СЛОВО


Среди шума и суеты мы хотим услышать о главном. Слово.





Ведущая: Здравствуйте. Это программа «Слово» и я, Наталья Москвитина. И моя сегодняшняя гостья — удивительная, красивая, талантливейшая актриса Ольга Прокофьева. Ольга, здравствуйте.
Ольга Прокофьева: Здравствуйте, Наташа.
Ведущая: Ольга, Ваша героиня, которая известна всем, в каждом доме, это Жанна Аркадьевна — очень яркая женщина, такая женщина-огонь, женщина, на которую очень многие наши соотечественницы смотрят и думают, что где-то и в них такое есть. А вот какие Вам роли наиболее близки?
Ольга Прокофьева: Наиболее близки? Ну, это, наверное, такое скажу простое слово, но очень понятное — интересные роли. Есть неинтересные роли, есть женщины, которых я не играю. Я это слово употребляю, и по-другому я, извините, не могу сказать, но это слово литературное. Это вот такие немножечко вот похожие… грубое слово, но скажу, литературное — ублюдочные персонажи.
Есть такое литературное слово, это когда невозможно по драматургии даже оправдать этих женщин. Просто незатейливые сценаристы пишут такое как бы… оппонента главным героем, и, не разбираясь в каких-то порой его недостатках, почему так, что случилось с его жизнью, что так человек по этой жизни идет, и только желает всем зла, и свою жизнь тратит именно на то, чтобы нести это и творить зло.
И я не нахожу, почему, где так его сломала жизнь, чтобы он так себя вел. И к концу сценария тоже не нахожу ему оправдания, и я от таких ролей отказываюсь, потому что это или… как сказать… сценарист совершенно не поработал над персонажем, поэтому мне это неинтересно.
А какие интересны роли? Все остальные. Отрицательные тоже очень интересны. Как ни странно, у отрицательных персонажей больше палитра. Да, его кидает в какие-то такие не очень положительные черты характера, в снобизм, в какие-то там… в высокомерие, во что-то еще как бы, что считается, в общем-то, со знаком минус. Но всегда можно найти, где этот человек заплачет, где он раним, еще какие-то его положительные черты.
И тогда диапазон как для актрисы очень большой, и это интересно всегда играть. Потому что, когда более положительный персонаж выписан, ему как бы невозможно как-то более гневаться, чем положено положительному персонажу.
Ведущая: Он, получается, более плоский, да, вот поэтому?
Ольга Прокофьева: Ну, я не хочу сказать, что плоский совсем персонаж. Можно его раскрасить по-разному, но в любом случае я все люблю роли играть. Я никогда не отказываюсь и от отрицательных, потому что, если я вижу, почему случилось с этим человеком, и что… какой пинок дала ему жизнь, откуда потом появились крылья, чтобы что-то в этой жизни поменять.
И я люблю такие роли, потому что тогда, если зритель за этим наблюдает, он делает свои выводы, и что-то ему понятно и интересно.
Ведущая: Женщина должна быть слабой, но говорят же, что женщина владеет мягкой силой. Да? Может она быть сильной?
Ольга Прокофьева: Да, конечно. Я не скажу, что она должна быть и такой, и такой — и слабой, и в то же время сильной, но в природе же наблюдаешь за материнскими инстинктивными проявлениями животных.
Это же просто… это что-то нечто. От этого невозможно оторваться, когда птица защищает свое гнездо, или не подпускаем мать к своим, там, я не знаю, утятам, или тигрица к своим детям. Это же просто от этого глаз не оторвать, потому что это сильнейшее проявление, и я думаю, что оно присуще и человеку, женщине.
Ведущая: Ну, а есть что-то такое, что абсолютно непозволительно женщине?
Ольга Прокофьева: Не любить своих детей. Это первое, да.
Ведущая: Вот вообще не любить — вот это разве вот… Женщинам где-то в подкорке записано уже любить. Вот бывают такие женщины, которые вообще не умеют это делать?
Ольга Прокофьева: Ну, любить, скажем так, если Вы имеете мужчину, то это чувство — оно не от нас зависит. Это даже у одного моего персонажа в фильме «Ненормальная», у моей героини, даже был такой монолог большой, когда она была влюблена в персонажа, а он в нее нет.
И когда она решила ему это все сказать, ее монолог заканчивался именно так. Она говорила: «Я люблю Вас, я Вас очень люблю, сильно, глубоко, страстно, только подскажите, что же мне делать с этой любовью к Вам. Ну, пожалуйста, подскажите. И Вы не виноваты, Вы совершенно не виноваты, что с Вами это не произошло. Любви не вымолить, ее посылает Бог».
Поэтому вот это чувство как раз я совершенно отношу к Божиему, к Божиему дару, потому что это… и желаю всем это чувство испытать всегда, когда есть возможность его пожелать, потому что это не заставить себя, это что-то свыше нас. Когда тебя посещает это чувство, ты берешь чемоданы и совершенно меняешь полушария. Можешь жить в другом полушарии только потому, что тебя посетило это чувство.
Оно неуправляемо нами, если оно настоящее, и действительно это любовь. Поэтому я очень жалею людей, которых это чувство не посещает, по отношению женщины к мужчине и мужчины к женщине.
А что непозволительно женщине? Это вот именно не любить своих детей. Вот это непозволительно. Я посещаю детские дома, и сейчас один — даже немножечко дружу с ним, курирую чуть-чуть, чтобы не хвастаться, вот. Но там детей, как ни странно, больше все остается с родителями. То есть они не сироты, у них есть родители, но их все равно сдают в детский дом. Вот это…
Ведущая: То есть они как бы на попечении остаются, родители могут прийти.
Ольга Прокофьева: Да-да-да. Ну, как бы неблагополучные семьи или по финансовым соображениям, там, как-то мать пишет заявление, что у нее, там, уже четверо детей, пятого она уже не может содержать, поэтому просит…
Ведущая: Оля, вот как это? Получается, что любовь у них все-таки осталась, у этих матерей, просто они не могут, не справляются с условиями, не справляются с собой, какие-то социальные случаи, но любовь все равно в сердце у матери остается?
Ольга Прокофьева: Не знаю. Я не общалась с этими матерьми. И я все равно не понимаю, как это можно. Все равно можно найти какую-то любую возможность. Ну, во-первых, нужно, конечно, подумать, я понимаю, что это тоже, ну, слава Богу, XXI век, можно все-таки подумать, заводить пятого ребенка или нет. Хотя Господь тоже очень многим женщинам не дает даже такого дара.
И я знаю, что сейчас XXI век, это очень мучительно — даже иногда зачать ребенка. Это не так просто, и многие женщины лечатся и молятся об этом. А кому-то Господь посылает и четвертого, и пятого, и шестого, значит… даже не знаю, надо ли это искусственно остановить.
Хотя на планете есть такая страна как Китай, там по закону действительно не разрешают иметь большое количество детей, потому что нет возможности их выращивать. Наверное, все-таки надо останавливаться.
Ведущая: Оля, Вы сказали про то, что может захватить удивительное чувство любовь, и ты берешь чемоданы и меняешь местожительство навсегда. А у Вас так было?
Ольга Прокофьева: До чемодана не было, но, да, это чувство меня несколько раз посещало, очень действительно сильное, глубокое. И многие изменения проходили в моей жизни, и некоторые очень мучительно, потому что это были несвободные мужчины, вот. И я, конечно, его в себе душила, и действительно есть такое великое лекарство как время, оно помогает вылечиваться.
Ведущая: Но это прямо настоящее испытание, искушение.
Ольга Прокофьева: Да-да-да.
Ведущая: И большая внутренняя борьба, и сила должна быть. Вот на это нужна  женская сила.
Ольга Прокофьева: Да, наверное. А кто-то считает, что жизнь одна, и не надо этому чувству сопротивляться. Надо за него бороться до конца, но только средства борьбы — они разные. Нельзя наступать на руки, на ноги, на сердце других людей, кто… кого окружают эти люди. Вот тут уже надо точно иметь холодный, наверное, мозг рядом с горячим сердцем.
Ведущая: Ну, если посмотреть Вашу родословную, то можно увидеть, что у Вас со стороны матери очень сильный такой род, да? Это род купцов, вот, наверное, оттуда и пошли вот такие сильные какие-то корни, не знаю, женские.
Ольга Прокофьева: Неизвестно, да, один, может, человечек быть в роду, который… вдруг его именно гены попадают к тебе, необязательно ко всему роду. Да, единственно, мама говорила: «Девочки, если у вас родится красный… красный-красный, рыжий-рыжий ребенок, то не пугайтесь, все в порядке, это все… Как бы это просто ваш прапрапрадед был огненно рыжим. Вот.
Но не родились у нас огненно рыжие дети с сестрой. Но, как в гениальном фильме у Марка Анатольевича Захарова «Обыкновенное чудо», где действительно Леонов говорил, ну, это, не знаю, когда он, там, выливал чернильницу на голову, говорил: «Это какая-то моя прабабка проснулась. Я вообще добрый, а это деспотические черты в эту минуту — это не я, это какая-то прабабушка».
Так что, какая прабабушка во мне живет, иногда вылезает, но я люблю цитировать этот фильм, когда что-то такое, я это… Я говорю: «Ой, нет, это не я. Подождите, это не я. Сейчас это кто-то вылез из меня, наверное, с моего, как сказать, родословного дерева спустился», — поэтому я вот иногда на эту тему шучу. Да, да.
А по папиной линии как раз у меня был дедушка священник. Он был священником, но я его совершенно не знаю. Он ушел на фронт и погиб в первые же дни, поэтому я ничего о дедушке… очень много не знаю. Бабушка как-то очень… ну, мы были маленькие, сильно этим не интересовались. А сейчас большое желание, но уже нет бабушки, кого можно расспросить о этой линии служителей Церкви.
Ведущая: Ну, вот интересно, часто же говорят, что, если я роду был священник, то, возможно, он святой, он молится, вот. Все-таки, я не знаю, какие-то интуитивные чувства есть, Вы молитесь за него?
Ольга Прокофьева: Простите. Много. Вообще с годами очень прислушиваешься к себе. Если по молодости, по максимализму какие-то знаки очень много пропускаешь, то сейчас они просто вот на тебя так сыпятся. Конечно, очень боищься впасть в какую-то зависимость от них, но очень какие-то подсказки сейчас мощные существуют в моей жизни. И я их считываю, мне они нравятся, я все время кого-то благодарю, я не знаю, Господа ли Бога.
Я, поскольку нецерковный человек, просто верующий, поэтому… как сказать… Я стараюсь аккуратно на эти темы говорить, потому что очень много на эту тему рассуждать — надо очень много знать. Я в этом плане не очень образованный человек.
Я могу и причаститься, я какие-то храмы знаю, я знаю молитву одну-две, но вот, к сожалению, где-то, может быть, какая-то страница еще не открыта в моей биографии. Вот. Но я точно знаю, что с нами кто-то… нас все время иногда под… под локоть под… нас поддерживает, кто-то иногда дает пинок хороший.
Я знаю, что не все на этой планете происходит и зависит от человека. Даже… сейчас боюсь кому-то принадлежащие, кстати, слова, что, действительно, когда у нас экстремальная ситуация, или вдруг какая-то болячка на нас спускается, мы сразу, первое, к кому-то обращаемся: «Господи, ну, не сейчас, пожалуйста. Ну, можно потом?» — и так далее, и так далее.
И, конечно, большое потрясение еще очень, в интернете это есть, когда Володин говорил, когда вот они мальчишками в окопах лежали, писатель наш, драматург, и он, каждый раз, идя в атаку, говорил: «Господи, пожалуйста, ну только не сегодня. Я понимаю, что такая война, что столько гибнет моих ребят, друзей, Господи, ну только не сегодня».
Он говорит: «Каждый день я шел с этим в бой, и я единственный», — я не помню, взвод у них был или рота, и он единственный выжил из мальчишек этих молодых. И он тогда вспоминал свои слова, он же просил Господа, и потом он понял, что это Господь ему… оставил его в живых.
И он говорит: «Я просто после этого не имею права на этой земле быть несчастливым, просто вообще-то на что-то роптать, вообще просыпаться, и мне что-то, там… Я не знаю, сегодня у меня нет молока или что-то это. Я, — говорит, — вот это мне помогло на всю жизнь, жить с этим чувством, что Господь оставил мне жизнь.
Я Его просил, и я не имею права жить и не быть счастливым. Я счастлив. У меня руки, ноги — все шевелится. Я не имею права вообще… вообще-то на что-то жаловаться».
Ведущая: Ну, вот когда война, или когда какие-то трагедии, мы очень часто приходим к Богу. Но наивысшая степень любви к Богу, когда ты счастлив, беспредельно счастлив, и вот этой любовью, вот таким внутренним… внутренней наполненностью, гармонией хочется поделиться. Ты идешь в храм и говоришь: «Господи, спасибо Тебе, что я есть вообще». Вот так вот у Вас было?
Ольга Прокофьева: Да. Я пугаюсь. Я… Когда вот у меня прямо… как-то вдруг я… вдруг чувствую опять это на каком-то таком даже физиологическом уровне, что вот мне сейчас какое-то счастье, даже в какой-то момент кажется, что его можно, как у Гете в «Фаусте», потрогать и на вкус попробовать.
Вот иногда бывает такое ощущение, что я вот сейчас могу это счастье даже потрогать и на вкус его попробовать. Но в этот момент, как раз по «Фаусту», мне становится страшно, что, когда можно к нему потянуться и умереть. Вот. Поэтому очень смешно, да, как одна… один персонаж мой в пьесе Арбузова говорит: «Это, значит, что такое получается, если человек найдет свое счастье, тут ему и конец?»
Там одна старушка пересказывает, значит, «Фауста» Гете. То есть вот очень страшно… Вот мне почему-то в этот момент становится немножко некомфортно, когда я вдруг чувствую, даже физиоло… физиологически, что я в этот момент какая-то счастливая. Потому что мне кажется, что это бесконечная ступенька куда-то вверх, и мне хочется прожить эту жизнь и именно идти все время к счастью.
Но вот как-то я однажды подумала, знаете, что мне хочется, потому что об этом тоже надо говорить и это (…) (14:38), мне хочется умереть влюбленной. Мне хочется, чтоб вот сколько… в каком бы я возрасте ни закончила этот земной путь, мне хочется, чтоб я в этот момент была влюблена. Вот у меня такое есть… просьба к кому-то, чтобы вот… вот в этот момент я почему-то была бы в кого-то влюблена, и вот в этом состоянии перейти во что-то другое.
Ведущая: Но ведь это очень похоже на любовь к Богу, очень похоже. Вот как человек, когда находит Бога, он все время влюблен, он все время ищет вот этого вот — именно быть в отношениях с Богом не как раб, не как наемник, а именно как ребенок.
Как вот ты чувствуешь какую-то невероятную связь со своим Небесным Отцом, и ты все время, ну, скорее, даже боишься Его обидеть своим грехом. Вот это вот, может быть, и есть какой-то вот сейчас поиск такой, чтобы дойти до конца, взяться за руку?
Ольга Прокофьева: Вы знаете, как? Ваша передача — она вот безумно к душе хороша, но очень боишься перейти на какой-то очень… какой-то… себе какой-то панегирик, вот. Поэтому очень как-то хочется с Вами об этом поговорить, но в то же время не хочется какие-то дифирамбы себе петь, потому что я… я даже в мыслях вот уже на каком-то своем возрастном витке, я даже в мыслях стараюсь не грешить, о чем-то плохом подумать. Так что вот это высшее проявление, когда даже в мыслях себе не позволяешь что-то… это…
Я это знаю, и я, если честно, себя все время… ну, уже реже, потому что как-то я… Ну, вот мне нравится так существовать, потому что уже с каким-то возрастом понимаешь, что да некогда. Некогда ссориться, некогда вообще гневаться, тратить дни, там, по три дня с кем-то не разговаривать, если вдруг поссориться. Уже жалко эти три дня, жалко пять дней, и я, если честно, уже вот через эту призму смотрю на эту жизнь.
Мне очень нравится это, к Богу ли это дорога, извините за, может быть, как бы вот какие-то мои сомнения, к чему-то еще, но это вот какая-то дорога, как правильно Вы сказали, кто-то чуть-чуть под локоток подсказывает ее. И я… вот в это я очень верю, что все равно кто-то вот рядом. Очень верю в ангела, потому что вот интуитивно, не знаю, мне так нравится, значит, опять кто-то посылает этот момент радости в этот момент.
Ведущая: Ваш особый мир и Ваш особый путь. Вы так красиво описали, как Вы все время куда-то движетесь, Вы точно не стоите на месте. Вот откуда это? Может быть, родители в детстве научили не стоять на месте?
Ольга Прокофьева: Знаете, как, родители были трудоголиками. Папы давно нет, а мама живет, 80 лет мы ей отпраздновали, сумасшедший трудоголик. Вот я… как сказать… когда у меня кто-то начинает ныть из подруг, я говорю: «Иди налей тазик, возьми все свои, там, кофточки, которые ручной стирки требуют, и постирай. Ты… вот после этого ты просто абсолютно… как сказать… у тебя уйдут эти…»
И мне… я тоже так вот через трудотерапию, очень много хороших мыслей приходит, и тоже я как-то в один прекрасный момент это поняла, и мне очень нравится это. А именно, труд, действительно, как Вы сказали, Наташа, мне привили родители, мама, которая всю жизнь трудилась.
Я очень много умею, я много очень мужских дел умею делать, но, когда рядом мужчина, я этим не занимаюсь, но вообще-то я могу очень много из мужских дел дома переделать. Мне это нравится, я этого не стесняюсь, и поэтому меня это всегда спасает.
Вот, наверное, это было заложено, а через это приходят какие-то мысли. Мне не зазорно, я надеваю перчатки, и я иду, мою всю лестничную клетку, могу всем четырем соседям помыть их коврики. Почему-то мне по пути это совершенно нетрудно.
Ведущая: А на кого Вы похожи — на маму или на папу?
Ольга Прокофьева: Внешне я в папину родню. Я очень похожа на папину сестру, на мою тетю, а по характеру, уже по всему, ну, потому, что девочка, наверное, поэтому, конечно, больше всего чего-то маминого. Хотя я, смотря старые фотографии, я вижу, как папа больше дурачился на фотографиях, какие-то то усы, то кепка, и он, значит, там, что-то позирует смешно.
Может быть, какой-то маленький актерский какой-то ген был, может быть, в его характере, потому что дурачиться и лицедействовать — это было больше в его. Мама была более такая, может быть, мудрая, трудоголик, может, больше некогда, а папа — вот видела на фотографиях такой его кураж. Ну, наверное, вот что-то такое — вот это от него.
Ведущая: Ну, кураж — это больше все-таки такое… ну, какой-то Ваш талант, да, вот он передался от папы.
Ольга Прокофьева: Может быть.
Ведущая: Да, и Вы его взрастили. А вот такого нутряного, женского, маминого — чего в Вас много?
Ольга Прокофьева: Это, конечно, патологическая любовь ее к нам, сейчас патологическая любовь к внукам, вот. Поэтому вот это очень от нее много. Я почему-то… Меня сейчас просто это сбивает, когда вдруг кто-то, там, или бабушка говорит: «Да ну, этот внук, я не знаю, куда он вообще пойдет, ничего он не умеет. Квартиру? Да нет. А почему? Пусть родители». И вот какие-то такие рассуждения — вот для меня они уже непонятны.
Для меня дети, особенно, если еще свои дети, племянница, там, родная, для меня это вообще табу. Я все отдам, мне не существует какого-то… что-то не это… Вот что-то, если им надо, то я с шашкой наголо пойду и все сделаю, чтоб они были счастливы, чтоб им не было больно, или что-то в этом духе. То есть для меня это не обсуждаемый вопрос.
Вот это, наверное, привила она мне, потому что вот я даже не понимаю, как можно рассуждать, что, ай, да сын, там, это, да не знаю, с невесткой… Сейчас вот мой сын встречается с девушкой. Если я люблю своего сына, я уже не могу не любить его девушку, потому что любит он ее, он. Вот для меня такая логика по жизни, не знаю.
Ведущая: Но ведь это сложно. А вдруг она вот под ваши параметры не подходит? Как это — полюбить ту, которая, ну, не очень… не очень в Ваш формат вписывается?
Ольга Прокофьева: Завернуть в свой кокон добра — это такая смешная у меня формулировка, не совсем моя, но я ее перехватила с удовольствием из чужих уст. Завернуть в кокон добра — и заворачивается, да. Или вот еще одна актриса в одном…
Ведущая: Заверните мне.
Ольга Прокофьева: …хорошем, да, интервью сказала, она говорит: «А как… как это? Уже давно, — говорит, — мне уже много лет, я уже не хочу по-другому жить, — опять не моя фраза, но я просто ее подхватила, — я уже хочу, — говорит, — вокруг себя осветлять пространство», — сказала она. По-моему, это была Людмила Полякова, если я не ошибаюсь, актриса, и я просто аж подпрыгнула на сло… на стуле.
Вот как уже человек живет с ощущением «хочу»? «Да нет, я это нет, я нет. Да что Вы? Я, там, пошла то-то…» Мне уже так много, я хочу вокруг себя осветлять пространство. Мне так это понравилось, так что давайте жить и осветлять вокруг себя пространство.
Не знаю, я, наверное, бываю разной, но эта ваша преда… передача очень так располагает к таким беседам и каким-то, наверное, своим вещам, которые стараешься не говорить, чтоб это не выглядело хвастовством каким-то и так далее. Потому что я все равно уверена, что добро надо делать тихо как-то.
Но, с другой стороны, и сейчас говорю при этом, при этом сомневаюсь, потому что, если бы Чулпан Хаматова не кричала на весь мир бы, что так надо широко помогать детям, может быть, бы не было уже таких отстроенных корпусов.
Я тихо помогаю, ну, она вот такая, моя кучка маленькая добра, а вот она кричит о своем добре, и зато проекты настолько больше, шире. И я понимаю, что иногда о добре… И делать добро нужно, и покрикивая вокруг, что я делаю добро, поэтому присоединяйтесь.
Ведущая: Оль, ну, главный проект — это все-таки сын, и он вырос, и он уже не ребенок. Вот что выросло? Смогли воспитать то, что хотели?
Ольга Прокофьева: Почему задумалась? Потому что еще то, что я вырастила, наверное, Вы знаете, что-то уже в нем происходит, уже… уже заложенное. То есть он даже что-то делает уже не… не сознательно, а уже то, что увидел у мамы, и так поступает.
Конечно, он мальчик. Мне было трудно, поскольку… но все равно, как говорят, разные полушария, да? Женское полушарие — оно отвечает за одно, у мужчин — за другое. Я иногда подавляла его своей логикой женской и где-то перебарщивала. Но это были периоды, может быть, вот эти вот 16-17-ти, когда такой дух противоречия сумасшедший, когда на все: «А, нет. А, нет».
Ну, это все проходили, главное, я говорю, с каким, опять же, настроением этот пройти период. И тут, конечно, иногда додавливала я своей женской логикой и понимала, что это порой было неправильно. Поэтому, когда я это поняла, вот, я уже отпустила ситуацию.
Спасибо маме, ее мудрым советам, она мне помогла. Но сейчас уже такая ситуация отпущена, но я вижу, как что-то он уже делает или говорит так, как я. И он уже даже не понимает, что он сейчас это принял решение. Оно вот… он по-другому не может, потому что в его семье было так.
Как я смеюсь иногда со своим другом одним. Он говорит: «Я все время сидел за столом, и все время любил вот так мять скатерть. А, поскольку у моей мамы красивая всегда была вышитая скатерть, она все время мне вот так по ручке давала, потому что не надо мять очень красивую вышитую скатерть. Так что ты думаешь? Я, — говорит, — сейчас вот сидит мой сын, мнет эту скатерть, и я, значит, его уже по этой руке… То есть я, — говорит, — уже не осознаю это. Но вот это вот… Тогда, — говорит, — меня это очень раздражало, Господи, чего мама так меня это, а сейчас я уже подс…»
Ну, это такой маленький, скажем, пример. Вот что вот он сейчас делает, и на какой-то вопрос отвечает, или поясняет именно моими словами — это потому, что личный был пример. И меня очень радует, что что-то вот — оно само там посеялось, вот. Я знаю, что он вот что-то вот это никогда уже не сделает, я вижу просто вот, у него нет логики.
Ну, иногда, конечно, я, как сказать… иногда все равно сейчас поднапоминаю, что вот иногда они в своих мыслях, все равно женщине нужно подхватить сумку почаще, здесь это помочь, здесь отрыть и так далее. Это очень, конечно…
Я так смотрю на молодых людей, и очень разделяется иногда, там… Идешь, и кто-то даже вот рядом, и понимаешь, а ты с этой сумкой идешь. А кто-то даже не думает, просто сразу у тебя выхватывает ее из рук, и я сразу думаю о маме этого мальчика, потому что я знаю, что это… это та капля, которая выточила камень, что вот он уже интуитивно у женщины подхватывает эту сумку, интуитивно предлагает какие-то услуги по… там, поухаживать, снять пальто или что-то в этом духе. Или пропустить в дверь — никогда первый не побежит.
Вот поэтому вот эти зернышки какие-то посажены, поэтому, нет-нет, чему-то я очень довольна, и его стремление сейчас быть самостоятельным самому зарабатывать деньги — оно тоже в нем почему-то очень сильно заложено. И я очень рада, что к своим 25 годам он самостоятельно уже от меня финансово не зависит.
Хотя я была бы готова помогать, потому что были времена, когда я служила в совершенно бюджетном театре, в нем и служу, зарплата всегда там была маленькая, мы зарабатывали, только благодаря кино, еще каким-то проектам, и мама, конечно, периодически чуть-чуть мне помогала. Я ей благодарна за это пожизненно.
Я всегда ей говорила: «Мама, я не смогу тебе отдать», — «32-го, 32-го числа отдашь». И вот, и сейчас, когда, там, ей чиню забор на даче, она говорит: «Оля, но это же дорого», — я говорю: «Отдашь 32-го». А, я говорю… Нет, нет, я не так говорю: «Мам, сейчас 32-е, я отдаю долги».
Ведущая: Да, поразительно. Но чувство юмора, конечно, от мамы.
Ольга Прокофьева: Ну, наверное. Ну, как-то вот да. Так что сын тоже: «Мам», — я говорю: «32-го отдашь».
Ведущая: Ну, 25 лет, в общем, сын вырос. А приходит ли он обратно в материнский дом за советом?
Ольга Прокофьева: Ну, это не впрямую получается, это не впрямую, но о чем-то мы советуем. Я интуитивно чувствую, что какую-то ситуацию, которую надо просто проговорить, вот. Потому что вот мне тоже нравится очень выражение.
Мы как-то репетировали с Леонидом Ефимовичем Хейфицем и что-то такое обсуждали, он какую-то рассказывал ситуацию. У него была учительница — Мария Осиповна Кнебель. И он как-то говорит: «Я что-то ходил, страдал, что-то у меня было». Она сказала: «Ленечка, почему ты такой хмурый?» Он говорит: «Мария Осиповна, вот то-то, то-то». Она говорит: «Если есть проблема, надо сесть и поговорить, Ленечка». И я сейчас тоже сыну говорю: «Саша, есть проблема? Сядем, поговорим».
Ведущая: Ну, а Вы к кому идете за советом — к маме или к сыну?
Ольга Прокофьева: Смотря, за каким. С Сашей я очень много советуюсь по каким-то делам. Действительно мне этот совет нужен, потому что он бывает совершенно неожиданным, и я очень рада, что я спросила его об этом.
А мамочка — вообще просто сейчас такой у нее виток в жизни, что я могу просто вот… Просто вот у нее, там, если она рассказывает об огороде, о как… что она, там, по телевизору смотрит, как она относится… что происходит в стране, как она интуитивно чувствует, что сейчас у власти тот человек, который именно нужен этой стране, как она тонко видит ходы эти, по которым существует наше общество.
Я просто вот сижу и слушаю эти монологи. Все-таки Господь, кому дает доживать до таких лет, это какая-то просто мудрость, я не знаю, какая. Она, может быть, просто вот говорит, говорит об огороде, что-то это, и вдруг одна такая фраза — просто для меня какое-то вот просто просветление, как будто я у… на… в гостях у какого-то … не в гостях — на сеансе у… у пси… пси… психиатра, психо… не знаю… терапевта.
Вот мне очень нравится просто сидеть и бесконечно слушать, поэтому я могу даже что-то не спрашивать, а из ее слов вдруг находить себе ответ на что-то.
Ведущая: Ну, вот всегда так было, или были какие-то разные периоды?
Ольга Прокофьева: Конечно, не всегда, конечно.
Ведущая: Было с мамой сложно?
Ольга Прокофьева: Да, наверное, когда было амбиций побольше. Я так рада, что с какими-то возрастными витками они как-то сами, как ракушки, от тебя старые отпадают. И ты: «О! Еще одна амбиция. Как хорошо». Дальше идешь, этих амбиций все меньше, меньше, меньше, меньше, и поэтому уже по-другому смотришь на мир, на взрослых людей, на матерей по-другому смотришь.
Потому что уже ни на чем не нужно ни утверждаться, ни самой кому-то доказывать, что кто-то чуть-чуть в этом вопросе неправ, потому что чуть-чуть он мельче на него смотрит, значит, ты чуть умнее. Боже упаси, никогда уже никому ничего не доказываю и не самоутверждаюсь ни на одном человеке.
Ведущая: А были какие-то поступки в жизни, и вот сейчас смотрите назад, и, ну, жалко, что ли, страшно, что это сделали? Жалеешь об этом.
Ольга Прокофьева: Да, есть такие. Но есть, которых… даже я с Вами не могу об этом говорить. Они болезненны до сих пор, вот. Ну, о которых могу сказать… Наверное, бы я все-таки, если б была такая моя судьба, по-другому распорядилась, моя жизненная ситуация, может быть, где-то бы ума побольше хватило, я бы, конечно, может быть, родила больше детей. Конечно, мне кажется, что, если Господь бы давал, то, мне кажется…
Вот я вижу большие семьи, и мне это нравится. Я вижу, что им сложнее, но у моих знакомых, у которых по трое, двое, четверо детей, мне очень нравятся такие семьи, я с ними дружу, и вот об этом, наверное, я жалею.
Но у меня не сложилась такая ситуация, у меня были тяжелые роды, поэтому мне было это очень страшно — пройти еще раз этот путь, и, может быть, не было рядом человека, который бы вот меня так погладил по голове, чтобы мне не было так страшно. И поэтому я сама со своими комплексами и страхами тогда не справилась, а сейчас могу только об этом жалеть.
Ведущая: Но зато перед Вашими глазами есть сын. Вы бы хотели, чтоб у него была большая семья?
Ольга Прокофьева: Да, да.
Ведущая: Ваша мечта вот на… на нынешний момент? Наверняка Ваша мечта с возрастом менялясь. Какая-то была в детстве. Какая?
Ольга Прокофьева: В детстве мечта — быть артисткой, наверное, это сильное чувство.
Ведущая: Она исполнилась.
Ольга Прокофьева: Да, такая мечта…
Ведущая: Когда подросли, какая была мечта?
Ольга Прокофьева: Когда подросла… Ну, наверное, они такие, мечты, как бы…
Ведущая: Промежуточные.
Ольга Прокофьева: Ну, да, конечно. Как бы всегда стараешься… как сказать,… Если так уж, читая книжки, а мы всякие почитывали, хочется же быть счастливым сегодня, сейчас, да, как бы это правильно, поэтому какие-то мечты строишь не так далеко, может быть, на следующий год.
Как на Новый год загадываешь желание под куранты, вот такой план вот существует, дальше что-то загадываешь. Поэтому что-то из них сбывается, что-то опять отваливается как ненужное. Какая-то глобальная, большая мечта…
Ведущая: Вот сейчас какая мечта?
Ольга Прокофьева: Сейчас какая мечта? Это, наверное, вот она такая, ну, может быть, для Вас покажется размытой, но это именно, когда вот вокруг… вокруг вот это светлое пространство, да, воспользуемся словами актрисы. Светлое пространство — то есть у сестры с племянницей все хорошо, у сына хорошо, у мамочки, там, все хорошо.
Вот когда вот эти мои зоны, почему-то я уже иногда чувствую себя в каких-то вещах ответственной, и вот когда я чувствую, так, здесь так, так, здесь вот вокруг все хорошо, и вот эта, наверное, мечта, чтоб просыпаться, или так было, чтоб у всех все было хорошо.
Потому что был период, когда мама целый год очень тяжело болела, и выкарабкаться из этого было очень тяжело, вот тогда очень рушились все какие-то смешные планы, какие-то, там… Строишь план, думаешь, какой это план? Вот главный твой план на этой планете — чтобы вытащить человечка из этого состояния. Поэтому вот все очень относительно.
Ведущая: Но вот это вот желание удержать вот эту зону ответственности идеально чистой, да, идеально какой-то светлой, светлой, да — это желание же практически недостижимо без… без молитвы. Потому что Вы не можете удержать… никто не может удержать это, ну, не знаю, силой мысли, да? Мы все молимся. Вот о чем Вы молитесь каждый день?
Ольга Прокофьева: Ну, я, может быть, не читаю молитву церковную, да, она может быть сочиненная мною, вот. Конечно, я вот молюсь за это, чтобы ничего не случилось. Вообще самые две, конечно, страшные вещи на земле — это война и нищета. Вот для меня больше страшней… я думаю, ну, что еще может быть на планете страшней? Война и нищета, ну, болезни — ну, это третье, наверное. Вот.
Поэтому, конечно, я ужасно понимаю, где я живу. Конечно, в Москве, что меня может это… в смысле, у нас такая зона, более безопасная, вот. Но вообще страшно, когда где-то что-то… рвутся бомбы, что-то это… И включаешь телевизор, и, не дай Бог, если что-то, сразу на тебя эта сваливается информация, конечно, очень хочешь, чтоб побыстрей вот этого на земле вообще было поменьше.
Я всегда успеваю с курантами и это обязательно загадать. Вот это очень хочется, конечно, чтоб, не дай Бог, кто-то с голоду на этой земле умирал. Это, конечно, тоже нищета, это очень большое горе.
Поэтому молитвы какие? Ну, может быть, вот из глобальных что-то такое, а все остальное, конечно же, вот что-то вокруг, чтобы ничего не случилось, чтобы все получилось. Ну, они вот какие-то такие, может быть, очень небольшие, скажем так. Но именно, когда вот тут начинается сбой, все остальное не имеет никакого значения.
Ведущая: Спасибо большое за этот диалог. Вы, как настоящая истинная женщина, конечно же, молитесь о мире во всем мире, о том, чтобы была любовь, был рядом свет.
Ольга Прокофьева: Да, да. Если это не высокопарно, Наташа, извините, перебиваю Вас, да, если это не очень пафосно, да, я думаю об этом. Я хочу, чтобы… ну, потому, что я еще и актриса, и мы берем драматургию очень сильную, и об этом со сцены говорим.
И вот у меня недавно была премьера «Все мои сыновья», именно об этом Миллера пьеса. И вот это все прожить, когда ребенок не вернулся, и он пропал без вести, и с этим невозможно смириться. И вот совершенно недавно была передача, опять эти матери — они сидят, тоже говорят: «Нет, ну, а как, если нет могилы, почему он мертв?» — а уже прошло 15 лет, 20, и оторваться от этого невозможно. Да, это все большие другие темы, извините, что… как сказать… об этом вспомнила.
Ведущая: Спасибо большое за этот диалог, за эту глубину. И с нами была Ольга Прокофьева — актриса, которая сказала удивительную вещь. Сегодня она хочет умереть и в этот момент быть абсолютно соединенной с Богом, и быть влюбленной в эту жизнь.
С вами была программа «Слово» и я, Наталья Москвитина. Храни вас Бог.