согласитесь со мной, что система запретов так же нужна, как система повелений, поощрений и благословений? Подумайте. Это важно.
Вопрос: Меня зовут Кирилл. У меня такой вопрос. Когда речь заходит о системе запретов, то, так или иначе, возникает вопрос о том, какой способ устроения общества можно считать наиболее совершенным.
У святого, кажется, праведного Иоанна Кронштадтского есть такие слова: в аду демократия, а в раю, на небе, царство. Что Вы думаете об этих словах?
Прот. Андрей Ткачев: Что вообще система запретов и разрешений — она связана с попыткой выставить идеальную модель общества, это правильно. Потому что, в конце концов, запреты ограждают, а повеления мотивируют, и это все, в конце концов, касается всех людей и в результате может привести к гармонизации общества или к его хаотизации. Я согласен с этой афористической мыслью — демократия в аду, а на небе царство, хотя с поправкой.
Кто из вас читал Данте «Божественную комедию», ну, хотя бы так бегло, по диагонали? Там ведь тоже иерархия, ведь адская реальность тоже иерархична. Бесы не пребывают в толпе, вечно галдящие, вечно шумящие. У них есть старшие и младшие, ведь бесы взялись из ангельской иерархии. Там есть свои Начала, свои Власти, свои Архангелы, свои Ангелы. Там есть все те структурные подразделения бывшего ангельского мира, которые нарушили свой чин, но сохранили некую власть и силу.
Это можно видеть на примере людей в бандитских сообществах. Например, Коза Ностра — это очень структурированная организация, да и любая серьезная мафиозная организация — она тоже структурирована. У них есть свои «за», свои «против» и свои «можно», свои «нельзя». Только у них не штрафы платят за нарушение «нельзя», у них языки отрезают и заливают бетоном человека за нарушение своих внутренних правил.
У них тоже есть свое «нельзя». Там нет хаоса, то есть бесовский мир — это не хаос, это выстроенные боевые порядки, армия черных существ. Это черные и белые на шахматной доске, только белые начинают и выигрывают, в конце концов, по Апокалипсису. Но это не хаос, это не толпа. У зла тоже есть структура. Вот мы цепанули эту тему очень хорошо, потому что я ее изначально не готовил, о ней не думал. Ну, что ж, продолжаем.
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Татьяна, я аспирант филологического факультета МГУ. У меня к Вам два вопроса. Сейчас мы живем в такое время, когда, в общем, не то, что запрещаются, а даже поощряются, можно сказать, аборты, внебрачные и добрачные половые связи, однополые браки, где-то это уже легализовано. И многие защитники скажут: «Это было всегда, но раньше это не выпячивалось». И вот как Вы считаете, мы вообще можем изменить вот этот процесс легализации и поощрения в обратную сторону? Если можем, то как?
Второй вопрос. Вот сейчас тоже, если открываешь сводки новостей, то каждый день буквально наблюдаешь в ленте самоубийства, самоубийства, самоубийства. Причем кончают с собой в основном подростки от 13 до 25-30 лет. Получается, люди почему-то утратили вот понятие, вот это ощущение —запрет прерывания собственной жизни. Вот тоже почему так происходит, и как с этим бороться?
Прот. Андрей Ткачев: Два масштабных таких Вы, конечно, вопроса. Я не знаю, первый вопрос — происходит нечто подобное вот льюисовскому произведению «Письма баламута», где бес, от имени которого идет повествование, в переписке со своим начальником, из, там, самой глубины постоянно называет плохим то, что хорошо, и постоянно называет хорошим то, что плохо.
И, как сам Льюис говорил, что ему это как раз было очень трудно писать эту книгу, поскольку нужно было вечно вертеть мозги в другую сторону, потому что у беса именно так и есть. Ему плохо все, что хорошо. Люди помирились — ему плохо от этого, люди поссорились — ему хорошо.
Вопрос: А сейчас, действительно, ощущение, что как бы общество большей частью выворачивает именно эти мозги…
Прот. Андрей Ткачев: Да, перевернутая этика.
Вопрос: …и тебя подталкивает: вот делай так, живи так, и этому очень сложно сопротивляться.
Прот. Андрей Ткачев: Выворачивание наизнанку вот этой всей этой одежки, безусловно, оно создает сложности для отдельного человека. На каком-то этапе человеку уже будет невозможно сопротивляться. Либо уходить из этого общества, вопрос — куда, бывает, что и уйти некуда, или у тебя нет навыков отдельного бытия, то есть в лес ты не уйдешь, ты там не выживешь, а в другую страну не переедешь — везде все одинаково. То есть остается только бегство, если есть, куда.
Вот представьте себе, например, Содом на пике его развития, до момента, когда на него пролился серный огненный дождь. Содом — ведь это не только гомосексуализм. Согласно еврейским Агадам, преданию, Содом — это было царство любви ко всему запретному и царство ненависти ко всему хорошему.
То есть содомляне считали за честь подставить ножку слепому и хохотали, когда он падал. Содомляне с радостью обманывали друг друга в купле-продаже, а потом хвалились этим: «А я тебя обманул, значит, я тебе продал, скажем, там, паршивый товар как бы, а взял деньги как за нормальный».
Им доставляло великую… в том числе им доставляли радость как бы и половые извращения, и насилие в разных формах, и прочее. То есть им вообще нравилось все, что нормальному человеку должно не нравиться, пугать его должно даже, отвращать его от себя.
Так вот, представьте себе ребенка, родившегося в Содоме, в той ситуации, когда уже все сложилось, уже все так живут. Вырастая в этой системе, он не имеет никакого шанса не стать содомлянином, он им будет. И поэтому Лот, которого спас Бог из Содома, это пришелец, это человек, который вообще не местный, он только пришел недавно туда, поэтому у него есть шанс спастись, и то, потеряв жену и пережив трагедию с дочерьми личную.
То есть все это до крайней степени усложняется, поэтому борьба за нравственность — это последняя баррикада. Если человечество или отдельно взятый народ опускает руки, называет грех нормой и перестает с ним бороться, тогда мы обрекаем следующее поколение людей на рождение в Содоме, а вариантов выхода уже из этого нет, поэтому так важно вообще об этом говорить.
Но вы знаете, что ложь боится громкого голоса? Для того чтобы правда побеждала, не нужно даже, чтобы правду исповедовали все. Нужно, чтобы она просто прозвучала. Это уже уничтожает, как-то метафизически уничтожает зло. Ну, например, как в темной комнате зажечь зажигалку, или спичку, или свечку. То есть тьма не исчезла, и комната светом не залилась, но огонек видно, и тьмы уже нет, абсолютной тьмы уже нет.
Поэтому так важно усилие каждого отдельного человека здесь, мобилизация личных усилий на то, чтобы понять все-таки, что можно, что нельзя, что говорит общество, что шепчут друзья, что рассказывают тебе, значит, по телевизору, что говорит книжка эта, а что говорит эта книжка, а что говорит совесть.
Это очень трудный большой внутренний процесс. В случае если его не вести, теряются все грани, вплоть до потери самосохранения. Человеку разрешается бороться за самосохранение, а тут он убивает себя сам. Очевидно, чтобы это произошло, нужно, чтобы жизнь уже сейчас стала адом.
Вообще, что касается ада, все легче, чем с раем. Ад легко представить, про ад написано больше, кстати. Если про рай говорится очень мало, то про ад много. Скрежет зубовный, тьма несветимая, огонь негасимый, червь неусыпающий — это все образы ада. Они как бы понятны даже, потому что его в жизни больше.
И если человек лично добровольно уходит из жизни массово, в неоперившемся полусопливом возрасте, это означает, что он уже прожил в аду какое-то время и теперь оправляется на постоянное местожительство. Ну, это печальная тема. Чтобы этого не было, нужно что-то запрещать, а что-то разрешать человеку.
Вопрос: Серафим, студент-политолог Финансового университета при Правительстве Российской Федерации. Вот касаемо общественной модели, раз мы уже немножко затронули эту тему, не кажется ли Вам, что, может быть, уже сегодня с учетом опыта исторического и в христианском мировоззрении правильная или более идеальная модель та, в которой запреты ограничиваются заповедями, в общем, теми, что даны Священным Писанием?
Потому что мы знаем, что какие-то такие, может быть, околоцерковные запреты — сегодня мы видим плюсы и положительные стороны того, что эти запреты сняты, во многом благодаря тем, кто попробовал их нарушить в какой-то момент, кто их нарушил. Общество этому поразилось, это даже не приняло. Это из сферы искусства, во многом касается и других сфер, но потом мы понимаем, что и из этого можно вывести много нравственного, много полезного и так далее.
Прот. Андрей Ткачев: Вы слышите вообще, какой серьезный вопрос, действительно очень хороший. Тут, знаете, я что вам скажу? В Писании есть несколько раз повторяющееся выражение: «не добавляй и не отнимай». Это говорится в книге Второзакония, это говорится в книге Апокалипсиса, в конце: «Кто отнимет от этой книги, отнимется от книги жизни, кто добавит — добавятся ему язвы».
«Не добавляй и не отнимай» — это очень важный принцип церковной жизни. Там, где он нарушается, там возникают проблемы. Вы правильно сказали, если добавить человеку какие-то кучу разных заповедей, не оговоренных Самим Господом Богом, ты усложнишь человеческую жизнь, но потом он сбросит с себя все, в том числе и все заповеди.
В народной жизни такого много, там, не есть яблоки до Преображения, например. То есть, ну, есть такая шутка семинарская: «За что Адама и Еву выгнали из рая? За то, что они съели яблоко до Преображения». То есть где это все, о чем это, вообще где это? Нигде. Но на исполнение этого ритуального обряда может истратиться столько нервов, люди могут так ругаться за это яблоко до Преображения!
Есть такая еврейская, опять-таки, Агада. Мы же говорим про райские вещи, про заповеди про все. Змей, пошептавшись с Евой из листвы, он говорит ей: «Правда ли, что Бог запретил вам есть от всех деревьев в раю?» — помните, это тексту Библии. В вопросе была ложь, потому что он знал, очевидно, что…
Жена вступила с ним в диалог, чего делать не стоило. Она сказала: «Нет, Господь Бог разрешил нам есть от всех деревьев в раю, «а вот от этого дерева, — сказал Господь Бог, — не ешьте от него». Тут надо было точку ставить, потому что Бог только это и сказал, но она добавила еще, чего не нужно было делать. То есть Он «не ешьте» сказал, она говорит: «Не ешьте от него, — это точно по тексту, — и не прикасайтесь».
Вот после этого ничего не говорится, но говорит, что она взяла, и ела, и дала мужу, он ел. А вот эта еврейская Агада говорит, что змей был хитрый, и он мордой ткнул ее в руку, и она как бы случайно прикоснулась к этому плоду. И он сказал ей: «Видишь, прикоснулась — не умерла, ну, так и съешь — не умрешь». Как бы она добавила там, где не нужно добавлять, и потеряла все.
То есть, когда ты добавляешь лишнее к тому, что сделал Господь, а к сделанному Богом добавить ничего нельзя, то есть третьего пола нету, есть два, Он сделал, третий добавлять не нужно, то есть ты потеряешь все, ты разрушишь все, что тебе подарено.
Это правильные слова, значит, надо разбираться. Разбираться, действительно, где есть Божия воля и Божий допуск, где Его прямая воля, где Он разрешил, а где не надо усиливать, так сказать, своими человеческими руками вот это вот здание запретов и повелений. Иначе можно одеть человека в такую броню запретов, что он задохнется внутри этой брони. Он не только будет защищен от ударов снаружи, он еще и будет умирать внутри этой брони от недостатка воздуха.
Вот в религиозной жизни такое есть, и все антирелигиозные бунты — они как-то мотивировались всегда обидой на Церковь за то, что у нее слишком много запретов. Так ли у нее много запретов — это еще вопрос, но обиды в сторону Церкви звучат именно такие.
Кстати говоря, кто из вас слышал про студенческие движения во Франции во времена де Голля, конец 60-х годов? Слышали вы? Вот там был лозунг такой: «Запрещается запрещать». Там было много лозунгов радикальных вплоть до призыва убивать буржуазию, но вот был такой. Кстати, и женщины-феминистки, выходившие на первые парады за аборты, говорили: «Прочь запреты от моего тела. Дескать, тело мое, не запрещайте мне ничего с ним делать. Что хочу, мол, то с ним и делаю».
Вот эта тема запретов — как бы это стенобитное орудие, которым разрушается традиционный мир, то, о чем Вы говорили. Если он будет разрушен до основания, то уже ничего построить не удастся, придется бежать куда-то. Надоело бегать, жить хочется.
А по себе самим, кстати, а вот по ГАИ-шникам, например, по ДПС-никам. Вы вообще счастливы, что они есть, вот из тех, кто водит машину? Представьте себе, что их нет, пофантазируйте вообще. Например, мир без запретов. Кто из вас может себе представить, например, ближайшие последствия? Можно все, нет слова «нельзя».
Вопрос: Это будет ужасно.
Вопрос: Это животный мир.
Прот. Андрей Ткачев: Это не животный мир, это хуже. Животные имеют свои запреты. Животные имеют ареалы обитания и не влазят на чужую территорию. Животные не едят того, что им не положено, а человек, извините, всеяден, как свинья и крыса. Он есть все, только разве что целлофан не ест, как крыса.
Это такой намек от Бога тоже. Говорит: «Посмотри, кем ты станешь, если ты не будешь вести духовную жизнь. На слона похож не будешь, и на дельфина похож не будешь, а вот на крысу будешь, и на свинью будешь».
Итак, ваш голос.
Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте. Меня зовут Данил, студент первого курса РГСУ. У меня вопрос. На одном из своих радиоэфиров журналист, писатель и глубоко верующий человек, как он сам заявляет, Дмитрий Быков высказал такую мысль: религия — это защита от нравственных ошибок. Как мне кажется, это имеет отношение к нашей теме, потому что именно запреты нас защищают от нравственных ошибок. Какое Ваше мнение по этому поводу?
Прот. Андрей Ткачев: Ну, это довольно емкое определение определенной части религии. Религия вообще по слову, по этимологии, это «восстановленная связь». Предполагается, что связь с Богом была и должна быть, но была порвана почему-то, не уточняется, почему, но ее нужно восстановить.
Поэтому вот один из титулов жрецов в Риме, который есть сейчас тоже у Папы Римского, это понтифекс — наводящий мосты. Вы, наверное, слышали это слово — понтифик. Предполагается, что есть некие разорванные два берега, которые нужно соединить. И вот дело религии — это мосты наводить между двумя берегами, между которыми непреодолимая преграда. Вот это, собственно, есть религия.
Но в плане нравственном, действительно, религия — это то, что бережет нас от ошибок. То есть, хочешь меньше ошибаться… Ну, это, в общем-то, техника безопасности при работе со сложными устройствами и механизмами. Ну, представьте себе, не каждый ведь электрик может работать на высоковольтных трансформаторах. Там должен быть особый допуск, потому что очень опасно. Одно движение — и ты сгоришь.
А вот наши минеры в Сирии сейчас выполняют сложнейшие работы. Да и вообще минеры ошибаются один раз в жизни. Это особый допуск до сложнейшей работы, там есть множество разных «нельзя». Чем сложнее жизнь, тем строже наказание за нарушение. И для того, чтобы оградить человека, чтоб он не лез туда, куда не надо, правильно, он убережет нас от непоправимых ошибок. Я согласен.
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Инна. Когда рождается ребенок, то все «можно» и «нельзя», сказанные родителями, для него являются абсолютной правдой. Со временем, когда он уже растет, становится взрослым, все эти «можно» и «нельзя» становятся его собственными. Он их несет с собой всю жизнь.
Сегодня психология говорит, что успешный человек — это тот, у которого в детстве было много «можно» и почти не было «нельзя». Уже взрослые люди копаются в своем детстве: «Почему мне запрещали делать то, то, то, и сегодня я не успешен?» — а родители стараются поменьше ограничивать своих детей, чтобы во взрослом возрасте они могли брать то, что им хочется, делать то, что им хочется, и в целом как-то состояться. Как к этому относится православие?
Прот. Андрей Ткачев: Я лично думаю так, что ручей без берегов — это миргородская лужа. То есть все, имеющее формы, имеет  границы. Вот есть бесформенная глыба, которая может стать красивой статуей, но для этого нужно придать ей форму, отсечь лишнее, и со строгим соблюдением этих гармонических норм и мер придать ей форму, допустим, атлета или девушки и так далее. Поэтому гармонические границы — они рождают красоту, а безбрежность рождает только миргородскую лужу.
Есть такая литература под названием ЖЗЛ — жизнь замечательных людей. Все те, которые попали в ЖЗЛ, замечательные люди. Это наука, военное дело, религия литература, искусство, путешествия. Они имели детство, полное трудов, учебы и запретов. Вот эти тряпки, выросшие во вседозволенности, абсолютно бесплодны на выходе во взрослую жизнь. Это аксиома.
Вопрос: Здравствуйте. Я Коля. Я приехал из Канады учиться в МИФИ. У меня вот какой вопрос. Мы сейчас говорили о том, что есть запреты, и их нельзя нарушать. А вот, скажем, если по немощи человеческой мы нарушили запрет, что делать дальше?
Прот. Андрей Ткачев: А пример привести можешь?
Вопрос: Ну, так скажем, в духовном смысле.
Прот. Андрей Ткачев: В духовном смысле? Смотря, опять-таки, что. Потому что есть ожог, который приводит к волдырю, а есть ожог, который приводит к обугливанию обожженной поверхности, то есть, есть разные ожоги. Степень тяжести греха у всех разная. Любой грех переживается человеком, насколько я понимаю, как вселенская катастрофа.
Я одну историю прекрасную читал про то, как человек не верил в Бога. Зрелый человек говорит: «Я не верю в Господа». И один очень мудрый, такой же старый человек, как он, говорит ему: «А ты вспомни, когда ты в Него перестал верить». Тот вспомнил очень интересную историю.
Оказывается, в религиозном красивом детстве, где была красивая мама, добрый папа, братья и сестры, по воскресеньям мальчик ходил в церковь, еще до революции. Там сидели нищие, он клал им какие-то мелкие копеечки в шапку. А ему очень хотелось купить себе самокат или велосипед, и он себе копил на этот велосипед.
И однажды у него возник соблазн черпануть… не кинуть копеечку в шапку, а хватануть оттуда пару копеечек, чтоб купить себе то, что он хотел. Он преодолел себя и сделал то, что он хотел. Он говорит, как будто бы небо стало свинцовым над ним в эту секунду, как будто бы все повернули на него свои лица, как будто все это узнали. Но он убежал тогда, деньги не вернул и как-то научился жить с этим грехом.
Ему все время было страшно, что Бог знает, Бог видел. Когда ему взрослые сказали, старший брат: «Слушай, Бога вообще нету, успокойся», — он с радостью ухватился за эту мысль, потому что эта мысль избавляла его от нравственных страданий.
И с этой ложной мыслью, чтоб избавиться от детского страха совершенного греха, он прожил всю длинную жизнь, до тех пор, пока не повстречал зрелого духовника, какого-то, там, опытного человека, который сказал: «Отмотай-ка пленочку, найди, где… где… где ты сказал вдруг, что Его нету. Если ты рожденный в христианской семье, то была та точка, где это возникло».
Поэтому вот так может произойти. Грех-то, в общем-то, неважный, пару копеек в цене, это же, так сказать, не нефтеперерабатывающий завод человек украл. А вот люди крадут целые заводы, они и спят спокойно, и еще вроде в Бога верят даже. Или не верят. Но это уже отдельная тема.
А вот, пожалуйста, вот история. И человеку нужно, чтоб Бога не было, потому что, если Он есть, тогда мне очень страшно. Я сейчас даже, знаете, о чем хочу говорить, ребята? О том, что вот, например, хочет человек спортивной формы набраться, ведь нужно окружить себя системой запретов — не есть после 6-ти, не спать после 12-ти, не знаю, там, вставать пораньше, что-то делать, как-то там двигаться. То есть он, по сути, усложняет свою жизнь ради благой цели.
То есть мы приходим к мысли вообще о том, что для того, чтобы было хорошо, нужно, чтоб сначала было плохо. Как бы тяжело в учении — легко в бою. Учеба должна быть жесткая, чтоб в бою была победа. Иначе… Теперь дальше ваши голоса.
Вопрос: По воспитанию детей. Просто я наблюдала разные примеры — и детей, которым все запрещали, и детей, которым все разрешали. И в обоих случаях получилось…
Прот. Андрей Ткачев: Ну, это крайности какие-то, по-моему, да?
Вопрос: Ну, да. Но я утрирую.
Прот. Андрей Ткачев: Но крайности сходятся?
Вопрос: Да. И получился результат одинаковый. Я просто хотела добавить, что, мне кажется, главное — не запрет или разрешение, а именно пример родителей. Если родители сами соответствуют тому, что они запрещают или разрешают, то тогда и ребенок…
Прот. Андрей Ткачев: Ну, да. Он говорит: «Не кури», — говорит папа и затягивается сигаретой.
Вопрос: Да, да.
Прот. Андрей Ткачев: Что-то страшное происходит в голове ребенка, да. «Слабых не бей», — говорит папа и бьет маму по шее, например. Тоже ужасное происходит. Тогда да, конечно, тогда конечно.
Вопрос: Батюшка, здравствуйте. Меня зовут Анастасия. И многие дети, и многие подростки, и даже взрослые люди воспринимают запреты очень агрессивно. Они даже порой хотят сделать наоборот, что им запрещают.
Прот. Андрей Ткачев: Да, есть такое.
Вопрос: Как Вы смотрите на то, что, если воспринимать запреты как компромисс? То есть мы себе не запрещаем, а ищем компромисс тому, что нельзя делать. Например, после 6-ти мы не едим, но мы получаем хорошее тело. Мы не ходим в определенном месте в дороге, да, вот идет шоссе, но мы ходим в другом месте. А запрет как…
Прот. Андрей Ткачев: И мы ходим все-таки, ходим.
Вопрос: И мы все-таки идем.
Прот. Андрей Ткачев: Если ходим не там, где можно, то мы потом не ходим.
Вопрос: Да. То есть запрет как компромисс — как Вы смотрите на это?
Прот. Андрей Ткачев: Это как бы технический вопрос приноровления к гордому современнику, да? То есть современник стал настолько горд, что просто слово «нельзя» он не воспринимает, и нужно долго объяснять ему, что: «Понимаете, Вам через железнодорожные пути ходить не надо, хотя бы потому, что Вам вообще нужно ходить, и лучше ногами, а не под себя после аварии», — и так далее.
То есть вот, да, мы дожили до такого сумасшедшего времени, когда элементарные вещи нужно объяснять человеку и потом еще ждать его бурной реакции. Например, он скажет: «Да ну вас всех, надоели», — и пошел по рельсам. Такой, всю жизнь запрещали, не, я, наконец, не хочу никого слушаться.
То есть, пожалуй, да, но это как бы вынужденная мера для совершенно распоясанного некоторого представителя современного человечества. Да, для таких людей нужно искать какие-то сложные ключи. То есть замочек сложный, и ключик должен быть сложный.
То есть нужно уметь объяснить заповедь, но нужно еще иметь в виду, что не все заповеди объяснимы. Вот, например, есть заповедь о почитании  отца и матери, прямо там же, сразу вслед за ней добавляется, зачем это делать, то есть что из этого будет. «Чти отца и матерь и, — говорится, —  хорошо тебе будет, и долголетен будешь на земле».
Один преподаватель Киевской духовной семинарии в XIX веке говорил, что китайцы знают только одну заповедь — почитание к старшим. Но они превратились из-за одной заповеди в огромный народ, который никуда не исчезнет. В XIX веке, их тогда еще не было миллиард. То есть даже одна заповедь может человека мотивировать или целый народ поднять, воспитывая.
Но там объясняется, что будет. А есть заповеди, не объясняющие, что будет. Вот не делай, и все. Кстати, когда Господь запрещал Адаму и Еве, Он говорил: «Смертью умрешь», — но они не знали, что такое смерть, им еще не было страшно. Какая смерть, почему не просто умрешь, а еще и смертью умрешь? То есть смерть в квадрате, кстати, и телесная, и духовная, то есть сложно такое понять.
Ну, да, в общем-то, нужно пытаться, конечно, объяснять. Ну, вот, смотрите, вы приходите в незнакомое помещение какое-то. Видно, что люди занимаются какой-то работой. Говорит: «А можно мне здесь стоять?» Это же, естественно, скажет: «Нет-нет, здесь не стойте, здесь Вы будете мешать. Станьте, пожалуйста, вот сюда». Говорит: «Хорошо». Это нормально для человека, который пришел впервые куда-то, и не знает, как себя вести?
Или вы пришли, например, в гости к человеку и, конечно, пытаетесь разуться в прихожей. А он говорит: «Не, можете не разуваться, если Вам так удобно». — «Ну, спасибо». Но совсем нехорошо, когда ты заходишь и пошел. Он говорит: «Нет, лучше разуйтесь». Говорит: «Нет, я не люблю разуваться», — и пошел. «Вы надоели мне со своими запретами. Я хочу не разуваться», — и пошел. Как бы с кем мы имеем дело? С каким-то нахалом, которого мы больше не пустим к себе в дом.
То есть, есть множество мест, требующих правил. Правильно? По-моему, это элементарно. То есть, есть правила посещения бассейна, есть правила посещения тира, есть правила поведения на пляже. Конечно, можно объяснять это все, но, мне кажется, это какая-то запущенная болезнь, какая-то крайняя степень упертости, когда человек не соглашается с элементарным. И мы, по-моему, вступили в эту хитрую полосу.
Вопрос: Меня зовут Лариса. И в продолжение темы пятой заповеди у меня такой вопрос. Скажите, как нам жить, чтобы быть, как китайцы, в таком количестве большом, соблюдая… возвращая эту заповедь? Потому что от нее, на самом деле, ну, многое что исходит — непослушание, грехи.
Прот. Андрей Ткачев: Трудолюбие или лень, да.
Вопрос: Соответственно, как вот нам жить? Есть ли та отправная точка, которая позволит… Ну, кроме тех семей, которым посчастливилось жить в иерархичной структуре. И вот как нам в современном обществе, там, где много чего не хватает, и много несовершенств есть, где найти ту отправную точку? Понятно, где, да? Господь. Но вот практически как объяснять, говорить? Спасибо.
Прот. Андрей Ткачев: Ну, да, здесь должен быть длинный разговор. Потому что наше состояние не дает нам залогов для бурного оптимизма. Надо, по крайней мере, прекратить убивать зачатых. Это, по-моему, задача номер один в этом вопросе. Потом, нужно ввести мужчину в круг понятий, связанных с семьей. Потому что мужчина — как бы он вроде ни при чем в семье, как будто не он должен быть отцом, не он должен зачинать и воспитывать.
Вообще на мужчине должны быть две главные обязанности — это научить ребенка читать священные тексты и передать ему ремесло. Это в древнем обществе. А в современном обществе — это дать ему образование, чтобы он кормил себя, да и меня, в конце концов, когда я совсем одряхлею, и научить его читать священные тексты. Это то, что делал Иосиф Обручник. Он научил маленького Иисуса быть плотником и учил Его читать Тору.
Это должен делать каждый отец, и нужно с утра до вечера кричать, что отец обязан дать ребенку воспитание и ремесло, отец обязан молиться в семье и приводить ребенка в церковь. Отец обязан, не женщина, а отец. Значит, и надо прекратить убивать зачатых. Пока этот вопрос не решится глобально и по-серьезному, мы будем обескровленной нацией, а надо, как говорил Николай Сербский, молился за свой, сербский народ: «Дай Боже, чтобы народ сербский умножился, сложился, то есть соединился, и обожился».
То есть сначала чтоб нас было больше, чтоб мы были вместе, и чтоб мы были с Богом. Это есть у любого христианского народа такая задача.
Вопрос: Отец Андрей, здравствуйте. Меня зовут Иван, и мне было бы интересно Ваше мнение по поводу, что во многих приходах священники делают послабление своим прихожанам в плане, например, поста перед причастием и, например, в вычитывании правила тоже перед причастием. А в монастырях, например, те, кто окормляется у людей, им… как бы у них по церковному уставу все как бы делается.
Прот. Андрей Ткачев: Ваня, понимаешь, священники, имеющие дело с мирянами, они дают трезвую оценку духовному состоянию мирян, вот того общества, в котором они пастырствуют. И они вынуждены признать, что наша армия состоит, так сказать, из одноногих и одноглазых, то есть армия одноглазых, значит, мы калеки. И, конечно, раненым бойцам нельзя давать ту же физическую нагрузку, что и бойцам-гвардейцам на двух ногах, с двумя руками.
Монахи, конечно, должны быть лучше мирян, и строже мирян, и выше мирян. И если бы монахи были такие же расслабленные, как расслаблены люди в миру, то это был бы конец света. А при конце света будет примерно так: в миру — как в аду, а в монастыре — как в миру. То есть монахи будут как миряне, а миряне — как бесы. Вот это как бы туда движется наша печальная вселенная.
Монахи должны быть строже, но в миру мы, делая адекватную оценку наличному состоянию, должны примеряться к каждому человеку. И мы не можем зачастую включать режим полной строгости к только-только начинающему, или к старому больному, или к колеблющемуся маловерному. В конце концов, можно просто потерять овечку, а за каждую овечку Господь взыщет. За тех крокодилов, которых ты не привел в ограду храма, Он тебя спрашивать не будет, но овечек своих терять нельзя.
Поэтому бывает, что вот этого современного человека перегни чуть-чуть, а он взял и треснул. То есть он сейчас уже не тот, к сожалению. Я не знаю, какие это люди были, какие-то сверхлюди. Когда читаешь буквально то, что было 150 лет назад, то понимаешь, что была какая-то Атлантида, которая ушла на дно. Это другие люди.
То, сколько было детей в семье, и то, как они жили, и то, как они находили возможность, это, кстати, очень широкое поле для примеров, и в предпринимательстве, и в бизнесе, и в науке, и в военном деле, и в монашестве, и в других вещах.
Язык заболит рассказывать, насколько титанические усилия были доступны для человека недавнего прошлого. А сегодня, как у Кафки пишется в дневниках: «Человек сидел в углу и дышал так шумно, как будто он выполнил огромную работу, например, победил в бою дракона. На самом деле, он с большим трудом с утра до обеда выкрасил кусок стены белой краской».
Какую-то маленькую вещь человек делает сегодня с такими нервами, с такими затратами усилий, с таким плохим результатом, что, ну, куда ему, понимаешь, это самое, Северный Ледовитый океан осваивать?
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Арина, я студентка Бауманки. Я бы хотела задать такой вопрос. Сейчас среди молодежи распространен вопрос о не регистрации брака. То есть это воспринимается как какая-то рамка, как какой-то просто запрет. Как вообще к этому относиться, и, может, советы какие-то давать?
Прот. Андрей Ткачев: Я склонен рассчитать это заговором против девушек. Объясню, почему. Потому что, допустим, молодой человек предлагает молодой девушке, они оба эмансипированные, так сказать, оба находятся на пике современного этого великого сознания. Он говорит: «Я от тебя ничего не требую, ты от меня ничего не требуешь. Значит, давай жить вместе, как бы там посмотрим, как бы без обязательств, без детей, без всякого такого». — «Ну, давай».
Вот начали, вот живут. Как-то живут, что-то, там, т-т-т-т-т-т-т. Допустим, это началось в 18 лет. И вот ей уже 21 как бы, значит, а все остается так же. И она, конечно, хочет большего, это нормально, а ему так хорошо как бы, ему большего не надо.
И потом она начинает чувствовать какую-то неудовлетворенность этими отношениями, или он ей говорит: «Слушай, я, короче, от тебя ухожу, или ты собирай чемодан и уходи, сейчас другая придет». Она говорит: «Ну, как это?» Он говорит: «А кто запретит, а кто… А почему нельзя? Мы же с тобой договорились, что я тебе ничего не должен, ты мне ничего не должна. Мы просто живем до тех пор, пока не надоест. Вот мне уже надоело, ты собирайся и уходи».
Или сам ей говорит: «Извини, я пошел, там другая ждет», — допустим. А ей тоже уже 18 или 17 даже, а тебе уже 21. Ты годик страдаешь и мучаешься, а потом, в 22, тебе находится еще такой же пассажир, который предлагает тебе такие же вольные отношения. Но тебе уже не 17, тебе уже 22, и ты уже с ожогом, ты уже с опытом поломанной судьбы.
Но ты как бы от беды соглашаешься и живешь еще с этим пассажиром еще 2-3 годика. Конечно, не молодеешь за это время, конечно, надеешься на большее и лучшее, а ему тоже так хорошо. А чего? Без детей, без обязательств. Потом он тебе надоел, ты нашла третьего, или ты ему надоела, он выставил твои чемоданы.
Время идет, а ты просто ходишь по рукам, то есть без обязательств, без всех этих якобы ненужных штампов в паспорте, без всех этих кукол на капоте, без всех этих колец и всей этой вроде бы чепухи. Ты просто ходишь по рукам, теряя молодость, растрачиваешь свою душу и тело по этим незастланным постелям этих сопливых лентяев, которые могут бросить тебя в любой момент или дать тебе денег на аборт, которые вообще тебя за жену не считают, которым от тебя нужно только, чтоб ты, не знаю, там, котлеты сжарила и не маячила перед компьютером, когда он в танки играет.
Вопрос: Ну, тогда, получается…
Прот. Андрей Ткачев: Это заговор против вас.
Вопрос: Ну, и против семьи, получается, совсем заговор, потому что наша…
Прот. Андрей Ткачев: Да нет. Эти мерзавцы могут жить так до 55-ти, пока очередная, значит, обиженная женщина не раскроит им череп сковородкой. Мужик здесь ничего не теряет до тех пор, пока его не посадят в тюрьму, не убьют, или он не сопьется или не ляжет, например, на операцию и не выйдет после нее.
То есть, до тех пор, пока он ходит, мужик, он может себе цеплять этих бедных 20-летних, значит, женщин, желающих тепла и семьи, по сути, безгранично. Мужчина здесь не проигрывает, пока не сдохнет, а женщина проигрывает на каждом шагу, на всех этапах.
Это заговор против женщин. Но они как бы немножко дурочки, немножко романтичные, немножко верят, что: «Я его изменю, он меня полюбит, он мне скажет самые нужные слова. У нас получится. Ах, не получилось! С другим получится».
И, короче, получается, что просто женщина в большинстве случаев готова и на верное служение, и на преданную жизнь, и на материнский крест, на все, что хочешь, готова женщина. Она, в принципе, лучше мужчины, потому что она семейная по определению. Это все растрачивается с этими бездарями развратными, и сама женщина потом превращается в развратное бездарство. Над этой вселенной стоит петь только «Вечную память» потом.
Поэтому надо беречь себя и на легкие отношения соглашаться, ну, с той же легкостью, с которой вам предлагают повенчаться в клетке у тигра. Если мужчина ценит вас настолько, что говорит вам: «Пойдем переспим, утром познакомимся», — например, или, там: «Расскажешь мне завтра о себе утром. Сваришь мне кофе и расскажешь о себе. А пока пойдем, займемся делом».
Они так и живут, я ж не шучу. Я очень мягко выражаю общую тенденцию разговоров между мужчинами и женщинами в молодом возрасте. Имейте в виду, что, ну, тут нечего ловить. Но я вас уверяю, что мужчины не ограничиваются только этим контингентом.
Трагедия жизни происходит в том, что хорошие мужчины проходят мимо хороших женщин, не замечая их. И хорошие женщины проходят мимо хороших мужчин, делая то же самое. Как-то попадают хорошие мужчины на каких-то паразиток, а хорошие женщины на каких-то негодяев. Так бывает часто, от этого как-то обидно становится, почему так.
Будьте осторожны. Все-таки хрупкие сосуды, если уже разобьются, то потом могут склеиться, но воды держать не будут. Я говорю часто об этом, и мне такое сра… Все-таки мужчина — это медный тазик. Если его много раз ударить об пол, то даже в помятом состоянии в нем можно потом варенье варить или, там, носки стирать.
А женщина — это все-таки ваза какая-то, то ли хрустальная, то ли фарфоровая. Ее если разбить, то, конечно, склеить можно, но только, чтоб поставить на пианино, чтоб стояла, а уже воды набрать не получится. Треснувшая ваза уже не склеится до конца. Поэтому беречь надо женщину.
Но, опять-таки, чтобы женщину беречь, друзья мои, нужно, чтобы у нее был отец, старший брат, дядя, и так далее, и тому подобное. Ее должны сдерживать именно семейные отношения. А кто еще?
Вот мы сейчас называем эти такие болезненные точки нашей цивилизации, то, отчего мы несчастны, а раз уж мы это называем, то территория греха будет уменьшаться, потому что греху хочется быть неназванным — раз, а еще больше хочется, чтобы он был назван нормой. Так надо. Вот так надо. А мы тут имеем смелость сказать, что не только так не надо, это проклятая практика. Она просто проклятая. Концы ее в ад приводят.
Так что берегите себя. Каждой женщине нужно охранников из числа родных мужчин, которые ее любят, — дядя, брат, папа
Вопрос: А что делать, если их нет?
Прот. Андрей Ткачев: Плакать. Надо… надо плакать хорошими… Нет, надо помолиться, чтоб они были у других. Пусть не будет у меня, пусть будет у других. Ну, должно же это быть у кого-то. Тут такое дело.
Вопрос: Здравствуйте, отец Андрей. Меня зовут Пелагея, я студентка факультета журналистики МГУ. У меня такой вопрос. Идет время, меняются правила. И сейчас, например, женщины, преподающие в том же самом университете у студентов, у мужчин, и также, например, женщины, рассказывающие какие-то нормы Катехизиса или догматики мужчине, который спрашивает и не знает, это не значит, что это нарушение, например, установок Иоанна Златоуста о том, что женщина должна молчать и не учить мужчину.
Как объяснить то, что некоторые правила древности, даже установки Святых Отцов, не могут быть исполнены в полной мере в современности?
Прот. Андрей Ткачев: Молодец, Пелагея. Сразу видно, что журналист, факультета МГУ еще к тому же. Безуслово, есть некоторые нормы церковной жизни, которые инерционно перенеслись к нам из одного культурного поля в другое иногда без особой нужды, а иногда эта просто нужда закончилась.
Ну, да, действительно, если брать со всей строгостью слова апостола Павла «жена в церкви да молчит», тогда все хоры должны замолкнуть, потому что поют в основном на хорах на Литургии женщины, на службах. Учить жене не позволяют, тоже работать не везде, потому что есть воскресные школы, есть действительно и ВУЗы, в том числе и православные ВУЗы, где женщины тоже могу преподавать иконографию, скажем, там, или историю, или стилистику, да что хочешь, вплоть до Священного Писания.
Поэтому есть некоторые вещи, которые требуют аккуратного пересмотра, с тем, чтобы нам понять, как в новых условиях изменившихся встроиться в эту систему. Ну, например, когда после войны женщины боронили и пахали в отсутствие лошадей и мужиков, на себе, это тоже было приспособление к той ситуации, когда пахать надо, лошадь сдохла, а мужик с фронта не вернулся. Это тоже было спасение, но это вряд ли была норма.
Так что в этих вопросах есть некие нормы, есть некие девиации. Жизнь действительно меняется. Нашу беседу увидят в сто, в тысячу раз больше людей, чем помещается в этой студии. Для того чтобы ее услышали столько же людей во времена того же апостола Павла, Павел прохаживал собственными ногами сотни километров, встречая побои и угрозы смерти на своем пути.
В общем, как и в случае с запретами, которые отмерли, так и в случае с некоторыми цивилизационными нормами, которые не работают, нам надо постоянно держать ухо востро и относиться к жизни творчески. Любую норму мы должны вытащить на свет разных понятий, это божественная норма, или это норма человеческого общежития, эта норма работает в наших условиях, или она работает в других условиях, ну, и так далее.
Не нужно, во-первых, все ломать и менять, но не нужно и пытаться жить жизнью V века или VII века, это невозможно. Жизнь — это вообще задача. Если когда-нибудь у кого-то были иллюзии, что «дайте мне сборник правил, я их выучу и по ним буду поступать, это будет правильно, у меня будет на душе мир, и всем будет хорошо», то это ошибочная цель, потому что такого сборника правил нет.
Нет правил, когда молчать, а когда говорить. Серафима Саровского спрашивали: «Батюшка, а когда нужно говорить, а когда лучше помолчать?» А он, знаете, как сказал? Говорит: «Ну, так, когда надо, не премолчи, а когда надо, не возопий». Говорит: «А когда ж надо-то?» Он так: «Духа Божьего иметь надо, тогда и поймешь, когда надо. А как тебе все жизненные ситуации тебе описать, чтоб ты понял? Это невозможно. Нужно поступать каждый раз творчески».
В общем-то, мы отвечаем на то, что у нас болит. У человека всегда что-то болит. Пока он не в раю, у него всегда что-то болит, настолько болит, что он рок-музыку придумал, чтобы заглушить к этой какофонии, к этим громким звукам как бы крики своего больного сердца, или выкричаться, в конце концов. Это называется «современное искусство». Ему от боли кричать хочется, вот тебе и искусство, а мы хлопаем.
Нам надо с вами, с вами и с вами, теми, которые по ту сторону экрана, постоянно думать. Думать придется, и заржаветь не удастся.
Вопрос: Здравствуйте, батюшка. Меня зовут Анна. Разрешите все-таки вернуться к этому вопросу вот…
Прот. Андрей Ткачев: К начальному.
Вопрос: Нет, не к началу, к предыдущему. Вы сказали, плакать, если нету таких мужчин, которые будут поддерживать безопасность девушки. Вот просто, честно, жизненный пример. Вот у меня нет возможности ни от семьи, и, к сожалению, даже я еще духовного отца не встретила.
Воцерковляюсь я не так давно, но, получается, жизнь моя, знаете, она выглядит как некий набор набранных ошибок, и, слава Богу, они пока не очень серьезные. Но я не знаю как бы, может быть, все-таки есть какие-то азы, ну, вот безопасности для молодежи, знаете, которая либо только воцерковляется, либо которая…
Прот. Андрей Ткачев: Азы безопасности? Есть.
Вопрос: Ну, вот какие-то такие определенные, знаете, правила.
Прот. Андрей Ткачев: Это мы как раз возвращаемся к запретам элементарным. То есть не пить в незнакомой компании. Ну, как бывает, вчера познакомились с девочкой, говорит: «Пойдем, там классная тусовка, потусим там до вечера». То есть ты не знаешь ее, она плохо знает тех, и ты можешь войти одним человеком, выйти другим и потом всю жизнь плакать. Ну, это как раз к запретам как раз к тем же, да?
Нельзя завидовать. Надо уметь радоваться успеху другого человека. Если имеет человек такую благородную широкую душу, когда он умеет радоваться чужому счастью, он сам без счастья не останется.
Вот заходит молодая пара венчаться в храм, а вы почему-то мимо шли, и почему-то у вас есть ровно минут сорок свободного времени. Зайдите за ними, помолитесь за них. Уже за одно это Господь Бог и вас приведет когда-нибудь в это же место со своим избранником для того же таинства.
То есть умейте включаться в чужую жизнь, смотреть на чужую беду. Даже, когда вам плохо, значит, вы все-таки знаете, что… Ведь ваше «плохо» — это совершенное «хорошо» по сравнению с некоторым «плохо». Просто я думаю только о себе и не знаю ни чужого счастья, ни чужого горя. Себя все время помнить нельзя. Иногда себя нужно забывать.
Вопрос: Если так получается, что, ну, не все друзья воцерковленные, есть какая-то часть друзей, которые остались на том же уровне, это не будет выглядеть нагло, если мы отвернемся так от них?
Прот. Андрей Ткачев: Нет, ну, совсем отворачиваться не надо. Надо уметь сохранять добрую мину как бы при плохой игре. То есть, если ценности, появившиеся у вас, не дают вам с легкостью кое-куда ходить, кое-чем заниматься, вы должны быть верны тому, что пришло в вашу жизнь, потому что оно, как пришло, так и уйти может. Ну, все будет хорошо, просто потерпеть надо. Не сразу же… Москва ж не сразу строилась.
Дорогие друзья, мы начали сегодня с запретов и разрешений, съехали в тему гендера или несчастной женской доли, что естественно, ибо это такая язвочка на теле нашего народа, из серьезных язвочек таких. Но думать надо, молиться надо, жить дальше надо. И жить надо правильно. До свидания.