СЛОВО


Среди шума и суеты мы хотим услышать о главном. Слово.





Ведущая: Каждое слово должно быть произнесено с любовью. Наша программа «Слово» сегодня, как никогда, с Любовью — с оперной певицей Любовью Казарновской. Любовь Юрьевна, здравствуйте.
Любовь Казарновская: Здравствуйте.
Ведущая: Очень рада Вас видеть у нас в студии. Я знаю, что не за горами Ваш день рождения.
Любовь Казарновская: Да.
Ведущая: Он совпадает с Днем памяти Преподобного Сергия Радонежского. И в детстве у Вас был один очень приятный случай. Я знаю, что Вы точно запомнили, какой это день в церковном православном календаре.
Любовь Казарновская: Совершенно верно. Это не совсем уже было детство, это уже была такая, я бы сказала, молодость, юность. Я уже заканчивала Московскую консерваторию, и у нас была дача на Клязьме, совсем рядом с Сергиевым Посадом, с Загорском, как тогда говорили.
И моя мамочка, очень человек воцерковленный и человек верующий, она мне сказала: «Слушай, надо обязательно поехать в твой день рождения, нужно поехать в Загорск, в Сергиев Посад, поклониться мощам Преподобного и вообще так подумать обо всем, походить, помыслить. Это очень полезно делать в дни рождения».
Ну, мама была человек мудрый, я, естественно, ее слова послушалась. Мы поехали. И был чудный летний день, солнце, я как сейчас вижу все это. Солнце в зените, жарко. Народу море. Я смотрю, хвост стоит такой, что, ну, просто кошмар. Я говорю: «Мама, не хочу я стоять. Ну, так долго. Ну, по этой жаре я просто изнемогаю».
И мы с ней… Она так как-то на меня посмотрела, мы с ней разворачиваемся, собираемся уходить. И вдруг на меня идет совершенно какое-то… Я… я даже не могу сказать, что это человеческое существо. Это какое-то совершенно внеземное существо. Лицо такой доброты и такого света,  женщина в белом платке. И она говорит: «Детонька, тебе надо отстоять с мощам Преподобного. У тебя же сегодня день рождения?»
Меня как прошибло! Я… я как сейчас помню это ощущение, прямо у меня все внутри затряслось, затрепетало. Я говорю: «Да». Она говорит: «Постой. Это будет быстро». И действительно, где-то через полчаса я была у мощей Преподобного, и потом маме говорю: «Мам, что это? Как это может быть?» Мама так улыбнулась и говорит: «Не иначе как Божия Матерь тебя Сама направила туда».
И вообще для меня, знаете, Преподобный совершенно какой-то… на особом месте находится среди всех святых православных, которых я люблю, почитаю. Но Сергий Радонежский — это какое-то было явление в нашей истории невероятное, просто невероятное.
Потому что создать такую некую общину, коммуну, прообраз такого идеального общества, людей единой веры, людей, работающих и понимающих, для чего, людей, которые молятся за Русь, за Россию, которая есть такая нерушимая стена, что и было Сергием доказано, когда он благословил Дмитрия Донского, и наши… наши русские воины одержали совершенно невероятную победу.
Это такой предстоятель Русской Церкви, перед которым мне всегда хочется как-то, знаете, так склонить голову, если я вижу его лики, его иконы. У меня дома стоит прямо его икона рядом с иконой Божией Матери и Спасителя, и для меня Преподобный всегда такой, знаете, руководство к действию.
Потому что, когда у меня мало сил, или что-то такое предстоит очень серьезное, а я как-то нахожусь в нерешительности, я всегда обращаюсь к нему, потому что я понимаю, что он мне дает силы. И вот мама сказала: «Не зря ты родилась в такой день. Это всегда знак Божий. Ты всегда должна это помнить и знать».
И на следующий день еще и Серафим Саровский, поэтому… А у нас так получилось в семье, что моя прабабушка — они были волжане. Бабушка из Царицына, моя прабабушка Елизавета Васильевна Скорнякова, моя бабушка Надежда Ивановна Скорнякова и ее… мать Елизаветы Васильевны, то есть моя прапрабабушка — они ходили на поклон к отцу Серафиму Саровскому и получили от него благословение.
Ведущая: Ничего себе!
Любовь Казарновская: И когда я была маленькая, у нас на этажерке в бабушкиной комнате, а бабушка жила с нами, стояла иконка, такая небольшая икона Серафима Саровского. Он такой согбенный — вот эта вот традиционная его икона. И я спросила: «Бабуля, кто этот старичок? Расскажи мне про него». И вот она мне рассказала эту семейную историю и очень под… подробно рассказала мне житие Серафима Саровского.
И с тех пор для меня, вот я говорю, есть такие святые, которые меня не оставляют по жизни. И мой муж Роберт, который совершил помазание в православие, когда мы женились, потому что он из Вены, он католик был, совершил помазание в православие, чтоб мы могли венчаться.
И Роберт мне купил в Вене в русском магазине икон, он, не зная мою страсть к этим двум святым, он мне купил иконы. И я пошла уже в России, в Москве, в мои храмы, в которые я посто… постоянно хожу, это Феодора Студита на Никитских воротах и Малое Вознесение около консерватории. Мне освятили эти иконы.
И матушка ко мне обратилась, которая была за свечным ящиком, она говорит: «Слушай, нам принесли икону, кто-то рубил Спасителя, видимо, — знаете, вот какой-то… какие-то люди, которых демоны мучают и какие-то страсти нехорошие, — ты можешь ее восстановить?» Я говорю: «Да».
Я отдала замечательному мастеру, он восстановил эту икону, и я ее отдала в храм. И там такой лик Спасителя, неожиданный, не… нетрадиционный. Христос благословляет как бы мир. Руки вознесены к… к Отцу Его, к Богу, значит, «и исповедь даю Вам — да любите друг друга». «Исповедь Мою даю вам». Такая икона, такой лик Спасителя!
И когда ее восстановили, она засияла какими-то совершенно новыми красками. И ее повесили в церковный, значит, придел. Я была очень горда и понимала, что маленькая моя, но лепта есть в том деле, которое называется вера, которое называется умение эту веру хранить, и беречь, и носить в себе, не крича об этом, не… не разглагольствуя много, а просто носить, как Христос говорил: «Носите Меня на сердце своем», — да, вот быть с Ним. И вот… вот такая вот у меня история.
Ведущая: Любовь Юрьевна, то есть, получается, что Вы были воспитаны в христианской семье, но как это удавалось в то время?
Любовь Казарновская: Да, да. Вот я сейчас хоте… как раз хотела сказать. Вы знаете, мои бабушки — они абсолютно так XIX века, и бабушка моя Надежда Ивановна, и ее сестра Вера Ивановна, которые жили с нами. Они ходили в православную гимназию, они были очень воцерковленные люди.
И бабушка нас с сестрой тайно крестила, потому что папа был на очень серьезных работах. Папа работал в Генштабе, он был такой настоящий боевой офицер, который прошел всю войну, член партии, естественно, потому что это… это необходимо было.
Мама как жена уже генерала тогда, вот когда это было, а мама тоже была член партии, и, когда папа… Папа тоже, естественно, крещеный, и мама крещеная. Но папа, когда узнал, что бабушка это совершила, сказал: «Мама, я надеюсь, ты это сделала тихо? Меня снимут с работы».
Ведущая: Чтобы никто ничего не видел, не знал.
Любовь Казарновская: Да. Она сказала: «Юрочка, не волнуйся, все хорошо.
Ведущая: Все в лучшем виде, как обычно.
Любовь Казарновская: Все в лучшем виде. Но дети не могут не быть крещеные». Так что бабуля наша была… Вы знаете, все праздники православные, все, у нас дома это отмечалось очень серьезно и с большой подготовкой. И я попала… Вот надо же так, вот судьба, да, вот Господь ведет человека, действительно это правда, надо только Ему довериться.
Я попала в дом к педагогу к моему — Надежде Матвеевне Малышевой-Виноградовой. Это легендарная личность, тоже абсолютная личность XIX столетия. Она была педагог-концертмейстер Оперной студии Станиславского. Она закончила консерваторию Константина Николаевича Игумнова — великого пианиста, друга Рахманинова, Чайковского, Танеева и так далее.
Она аккомпанировала Шаляпину в концертах, и она была уже к тому времени, когда я пришла в дом, вдовой нашего великого филолога Виктора Владимировича Виноградова, именем которого назван Институт русского языка — имени Пушкина и Виноградова.
И Надежда Матвеевна было невероятно верующим человеком. И когда были серьезные праздники, особенно Рождество и Пасха, Надежда Матвеевна говорила: «Так, ты приходишь заниматься ко мне в 8 часов. Мы до полдесятого попоем, — это в пасхальные, значит, дни, — потом мы пойдем в церковь, понесем куличи, яйца и так далее, послушаем службу ночную, покричим «Христос воскрес», — как она говорила, — и потом пойдем ко мне разговляться».
Так что я попала еще в дом к человеку, который абсолютно был созвучен, как эхо, моей семье. То есть все, что я слышала от бабушек, то же самое я слышала от Надежды Матвеевны. И вот особенно, когда мы с ней делали циклы… Детский цикл, например, Чайковского, там есть совершенно изумительный романс «Был у Христа-Младенца сад».
И романс с таким смыслом, с такой какой-то болью внутренней. Потому что, значит, еврейские дети собирали розы, и один мальчик говорит Христу: «А Тебе достаются шипы. В нашем саду больше роз нет, только шипы». И Христос сказал: «Ну, что же, пусть Мне будут шипы. Из этих шипов вырастут большие розы».
Он с такой мудростью — романс этот, с таким великим смыслом. Когда мы с Надеждой Матвеевной делали этот романс, я увидела у нее в глазах слезы. И еще есть один романс, который она обожала, и я спела, когда ее не стало. Я спела на… в день памяти о ней, «Горними тихо летела душа небесами». Там есть такие слова, когда душа обращается к Спасителю и говорит: «Отпусти меня снова, Создатель, на землю, было б о ком пожалеть и утешить кого бы».
Великие христианские смыслы. И те, кто это понимает, те, кто это слышит, они эту музыку поют совершенно по-другому. И вот мне мой педагог объяснила эти великие смыслы, и эти романсы — они действительно, знаете, вот во мне расцветают каждый раз, когда я их пою. 
Ведущая: Любовь Юрьевна, знаете, с кем я вот разговаривала, и кто был крещен в детстве или в младенчестве, мне признавались даже, кстати, дети священников, что во взрослом возрасте, уже в осознанном, наступает такой период, когда нужно совершить такое, знаете, личное повторное крещение наедине с самим собой. 
Любовь Казарновская: Да, согласна.
Ведущая: Потому что, с одной стороны, тебя воспитывают в этой культуре, ты к этому привыкаешь, у тебя вера на уровне чувственного восприятия, а потом до нее нужно дорасти уже умом. Вот у Вас тоже так вот было?
Любовь Казарновская: Да, да. Вы знаете, у меня это случилось по такому трагическому случаю — умерла моя мама. И ушла она так неожиданно для меня. Она болела, все, но… но как-то настолько она была человек подъемный, человек, который никогда не показывал свое состояние.
И я с ней накануне вечером говорила по телефону, из Вены я звонила ей, потому что я как раз начала работать в Венской опере. И она говорит: «Доченька, мы уже оформили все документы, собираемся к тебе, хотим на твою премьеру приехать с папой».
И вдруг утром… а мой муж, Роберт, в это время находился в Москве, он готовил гастроли Пласидо Доминго в России… в Советском Союзе тогда. И вдруг от него звонок, рано-рано, причем я знаю, что он рано не будет звонить, потому что он знает, что у меня репетиции, мне надо выспаться. Я хватаю трубку, он мне говорит: «Тебе надо срочно прилететь в Москву». Я говорю: «А что случилось?» — «Мама, — он говорит, — маме нехорошо».
Ведущая: Это первый вопрос был?
Любовь Казарновская: Первый вопрос был, да. Он мне не сказал, что ее не стало. Буквально через 3 часа после нашего разговора она пошла в ванную и упала, и все. Такая праведная очень смерть. И вот когда это случилось, знаете, вот ты понимаешь, что ты оказываешься…
Я всегда была младшей в семье, всегда маленькая, Любочка и так далее, а тут ты оказываешься один на один с жизнью. Нет этого буфера, нет предохранителя, как твоя мамочка. Особенно моя — она была просто таким дружочком моим невероятным.
И меня это так как-то скосило просто, ее смерть. Я потеряла как-то даже интерес к пению, мне ничего не хотелось. Я всегда, когда начинала какую-то вещь петь, я видела ее глаза, у меня сразу глаза наливались слезами, ком вставал в горле. Я думаю, Господи, да что же это такое? Ну, как же так? Ну…
И вот произошло мое повторное крещение, повторный возврат как бы к большой вере. Мы маму похоронили в замечательном месте. Это Пушкино, город Пушкино, Новая Деревня, там, где похоронен отец Александр Мень, церковь Сретения Господня.
И мама всегда смотрела на это и говорит: «Господи, вот действительно это такое место, где так хорошо, наверное, лежать, потому что оно такое умиротворенное место». Там такие плакучие ивы, так ухожено все, красиво. Деревянный и не деревянный храм — два храма стоит.
И когда мы похоронили маму, отец Иоанн, который ее отпевал, он сказал: «Ну, что же, наверное, сейчас будет для Вас новый виток веры, потому что Вы сами готовитесь стать матерью, Вы готовитесь взять на себя ответственность за все то, что будет с Вами происходить, с Вашими детьми, с Вашей семьей, с Вашим мужем, с Вашим малым космосом, малым миром».
Ведущая: Вы были в положении тогда?
Любовь Казарновская: Я очень хотела ребенка, и через год я родила сына. Представляете?
Ведущая: То есть вот…
Любовь Казарновская: Да. То есть у меня такое впечатление, что в каком-то смысле мамочкина душа отозвалась и пришла в мир, потому что в Андрюше, в моем сыне, есть очень много маминых черт — доброта, какой-то такой...
Знаете, несмотря на довольно молодой возраст, он очень мудрый мальчик, он такой какой-то… Сам… сам, кстати, тянется к вере и все. Он сам мне сказал в 9 лет: «Мама, я пойду в церковную школу, хочу изучать Евангелие, и чтоб мне его трактовали, и рассказывали, и так далее». Никто его не принуждал, никто его не просил.
Ведущая: А он потом с Вами не делился, почему это его заинтересовало, почему ему захотелось изучать это?
Любовь Казарновская: Вы знаете, я думаю, что это на уровне ДНК у него. Это в нем проснулось, потому что это есть во мне, это было в моей маме, это было в наших бабушках, прабабушках. Это такое наследственное.
Потом, когда мы жили в Нью-Йорке, я работала в Метрополитен-опера, каждое воскресенье мы… мы ходили на причастие, на службы и так далее. В нем это с детства жило, для него это было как, знаете, вот естественное чтение книг, просмотр каких-то фильмов.
Для него часть его жизни — это была вера, и он сам пошел к отцу Василию, к отцу Ермогену в храме Феодора Студита и сказал: «Я хочу читать Евангелие с вами, и вот то, что я не буду понимать, я хочу, чтоб вы мне рассказывали».
Ведущая: Ничего себе.
Любовь Казарновская: Он стал рисовать, он стал рисовать какие-то картины, пробовал рисовать иконы. То есть я думаю, что и к большой музыке он пришел через это, потому что человек без Бога в душе, я абсолютно в этом убеждена, человек, который не раскрыт туда, он не может быть большим музыкантом.
Все равно все-таки вылезает ремесленник тогда, который может очень качественно озвучивать ноты, очень хорошо играть, добротно, или петь, или быть хорошим актером, но, если в нем есть свет, если в нем есть такая, знаете, постоянная жизнь духа, он совершенно по-другому воспринимается публикой. Публика начинает смотреть на него совершенно другими глазами.
Ведущая: Многие приходят к вере через испытания. Вот Вы рассказали свою историю, что Вы вновь задумались об этом, когда потеряли маму.
Любовь Казарновская: Да, да.
Ведущая: И тогда Бог для человека — это врачеватель, заступник. Но ведь это не единственная Его ипостась. Вот в Вашей жизни как менялось представление о Боге с течением Вашей жизни?
Любовь Казарновская: Вы знаете, поскольку бабушка мне очень много читала такого детского Евангелия, адаптированного, с самых-самых молодых ногтей, мне вначале казалось, что Бог — это такая некая карающая сила.
То есть, если ты живешь не по совести, если ты совершаешь какие-то нехорошие поступки, если ты врешь, если у тебя твоя рука может совершить какое-то, хоть маленькое, но воровство, то эта карающая сила — она тебя настигнет, и Бог — это некий такой строгий судия.
Но бабушка мне стала объяснять, что Бог — это Доброта, это Любовь. И когда я спрашивала маму: «Зачем вы меня назвали именем Люба?» — она… мама говорит: «А каким тебя, значит, надо было назвать именем? Какое тебе имя нравится?» Я говорю: «Ну, какая-нибудь Виолетта, Аделаида», — я не знаю, там, что-нибудь еще такое экзотическое, мама смеялась и говорила: «Ты моя дурочка дорогая. Именем Любовь называется все самое прекрасное, что случается с человеком в этой жизни».
И потом я так полюбила свое имя, я понимаю, что я с ним срослась, это часть меня. И вот, когда бабушка мне объяснила, и потом я стала понимать, что все, что с нами происходит, вся наша жизнь, все встречи — они не бывают случайные.
Все события, которые происходят — это… если они со знаком минус, значит, у нас недостаточно любви, потому что Он нас всех сотворил по Своему образу и подобию. А Он — это Любовь, это та великая энергия, которая растворена во вселенной, энергия любви, потому что все, что Бог на земле создал, создано с любовью. Птицы, животные, растения, воды, горы — это так красиво! Человек — как это красиво, да?
И если человек — это воплощение любви, если он любит своего ближнего, природу, свою профессию, любит просто людей и не видит в них гадости всякие, а замечает в них положительное, замечает в них свет, замечает в них ту же любовь — они и к нему повернутся другой стороной.
И вот для меня Бог из такой некой карающей силы стал преобразовываться в какое-то мое все, вот… вот в любовь, которая растворена во всем — в каждом действии, в каждом взгляде, в каждом твоем человеческом посыле.
И я понимаю сегодня очень хорошо, что, если ты с любовью обращаешься к миру, если ты не осуждаешь, потому что мы все склонны осуждать… Мы видим, что жизнь очень сложна, она очень противоречива, и, естественно, сегодня мы видим много насилия, агрессии.
Мы видим совсем не то телевидение подчас, которое нам хочется видеть. Потому что нам хочется видеть добро, свет, нам хочется, чтоб нам рассказывали добрые сказки, чтоб у нас было хорошее кино, красивая музыка, красивые артисты, которые не перемывают друг другу кости, которые не занимаются сплетнями и какими-то… какой-то желтизной, а чтобы говорили нам о добре. В этом смысле советское телевидение было намного добрее и честнее по отношению к человеку.
Ведущая: Вам не кажется, что сегодня есть спрос на материал иного плана, поэтому это как раз демонстрируется?
Любовь Казарновская: Да, да, совершенно верно. И я могу, наверное, это даже Вам объяснить, почему. Потому что люди — знаете, во многом они без большой веры. Они совершают вещи, поскольку это принято.
Они… они ходят в церковь, они ставят свечки, они пишут записки, значит, молебные, они совершают какие-то требы, они пекут куличи, пасху делают и так далее, но глубоко эта вера в людях не сидит.
Они, скажем так, верят поверхностно. Они считают, что они могут выйти из храма, кого-то тут же обругать, пойти домой, поскандалить со своими ближними, а потом попросить у Бога прощения. Вот они себе представляют Бога только как карающую силу. Вот я попросил прощения — Господь меня простил.
Ведущая: История есть такая. Приезжает старушка в Оптину пустынь. Ее отправили к отцу Досифею. Ищет его — не знает, где, ну, с памятью проблемы. Видит какого-то монаха и говорит: «А где отец Фарисей?» — «Ну, обращайся к любому, не ошибешься». Вот это фарисейство — Вы чувствуете его, что оно есть в каждом человеке?
Любовь Казарновская: Да, да, да, да. Я чувствую. Не в каждом человеке, но я много вижу фарисейства, очень много фарисейства. Выполняются вот такие, знаете… Как бы люди не воцерковлены, а люди исполняют то, что принято, и то, что было модно. Последнее время верить стало модно.
И мы видим по телевидению, как демонстрируются службы, и… и туда приходят люди, которые, показывают камеры, абсолютно блуждают глазами во время службы. Они смотрят, кто еще пришел, в чем одеты, как они выглядят и так далее. Очень мало людей, которые стоят и слушают слово Божие, которые пришли именно потому, что им нужно прийти, они не могут не прийти.
И вот, если в людях много фарисейства, это фарисейство их и побуждает смотреть: «А вот почему бы мне не послушать про этого, чем он лу… лучше меня? Подумаешь, знаменитый артист или какой-то знаменитый человек, а он такой же человек, как я. Его… его мучают те же грехи и страсти, что и меня. А давай-ка я послушаю».
И есть на это спрос, есть спрос на эту желтизну. Это страшно. Вот я, например, когда что-то слышу, я переключаю канал, мне неинтересно. Когда мне рассказывают какие-то гадости про Петра Ильича Чайковского, про Моцарта, про Рахманинова и так далее, я не хочу это слушать, потому что я слышу другое.
Я слышу их музыку, я слышу их тексты, я знаю, про что эти люди, и с чем они жили. Мне это неинтересно, это не та сторона, которая меня будет волновать, и которую я буду обмусоливать, и восхищаться, так сказать, собой, какая я умная, и что вот я… я такая же грешница, как и он, великий. Нет, нет.
Есть люди, которые абсолютно вне поля обсуждения, и не нужно их обсуждать. Вообще эту всю сторону… для меня она не существует, я ее откидываю, мне она неинтересна. Я поэтому не залезаю в интернет, я не интересуюсь этими сплетнями, кто, с кем, чего и так далее, кто родил, кто уехал, у кого какие гонорары.
Ведущая: Но пишут же и во Вас наверняка.
Любовь Казарновская: Конечно, конечно.
Ведущая: Вы вообще в своей жизни завоевывали любовь, то есть Вам трудно это давалось?
Любовь Казарновская: Вы знаете, я об этом не думала. Я об этом не думала, потому что я пришла в театр, будучи студенткой Московской консерватории. Для меня театр — это было абсолютно святое. Меня не волновало… Многие мне говорили: «Тебя не волновала твоя зарплата, потому что у тебя папа генерал». Может быть, отчасти так, но я даже не спросила, сколько мне положат денег. Положили, там, какие-то копейки, меня это не волновало.
Я знала, что я на одном бутерброде в жизнь… в день могу прожить, но мне нужен театр, я его обожаю. И я готовила… Первая моя роль была Татьяна в «Евгении Онегине». Это спектакль раритетный, 1922 года, и который был перенесен на сцену театра Станиславского и Немировича-Данченко, самого Станиславского. И я купалась в этом.
Мама говорит: «Ты просто опьянена театром». Правда. И, знаете, вот, видимо, это опьянение мое театром, это желание быть в этой музыке, творить вообще, быть все время как-то в других энергиях, не… не вот, так сказать, грязь на улицах видеть, а лететь над землей, вот петь, творить, и, наверное, это публика видела.
Потому что уже с первых моих спектаклей у меня появились первые поклонники, которые писали мне письма в театр, которые делились впечатлениями от моих спектаклей, которые говорили: «А вот нам кажется, вот в этом спектакле у Вас не так вот сегодня получилось это. Вот, Любовь Юрьевна, поду… — уже тогда меня, в 25 лет, называли Любовь Юрьевна, — подумайте вот об этом.
Вот Ваша Мими — она должна очень отличаться от Вашей Татьяны или Иоланты. Вот придумайте ту интонацию, почувствуйте ее, какая Мими, в чем лиричность Мими отличается от лиричности Татьяны».
То есть у меня появились люди, которых не надо было завоевывать, которые сами пришли ко мне. То же самое сейчас у меня с учениками с моими, стажерами, которые ко мне приходят сами. Они, видимо, притягиваются по принципу притяжения одинаковыми энергиями.
Вот они во мне чувствуют то, что я им могу дать что-то такое, что им не могут дать другие, что это будет не просто ремесло или не просто обсуждение того, чтоб громко заорать ноту или что-то такое, а чтоб это было за… за той как бы частью музыки, какая есть энергия, которую я им могу понять… помочь понять.
Вот это, наверное, то, что есть во мне, и то, что, наверное… за что меня и полюбила какая-то часть публики. Конечно, есть часть публики, которая категорически не принимает, и им кажется, что это ерунда, и что вообще, подумаешь, там, она говорит о духовном. Вот надо, чтоб было громко, и, там, э!
Нет, такое искусство я не люблю, такое искусство не мое. Такое искусство не есть, по-моему, то, что есть творчество от слова «творец». Ведь творец этим гениям, про которых мы говорим, — и Моцарту, и Чайковскому, и Рахманинову, и Пушкину, и, я не знаю, Достоевскому, и Толстому — они услышали что-то такое, они услышали это божественное слово, которое прошло через них, и они это записали на бумагу.
Значит, нам надо, раз нам это подарено, уч… услышать и почувствовать то, что хотели передать нам они. И вот насколько мы туда проникаем, насколько мы влезаем, потому что музыка — это не то, что написано нотами, текст Пушкина — это не то, что записано черненькими буквами на белом листе бумаги.
Ведущая: Это всегда пауза.
Любовь Казарновская: Это «между».
Ведущая: «Между».
Любовь Казарновская: Это «между», это всегда «между».
Ведущая: Но все-таки человек, который увидел в Вас не только грандиозный талант, но и, безусловно, женщину, это Ваш верный супруг Роберт.
Любовь Казарновская: Да.
Ведущая: Я так понимаю, что в следующем году вы отмечаете 30-летие…
Любовь Казарновская: 30-летие.
Ведущая: …вашей совместной жизни.
Любовь Казарновская: Да.
Ведущая: И в начале нашего разговора Вы обмолвились, что он переходил из католичества в православие. Это была его инициатива? Как это получилось?
Любовь Казарновская: Наша с ним. Мы с ним это обсуждали, и мы интересовались этим вопросом, и нам сказал один наш такой духовник, священник. Он говорит, что для католиков это… для мужчин это «православное помазание» называется. Женщины, если из католичества в православие переходят, им надо перекрещиваться. У мужчин это православное помазание.
И вот мы совершили этот обряд, совершили накануне его дня рождения, и он у нас в православии Ермоген, потому что у него день рождения прямо в тезоименитство великого Патриарха, совершенно грандиозной личности, который спас, я бы тоже сказала, Россию в такое смутное время, Патриарх Ермоген.
И вот для Роберта это было так естественно, потому что он говорит: «Конечно, мы будем венчаться, и для меня очень важно, чтоб мы были в одной вере». Это правда.
Ведущая: А не было какого-то кризисного периода у него? Потому что все равно, когда ты переходишь в другую конфессию, меняется несколько мировоззрение, и в Церкви все-таки жизнь несколько иная, опять же, это и службы…
Любовь Казарновская: Да, это правда. Знаете, наверное, у него не было так явно это выражено. Я Вам скажу, почему. Он закончил Венский университет, славянское отделение. У него очень хороший русский язык был к моменту нашей встречи. Он стажировался в МГУ на филологическом факультете, и он работал для Советского Союза, он очень хорошо знает нашу культуру.
Он убил меня в первые наши встречи тем, что он прочитал пролог из «Евгения Онегина» наизусть, причем на хорошем русском языке. Для него наша культура, наша вера, наш язык, наши обычаи — она для него не чужая. Он с ними очень хорошо знаком. И он говорит: «Ты знаешь, какое я удовольствие получал, когда мы жили в этом корпусе Б для иностранцев в МГУ. И я часто заходил в русские церкви. Какие у вас теплые церкви!
У нас такие грандиозные соборы, где человек себя чувствует таким маленьким-маленьким, они красивые, они мощные. У вас такое тепло в церквях. Вот ты себя чувствуешь человеком, ты себя чувствуешь частью всего того, что нарисовано и написано на иконах. Ты такой же. Вот ты стоишь в ряд с прихожанами, с людьми, и эти потрясающие песнопения, эта теплота русских церквей, — он говорит, — она меня… Я потом даже скучал, — он сказал, — я уезжал вот в Вену, и я скучал».
Поэтому для него не было ломки, для него не было такого препятствия преодоления. И он ходил со мной на все службы. Мы могли быть в Москве, мы могли быть в Нью-Йорке, мы могли быть в Вене, в Париже и так далее, он ходил со мной всегда на все службы, причащался. Мы читали вместе замечательную церковную литературу, и потом, когда маленький у нас уже появился, мы читали Андрюше, то я, то Роберт.
То есть это для него был переход достаточно плавный. Я не могу сказать Вам честно, что он разлюбил свои соборы, все. Когда мы за рубежом, мы заходим. Мы заходим просто полюбоваться на эту красоту, все, но я чувствую, что вот душа его притягивается вместе со мной к нашей Церкви.
Ведущая: Вы же общаетесь с европейцами, Вы хорошо знаете…
Любовь Казарновская: Да, да.
Ведущая: В плане духовных ценностей они другие?
Любовь Казарновская: Вы знаете, наш круг, с которым общаемся мы, они очень на нас похожи, потому что для них тоже приоритет духа, приоритет веры, приоритет сотворчества вот с великими композиторами, либреттистами и так далее — для них это самое главное в жизни. Поэтому, в принципе, мы говорим на одном языке.
Есть какие-то вещи, которые я объясняю им. Вот, например, они говорят: «Вот почему вы такие, там, странные — русские? Вот что у вас за обычаи, почему такие вы, можете грызться и, там, где-то ругаться друг с другом, но, если наступает беда, вы просто включаетесь, все как один, и помогаете друг другу? У нас этого нет».
Я говорю: «Знаете, ребята, наверное, потому, что в нашей традиции, в нашей вере, в нашей литературе — там заложено очень большое понятие такое как сострадание.
Ведущая: Любовь и сострадание.
Любовь Казарновская: Да.
Ведущая: Так как наша программа называется «Слово», какое слово является камертоном Вашей жизни?
Любовь Казарновская: Конечно, любовь, конечно, творчество, конечно, опять же, сострадание и любовь к ближнему и, как Вам сказать, такое какое-то… невероятная совершенно признательность Господу Богу за то, что я родилась в этой стране.
Я благодарна за свою семью, за своих родителей, бабушек, дедушек, прабабушек, я благодарна за выбор профессии. Благодарность и признательность — это, наверное, главное, что меня как-то в этой жизни и держит, и дает мне все время крылья, и дает мне возможность проходить мимо каких-то неприятностей и их просто… «Ну, что, — сказать, — ну, что же, ну, завтра будет другой день, завтра все будет хорошо».
Ведущая: Любовь Юрьевна, мы благодарны Вам за Ваш талант, за то, что Вы были сегодня с нами и поделились этими историями удивительными, вдохновляющими, которые, я уверена, будут полезны каждому телезрителю, который был с нами. Спасибо Вам большое.
Любовь Казарновская: Спасибо Вам большое.
Ведущая: Вы смотрели программу «Слово». Увидимся на телеканале «Спас».